Из Неаполя в Антверпен

Леоне сидел за рулем неловко, как будто вел не автомобиль, а управлял живым существом, которое неохотно подчинялось его командам. Ладони сжимали руль слишком сильно — до выступающих на запястьях вен. Нога на педали газа дрожала едва заметно, но Леоне не позволял себе сбавить ход. Машина слушалась, ревела, и все же за этим гулом послушного мотора прятался тревожный зубовный скрежет: стоит расслабиться — и контроль потерян. Дорога была ровной, широкая полоса одностороннего движения уходила вперед, распластанная под утренним небом. За окнами мелькали одинаковые кварталы: сероватые дома под сдачу, с облупленной краской на балконах; низкие белые заборчики; узкие тротуары, обложенные бетонными плитами, где зеленели клумбы и выстреженные кустарники. Все это выглядело предельно знакомым. Спереди обозначался пешеходный переход. Белые полустертые полосы были едва видны на асфальте. Леоне заметил группу подростков, шагающих неспешно, с нагруженными рюкзаками, набитыми учебниками и тетрадями. Дети болтали между собой, цеплялись за руки и смеялись, не подозревая о приближении машины. Леоне заранее сбавил скорость, плавно давя на тормоз. И вдруг — буквально в паре метров впереди, на дорогу выпрыгнула фигура. Девушка. Леоне вжал ногу в педаль тормоза до упора. Машина дернулась, шины взвизгнули и оставили след на асфальте. Тело по инерции метнулось вперед, и если бы не ремень, Леоне ударился бы лицом о руль. Позвонки в шее болезненно хрустнули, сердце заколотилось в груди, а страшный визг колес застрял в ушах. Она же сделала вид, будто ничего не произошло. Девушка продолжила идти и даже не оглянулась в сторону машины. Пышная, тяжелая копна белых волос, начесанных и уложенных по моде восьмидесятых, скрывала ее лицо. На плече болталась старая, под завязку забитая чем-то сумка из черной кожи с заклепками. Леоне процедил ругательство сквозь зубы, чувствуя, как резкий всплеск адреналина рвет его изнутри. Опустив окно, он высунулся и окликнул: — Эй! Никакого ответа. Никакой реакции. Она вообще ничего не слышит? Или слышит, но нарочно игнорирует? Школьница, очевидно решившая сегодня прогулять уроки, уходила прочь прямой и твердой походкой. А Леоне сжимал руль так, что захрустели суставы пальцев… Больно. Как будто прячешь в ладони раскаленный уголек. Леоне вздрогнул, когда его кожу и впрямь обожгло огнем. Он машинально отдернул руку от руля, встряхнул кистью, пытаясь избавиться от жжения, дунул прохладным воздухом. Но жар не утихал. Наоборот — кожа на его безымянном пальце начала распухать и краснеть прямо под тонким ободком кольца. Леоне уставился на собственную руку, не зная, что делать. Казалось, еще немного — и металл просто вплавится в плоть. Боль росла нестерпимо — до судорог в сухожилиях. Леоне попробовал снять кольцо — бесполезно. В отчаянии он потянулся к бутылке с водой, обычно стоящей в двери. Но там ее не оказалось. Лоб покрылся холодным потом. Леоне сжал кулак, пересиливая боль, но не смог нажать на педаль газа и тронуться. Так он не сможет вести машину. Нужно понять, в чем дело… Это нападение? Действие вражеского стенда? Леоне выглянул в окно, озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь странного. Та девушка. Она больше не шла. Стояла на обочине, совсем недалеко, у столба с выцветшей афишей. Сумка соскользнула с плеча, висела в руке. Белые волосы — тяжелым облаком вокруг головы. Она не поворачивалась, но… Леоне был уверен: слушает. Она ждет. И главное — Леоне вдруг ощутил уверенность: если он позовет ее — боль утихнет. Но позвать нужно правильно. По имени. Леоне приоткрыл губы, задыхаясь от жгучей боли, и едва слышно позвал. Не боясь потревожить дух.

***

Леоне не мог вспомнить, зачем пришел на станцию. Он вынырнул из мысленной темноты лишь когда спустился на перрон. Ему нужно было выпить кофе и выкурить сигарету, иначе скоро начнет болеть голова. Он стоял под высоким навесом, глядя на пустые платформы. Металлические полозья бликовали от утреннего света, будто их специально отполировали до зеркального блеска. Ветер шевелил смятые рекламные листовки и использованные билеты, валяющиеся под ногами. За перроном неподвижно застыла целая вереница электрических столбов, уходящая вдаль. Леоне прикрыл глаза от бледного солнца и шагнул ближе к табло, где светились зеленым квадратные цифры и буквы.

Поезд Неаполь — Венеция: ушел.

Хорошо. Значит, уже точно не сюда.

Поезд Венеция — Сардиния: ушел.

Леоне нахмурился. Разве туда можно добраться по железной дороге? Но строчка горела ровно и не мерцала. Не похоже на ошибку.

Поезд Сардиния — Рим: отменен.

И не сюда. Оставалась последняя строка:

Поезд Неаполь — Антверпен: в пути.

Неоновые буквы пульсировали, будто дышали. Видимо, остается только этот вариант. Но, черт, почему они не пишут время прибытия? Леоне посмотрел на электронные часы. Часы идут. Впрочем, не важно. Сейчас, кажется, раннее утро, и поезда только начали ходить. Леоне подождет, сколько потребуется. Он огляделся. Платформа была пуста. Никакого шума и спешки, только непрдалеку раздавался рваный рев моторов — как будто где-то тут рассекали по трассе гоночные болиды. Звук то накатывал, то пропадал и словно бы исходил из самой земли. Леоне снова взглянул на табло. Буквы слегка дрогнули, и ему показалось, что в последней строке мелькнуло другое слово. Но, моргнув, он снова увидел то же самое: в пути. Хочешь ты этого или нет. Леоне чувствовал, как усталость накатывает после затянувшейся дороги. Веки тяжелели, и он направился к вытянутой деревянной скамье под навесом. Поверхность оказалась чистой, почти новой, и это было приятно. Леоне сел, наклонился чуть вперед, упер локти в колени и сжал виски, придерживая голову. Мысль вертелась где-то на краю сознания: он ведь уже бывал здесь. Может, один или два раза, еще ребенком или подростком. Хотя эта станция, как и любая в рабочем районе Неаполя, ничем особенным не отличалась. Мусор по земле, серый бетон, железные балки, граффити, запах дешевого кофе из ларька у выхода. Но… именно это место будто укоренилось в его памяти. Только зачем он сюда приходил? Тишину разрезал сухой шорох — кто-то рядом развернул газетный лист. Леоне вздрогнул и оглянулся. По другую сторону скамьи сидел человек в черном костюме, расшитом тонкой золотой нитью. Цветочный орнамент поблескивал при каждом движении, будто бы шевелясь на ветру. Человек держал в руках газету, страницы которой хрупко трепетали. Полицейские сводки. Чужие беды, десятки и сотни томов уголовных дел, емко собранные в одну ленту. Человек заправил за ухо прядь вьющихся светлых волос. Его лицо было безмятежным, скучающим. Он тоже ждал поезда? — Джорно, — произнес Леоне хрипловато, без всякого энтузиазма. Тот слегка повернул голову, скользнул по Леоне взглядом и так же холодно, формально, ответил: — Аббаккио. Газета зашуршала, страница сама по себе медленно перевернулась. — Что такое? — спросил Джорно, не отрывая глаз от печатных букв. — Снова печалишься? Леоне замедлил дыхание. Не нравились ему такие вопросы в лоб. — Это… не печаль, — сказал он после паузы. — Это, скорее, скорбь. Газета сложилась, Джорно склонил голову набок, будто оценивая. — По чему в этот раз? Леоне попытался сразу ответить, но слова не шли. Комок в горле. Что сказать? Что эта скорбь — по всей его жизни? Что она заполняет его черепную коробку, как дым от пожара, который не удается затушить? Из-за того, сколько неприятностей он принес другим. Из-за того, как все вокруг всегда несправедливо. И из-за того, что он сам никогда не был достаточно сильным, чтобы это изменить. — По… — он замолчал, сцепив пальцы в замок, — по всему. По тому, что я сделал. По тому, что не сделал. Джорно улыбнулся уголком губ и, не глядя на него, расправил помятую ветром газету. Потом прикрыл глаза и тихо выдохнул: — Жизнь несправедлива, Аббаккио, но смотря к кому. Фраза повисла между ними. Станция словно стала еще тише. Гоночные болиды вдалеке продолжали реветь. Леоне сидел неподвижно. Ему хотелось прояснить, что Джорно имел в виду. Хотелось возразить. Но сил не было — только тяжесть в груди и ощущение, что со спины его жжет чей-то взгляд, хоть там никого и не было. — Я болен, но не дурак, — выдавил Леоне, и голос его прозвучал резко, словно он царапнул этими словами тишину. — Пытаешься меня поучать, но ты, ребенок, в жизни не сталкивался с настоящей несправедливостью. Поменьше смотри телек. Джорно спокойно сложил газету пополам. Даже не дрогнул. За последние годы его кто только не поносил. Он стерпит. — Я тебя прекрасно понимаю, — сказал он мягко, и именно эта мягкость звучала оскорбительно. — Ты маленький человек, который хочет быть большим. Но ты только ноешь. Самый трагический персонаж нашей истории… У Леоне в груди кольнуло. — Я не персонаж, — процедил он сквозь зубы. — Я просто человек, которому сейчас тяжело. Так что заткнись. Без тебя душно. Он откинулся на спинку скамьи, скрестил руки на груди. Движение вышло нарочито демонстративным — как у подростка, который хочет показать, что ему плевать на все. Но руки дрожали. Тут Леоне заметил, что волосы у него спутанные, грязные, слиплись сальными патлами. Одежда не лучше — мятая, лоснящаяся, местами в пятнах. Он обратил на это внимание только потому, что рядом сидел Джорно — опрятный, пышные золотые локоны уложены на плечах, костюм с иголочки, лакированные ботинки сверкают… — И вообще… я далеко не самый трагический, — прибавил Леоне, смутившись. Джорно хмыкнул, тоже откидываясь чуть назад. Солнечный блик попал ему на лицо, но он не прятал глаза. — Да, — произнес он задумчиво, — у тебя и правда была самая легкая жизнь из нас всех. В каком-то смысле ты даже счастливчик. Счастливчик? Леоне? Странная мысль. Но возразить было нечего. Если задуматься… — Но ты единственный, кто до сих пор копается в прошлом, — продолжал Джорно. — Носишь траур по своим ошибкам. И все ноешь, ноешь, ноешь. Жалеешь себя. Эти слова прозвучали тихо, но в пустоте станции отозвались эхом. — Думаешь, не жалеешь? — Джорно был беспощаден. — Тогда почему отказываешься двигаться вперед? Прячешься за своими ошибками и за ненавистью к себе. Леоне хотел бы возразить. Хотел сказать: «Ты не знаешь, каково это — жить с моей виной». Но эти слова показались ему слишком ненужными, слишком пустыми на фоне того, что он уже не единожды пытался много кому объяснить. — Похоронить себя заживо значит остаться лежать и смотреть в потолок. Легче легкого, — продолжал Джорно. — Таких, как ты, тысячи. Сотни тысяч. Каждый третий. И знаешь, что вас всех объединяет? Вы продолжаете стоять на перроне. Никогда не садитесь в поезд. Хоть и любите болтать о том, как ждете его прибытия. Слова упали. Показались дешевым пафосным выпадом. Но растворилась обертка аллегории… И Леоне словно пронзило. Он вздрогнул и огляделся еще раз. Джорно. Перрон. Табло с расписанием поездов. Мусор и граффити. Часы идут. Леоне поглядел перед собой, но не увидел железнодорожных рельсов. Ему вдруг стало страшно от того, что он понял. Ладони у него похолодели и задрожали еще сильнее. Он вцепился в собственные локти, чтобы скрыть это. От Джорно? А зачем? Если оба они уже здесь и ждут поезда... Нужно ли до последнего держать перед мальчишкой лицо? Но как Леоне здесь оказался..? Внутри вскипела смесь стыда и бессилия. И в то же время — животный страх отступил. Леоне ждал поезд. Ветер ощущался густым и теплым. Голова не болела, и это чувство мрачной тяжести в его груди… не сделалось ли оно фантомным с той минуты, как он спустился на станцию? Не улетучилось ли? Может быть, он до сих пор чувствует его только потому, что привык? — А… — начал он, стараясь удержать тон голоса, — почему ты здесь, Джорно? Тот оставался кроток и безмятежен. — Пока вы с Ризотто Неро катаетесь, на меня готовится покушение. Не все оказались готовы мириться с переменами в Пассионе. Леоне не удивился. И все же спросил: — Хочешь сказать, ты в опасности? — А тебе не плевать? Лучше скажи, почему ты сейчас здесь? Куда смотрел твой… — Довольно. Третий голос раздался откуда-то сзади. Леоне дернулся всем телом, но не смог повернуть головы. Позвоночник словно промерз насквозь, до самого спинного мозга, и Леоне почувствовал, что если попытается обернуться — его хребет сломается пополам. Джорно, напротив, нисколько не удивился. Он посмотрел через плечо и с легкой усмешкой произнес: — Вот и твой адвокат. Фигура возникла бесшумно, будто все это время стояла здесь — в тени колонны, расписанной многослойным граффити. Безупречно белый костюм. На застежках играют блики. В руках — ничего. В воздухе вокруг молодого человека — невыносимая тяжесть его присутствия. Он неспеша приближался, и эхо вторило стуку его каблуков. Джорно тем временем аккуратно положил газету на скамью рядом. Лишь теперь Леоне заметил, что бумага на самом деле вовсе желтая, ветхая. Чернила местами стерлись, буквы поплыли. Джорно встал, поправил ворот костюма, вытянул плечи и сказал напоследок ровно: — Если ты все-таки задумаешься над моими словами, Аббаккио, — последуй моему примеру. Он ушел, не дожидаясь поезда, и больше не обернулся. Спокойно пересек пустую платформу, поднялся по железной лестнице к указателю «Выход в город». Шаги его стихли, и Джорно исчез, растворившись в ослепительном дневном свете. Леоне остался сидеть. И место Джорно рядом с ним занял другой человек. — Бруно… — только и вымолвил Леоне, еще не веря, но уже понимая все. — Леоне, — мягко поприветствовал Бруно и пристально всмотрелся в лицо напротив, словно проверяя, слышен ли его голос. Сердце Леоне упало в пятки. Он не мог и моргнуть, боясь разрушить это хрупкое видение. Но Бруно был к нему так близко. Запах его кожи, вибрация его дыхания, свет его души. Этот спасительный голос… Как мог Леоне дерзнуть оказаться рядом? Он слышал Бруно, видел его. И смотреть было невыносимо. Но не смотреть — невозможно. — Ты… — голос сорвался, и Леоне машинально прикрыл лицо руками. — Боже мой, Бруно… — Тише, — ласково прервал его тот. — Я здесь. Правда здесь. Больше никого, только мы. Бруно глядел на Леоне так, как всегда умел — взглядом, в котором не было ни вопроса, ни требования, ни укора, ни нескольких лет разлуки. Было знание. Тот самый взгляд, что когда-то вытягивал Леоне из мрака, если казалось, что дальше не будет ни сил, ни смысла. Леоне согнулся почти пополам, будто его позвоночник не выдержал той дрожи, что шла изнутри. Зубы скрежетали, пальцы сводило судорогой — он не мог ими пошевелить, только сжал кулаки до боли. Из горла вырывался сиплый шепот, одно единственное имя: — Бруно… Бруно… Он знал. Бруно мертв. Его нет уже давно. Не может быть рядом. Нельзя касаться его, смотреть, говорить. И все же он сидел здесь, на скамье, рядом с ним, — такой осязаемый, теплый... Леоне трясло все сильнее. Дыхание сбилось, грудь сжималась так, что казалось, он вот-вот рухнет прямо на бетонный пол. Бруно поднялся и, не торопясь, положил ладони ему на плечи. Потянул его вверх, помогая встать. Леоне повиновался, но тело его подламывалось. Он склонил голову. А Бруно смотрел на него снизу вверх — он был ниже ростом, и в этой разнице было что-то почти символичное: сила, исходившая не от тела, а от внутреннего света. — Бруно… — так и шептал Леоне, низко склонившись, не поднимая глаз. Теплая ладонь прошла сквозь спутанные грязные волосы, убирая их с лица. Леоне ощутил этот жест с таким трепетом, будто все его существо искало этого прикосновения долгие годы. Он поднял глаза — и увидел знакомый сочувственный излом бровей, синие глаза, полные желания помочь. Слезы разом обожгли лицо, скатились по щекам. — Я не могу смотреть на тебя… — сорвалось с губ Леоне, и голос его утонул в рыдании. Бруно медленно, осторожно заключил его в объятия. Сначала мягко, потом крепче, сильнее, так что между ними не осталось пространства. — О, Леоне… — сказал он, и тот не выдержал. Рухнул всем весом в эти объятия, вцепился в Бруно, как и представить больше не смел. Его трясло, дыхание хрипело, рыдания разрывали грудь. Слова не шли, только отчаянные всхлипы. Пальцы Бруно скользили по спине Леоне, задерживались на затылке, мягко перебирали волосы, надавливая, будто этим возвращая его в тело, в реальность. Леоне вдыхал судорожно, уткнувшись лицом в его шею, — и да, все было так же, как он помнил. Тот самый свежий лимонный парфюм. Крепкие, но ласковые руки, которые держали его так, что можно было враз забыть обо всех опасностях мира. Нежная мягкость черных шелковых волос. Это было невыносимо. Настолько остро, что боль не отличалась от счастья. Если бы Бруно действительно был здесь… Но мысль не успела оформиться, как Бруно заговорил — тихо, точно его голос звучал прямо внутри головы Леоне: — Я с тобой. Хорошо? Все будет хорошо. Леоне почувствовал, как кожа Бруно становится горячее от его дыхания. Будто даже его тело откликалось на чужое отчаяние. И в ту же секунду Леоне отпрянул, как делает всегда — по привычке, боясь испачкать чужую одежду своим размытым макияжем и слезами. Но когда он посмотрел, костюм Бруно был таким же безупречно чистым, словно ничто не могло оставить на нем следа. Бруно всмотрелся в его лицо. — Ты выглядишь таким уставшим. Измученным. Леоне качнул головой, проглатывая очередной ком, подступивший к горлу. Слова вырвались рваными, беспомощными: — Как?.. Почему?.. Зачем ты пришел ко мне? — Ну, тебе же нужно было меня увидеть, правда? Эта простая фраза обрушилась на Леоне со страшной силой. Бруно видел его насквозь. Бруно знал, что ему есть, что сказать. Но сможет ли Леоне признаться? Даже тут, на перроне, в последний момент — найдет ли он в себе силы рассказать, отчего ему на самом деле стало так плохо? Бруно держал его за плечи. Потом ладони скользнули вниз, по его локтям, предплечьям, и замерли, обхватив пальцы. Теплые, сильные руки Бруно. Немного шершавые, с неровной кожей, натруженные с самого детства: сначала о рыбацкие сети, потом — об оружие. — Я очень рад, что мы снова увиделись, — сказал Бруно и хмыкнул негромко. — Ну, если так вообще можно говорить. Бруно смущался? Это было жутко и трогательно. Он говорил и уводил беспечный взгляд так, будто они случайно встретились на прогулке в выходной день. Леоне сжал его пальцы, стараясь не задохнуться от боли в сердце. Ведь он теперь знал, где они оба оказались. — Мне… мне так не хватает тебя, — ответил он почти беззвучно. Удивительно, но вместе со слезами не пришли привычные мучения. Голова не болела, щеки не горели от прилива крови. Слезы текли легко, освобождая что-то внутри. Леоне не выдержал прямого света этих синих глаз, и заметил, что газета, оставленная Джорно на лавке, рассыпается на сотни маленьких черных перьев. Они крутились в воздухе и невесомо ложились на бетон. Бруно же будто и вовсе не видел ничего вокруг. Никаких странностей. Его пальцы продолжали гладить ладони Леоне — медленно, останавливаясь и ощупывая обожженную кольцом кожу на безымянном пальце. — Скажи, что было последним, что ты помнишь? — Ризотто, — выдохнул Леоне, утирая ладонью глаза и нос. — Я был с Ризотто. Бруно улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что едва не ошпарило. — Это замечательно. Ты любишь его, Леоне. Всегда любил. Теперь-то я это знаю. Хотелось возразить, хотелось объясниться. Сказать, что все было не так просто. Что одно время Леоне жил только Бруно. Что тот был его единственным смыслом и надеждой. Но он не смог. Он не был уверен, что это правда. Да и было ли нужно объясняться, если теперь Бруно знал о Леоне больше, чем он сам знал о себе? — Ты не должен так переживать, — сказал Бруно мягко. — Ты боишься, что причиняешь ему боль... — Так и есть. — Да, это правда. И тебе самому больно. Но у вас еще остались силы бороться вдвоем против этой боли. И пока вы этого хотите, ваша история будет длиться. Вот, что я вижу. Леоне опустил глаза, его плечи дрогнули. — Нет, — хрипло возразил он. — Все не так. У меня нет никаких сил. Я… как паразит. Цепляюсь к людям и убиваю их. Притягиваю несчастья. — Почему ты так думаешь? Леоне стиснул зубы, дыхание перехватило. Но он заговорил, вырывая каждое слово: — Потому что… это моя вина, что ты умер, Бруно. Это я тогда, у церкви… остановил Джорно. Не дал ему пойти к боссу вместо тебя. Если бы я промолчал в тот раз, ты бы не отдал свою жизнь за чужую цель. Бруно, ты был бы жив. Тот слушал, не отводя взгляда. Вдруг задумчиво нахмурив брови. В его лице не было ни удивления, ни гнева. Только молчаливое, хоть и неожиданное для него самого понимание. И когда Леоне осекся, Бруно подытожил: — Вот почему ты опять так жесток к себе, — произнес он, мрачнея. Леоне закрыл глаза, коротко кивнул, и пальцы его дрогнули. Он отпустил руки Бруно и тяжело опустился обратно на скамью. Локти уперлись в колени, ладони закрыли лицо. Бруно стоял, всматриваясь в его согнутую фигуру. Он не сел рядом сразу — лишь наклонился и положил ладонь Леоне на затылок. Пальцы ощутимо сжали спутанные пряди, как будто он хотел заякорить Леоне в этом моменте, не дать ему окончательно провалиться в бездну собственной вины. — Послушай. Даже если твой поступок изменил мою судьбу, я сам выбрал сделать шаг ей навстречу. Это был мой выбор, Леоне. Не твой. Леоне не шевелился, только плечи мелко подрагивали. — Я умер не потому, что ты ошибся, — продолжил Бруно. — Я умер потому, что решился поставить свою жизнь на кон. Брать всю вину на себя и страдать от этого до конца дней — это будет уже твой выбор. А я не хочу, чтобы ты жил с таким приговором. Тишина зависла между ними, густая, как дым. — Ты не паразит, — сказал Бруно чуть мягче. — Ты часть целого. У тебя есть Ризотто, и у него есть ты. Боль никуда не денется, но и силы бороться с ней у вас есть. Вместе. Нет. — Леоне, — голос его был ровным, но теплым, как всегда. — Поверь мне. Нет. — Ты носишь в себе смерть напарника, мою смерть… и этим убиваешь Ризотто. Да. Леоне едва слышно всхлипнул, не отрывая ладоней от лица. — Я догадываюсь, что он сказал тебе, — продолжал Бруно. — Он сказал то же, что и я. Что он остается рядом потому, что это его выбор… — Он ошибается, — прохрипел Леоне. — Он не понимает. Со мной... Я все хорошее превращаю в траур. Бруно присел рядом, развернул Леоне за плечо и заставил отнять руки от лица. Его пальцы, пахнущие солью и лимоном, обхватили скулы Леоне. И Бруно наклонился ближе, чтобы тот видел только его глаза. — Он понимает. Он все понимает. Когда человек мучается, но выбирает остаться рядом, он осознает, на что идет. Это не заблуждение. Это любовь. — Любовь… к чему? К этому? — Леоне сжал свое запястье, как будто хотел напоказ отломить кусок своего изломанного тоской тела. — Он заслуживает… чего-то другого. Бруно чуть закатил глаза, ухмыльнулся коротко и утер слезы с разгоряченных щек. — Он заслуживает правды, Леоне. И он ее получает. Ты не прячешь от него свою душу. Ты не делаешь вид. Ты честен. И это куда больше, чем многие могут дать. За это он когда-то тебя полюбил. За это и я однажды тебя полюбил. Слова колючим жаром отозвались в груди. Все труднее было отвечать. Горло жгло. Бруно склонился еще ближе, почти касаясь лбом его лба. — Вся та боль, что вы оба пережили… Все, что пережил Ризотто, не убивает его — потому что ты рядом. Понимаешь? Не он тащит тебя, и не ты его. Вы держите друг друга. Леоне открыл глаза. Взгляд его заволокли слезы, но на миг в нем мелькнуло сомнение — не та беспомощная обреченность, а что-то другое. Словно лучик света пробился в щель в глухой стене. Он хотел ответить, но вместо этого всхлипнул и вцепился обеими руками в рукава Бруно, не отпуская его от себя. И Бруно не отстранился. Его руки обвили шею Леоне, потянули ближе, заставляя прерывисто и глубоко выдохнуть. Леоне верил в слова Бруно? Нет. Но впервые за долгое время он позволил себе не спорить. Он всхлипнул и, не осознавая, как выходит звук, спросил полушепотом: — Почему ты говоришь мне все это? — Потому что ты дорог мне. Я хочу дать тебе сил. — Но что, если их совсем не осталось? Я ведь и здесь оказался из-за бессилия. Из-за какой-то мелкой глупости… Я разозлился, я был жалок, неосмотрителен… — голос сорвался. — Я застрял в этой слабости. Что, если Джорно прав? Может, я больше не могу и не хочу двигаться? Преодолевать. Меняться. Может, тогда мне просто исчезнуть? Я ведь… Прямо сейчас я могу это сделать. Бруно молча слушал. И убирал с лица Леоне тонкие пряди, прилипшие к вискам. Будто серебристые нити перебирал. — Я понимаю, — сказал он. — Понимаю. И знаю, как это может манить. Исчезнуть. Вернуться туда, где, кажется, тебе будет легче — без боли, без вины, без слабости… это соблазн. Сейчас ты спрашиваешь себя: зачем мучиться дальше? Леоне сжал зубы, глаза снова наполнились слезами, он едва не прошептал: «Да». — Но слушай меня внимательно, — сказал Бруно, близко наклонясь. — Представь это яснее: нет боли — да. Но и нет тех, кто любит тебя. Нет Ризотто. Нет людей, кому ты мог бы когда-нибудь помочь. Нет даже шанса на то, чтобы твоя жизнь изменилась. Ты ставишь точку — на этом все. Он не искал нужные слова. Он говорил то, о чем хорошо знал. И Леоне стоило бы его послушать. Ведь Бруно, именно он, был тем, кто уже обрел покой. Но утратил при этом все чувства. Бруно не было ни больно, ни страшно, ни грустно здесь. Он, точно снова младенец в утробе матери, грелся в пустом пространстве, невидимый для суетящихся на земле людей, недосягаемый для их бед и страданий. Но и той любви, с которой он сейчас прикасался к Леоне — ее тоже не было. Бруно вел себя так, как Леоне помнил. Бруно был таким, каким Леоне ожидал его увидеть. Не было бы этих ожиданий… Не было бы Бруно. Не было бы. Его и нет. Но он говорил, поглядев на табло: — Поезд скоро придет. Леоне не хотел его отпускать. Он почти поверил, что этот призрак — больше, чем иллюзия. Больше, чем оттиск на сетчатке глаза, оставленный вспышкой его угасающего сознания. — Если ты правда настолько устал, — Бруно вздохнул, — ты можешь поехать со мной. Но знай: там не будет Ризотто. Ни сейчас, ни потом. Он не поедет с нами. Это правда, Леоне. Решай, исходя из нее. Леоне почувствовал, как сворачиваются все его внутренности. Нечто вроде спазма прошибло тело, и он тихонько заскулил прежде, чем заговорить: — Ты… — начал он хрипло, — ты хочешь, чтобы я уехал с тобой? Бруно пожал плечами. Не было твердого «нет» и не было легкого «да». — Я не стану тебя отговаривать. Но и не собираюсь упрощать это решение для тебя. Леоне стоял, сжатый в объятьях прошлого и настоящего одновременно. Слез больше не было — выдохлись вместе с тем желанием провалиться; осталась пустота и ровная, легкая усталость. Поезд подкрался, его металлический скрип прошел по перрону, гудок прорезал воздух, и под эту механическую музыку приближался выбор, который уже нельзя откладывать. Бруно ждал. Не торопил. И все же произнес, будто бы разговаривая сам с собой: — Но если я достаточно хорошо тебя знаю, Леоне Аббаккио… Ты бы ни за что не упустил возможность спасти того, кого еще можно спасти. — Да… — Так ли это, если речь о тебе самом? Леоне моргнул и задержал глаза закрытыми. В голове рябило. Обожженный палец пульсировал. А в груди — вместо немой вины появилось тревожное, пронзительное чувство ответственности. Ответственности, от которой он бежал, не находя сил. Жалея только себя. Поезд остановился. Электричка, точь в точь такая, какие ходили по Неаполю еще менее десяти лет назад. — Ради Ризотто… — прошептал Леоне, больше не дрожа, — Если я нужен ему, то нельзя уходить сейчас. Двери вагона скрипнули и распахнулись. Изнутри повалил запах машинного масла и азота — банальный, будничный аромат. Который сейчас доносился из бездны, из пространства пустоты, подобного тому, что раскрывают золотистые молнии Бруно. — Мне страшно представлять, что я никогда больше не увижу его. Это… кажется невыносимым, — закончил Леоне. Бруно выслушал и неторопливо поднялся со скамьи. Он оправил полы пиджака, стряхнул с колен невидимую пыль, убрал со щеки прядь волос, заправив ее за ухо. Все это выглядело так… привычно. Потом он наклонился к Леоне. Его лицо оказалось совсем близко, и прежде чем тот успел отпрянуть или удивиться, Бруно медленно и с чувством, коснулся губами его лба. Поцелуй. — На удачу, — сказал он, задержав на Леоне взгляд. А тот почувствовал, как пальцы сами собой двинулись и схватили Бруно за запястье — отчаянно, судорожно. Будто можно было удержать, заставить его остаться, пропустить поезд. Утащить за собой… куда? Самому неведомо. Но в тот же миг Леоне понял: если бы Бруно мог покинуть это место иначе, чем на поезде, он бы уже сделал это. Он бы предложил Леоне сделать это вместе. Но Бруно ждал, и поезд прибыл — значит, выбора у него нет. С неимоверным усилием воли Леоне отпустил его руку. — Мы увидимся еще? — спросил он тихо. — Однажды? Бруно посмотрел на него и улыбнулся — тепло, почти весело. Улыбка, в которой не было ни горечи, ни тени прощания. Быть может, он видел что-то иное? Смотрел сквозь время. — Вполне возможно. Но нескоро, Леоне. Очень нескоро. Поэтому будь, пожалуйста, сильным. Самое главное — ты не один. Он смело сделал шаг в двери вагона. Обернулся и, выглянув наружу, сказал уже другим тоном — легким, жизнерадостным, будто подначивая, как раньше: — Давай, иди по указателям! Выход в город! Леоне не ответил, провожая Бруно долгим взглядом. Он вытирал рукавом глаза и наблюдал, как двери вагона медленно закрываются. Прошла всего-то минута — ведь часы по-прежнему идут, — и поезд двинулся. Скрежет колес, резкий запах железа, вибрация платформы — все это было слишком реально, чтобы оказаться сном или наваждением. И что Леоне оставалось делать? Он не задержался на перроне. С этим поцелуем на удачу и с мыслью о том, что у него впереди неизведанная дорога — он пошел, пока ноги еще держали его. К лестнице. Не в небытие. Не в небо. В город. В дымку дневного света.

***

Аббаккио приходил в себя медленно, словно продирался сквозь вязкий слой темноты. Сначала — ничего. Ни ощущений, ни очертаний. Только тяжесть век, а когда он все-таки приоткрыл глаза, вокруг осталась та же чернота. Он моргнул раз, другой, но зрение не прояснилось: пустота плотная, как бархатный черный занавес. Тишина такая, что звенит в ушах. Нет ни привычного жужжания холодильника, ни далекого гула улицы — будто в сторожке звуковика весь мир нажатием тумблера довели до нуля. В этом вакууме тело ощущалось слишком отчетливо. Мороз пробрался под кожу, и по позвоночнику ползли мурашки, будто кто-то водил холодным ножом от шеи до поясницы. Под головой подушка намокла и разогрелась, впитав в себя лихорадку, в которой Аббаккио пребывал неизвестно сколько. Влажные пряди волос липли к лицу. Во рту пересохло. Аббаккио с усилием втянул воздух. Сердце билось часто, беспорядочно. Казалось, что он куда-то проваливается. Обрывки воспоминаний прорывались из мрака: короткая вспышка — Аббаккио, пошатнувшись, грохнулся на пол у кровати. Удар занозил в темени. Провал. Потом — металлический привкус и горечь в горле, резкий рывок диафрагмы. Его тошнило. Перед глазами — слив раковины, темная воронка будто бы затягивала его. Ризотто придерживал ему волосы. Бережно омывал его лицо прохладной водой. Капли бежали по шее. Снова провал. И вот — новое прояснение сознания. Дольше, чем предыдущие. Аббаккио по самые уши закутан в одеяло, матрас пружинит. Он лежал в мягкой постели, но от нее веяло холодом, будто ткань была вымочена в ночном воздухе. Холод пробирался до костей, и Аббаккио невольно поджимал колени, сгибался в позу эмбриона. Это был не просто озноб, а какая-то застоявшаяся глубоко внутри стужа. Симптом отравления, смесь таблеток и алкоголя. Или что это? Ах, черт возьми… Аббаккио едва шевелился, не решаясь снова открыть глаза. Мир вокруг оставался беззвучным и темным, но память продолжала подкидывать рваные кадры, которые складывались в один вывод: он побывал на грани, а люди по ту и по эту сторону не дали ему пропасть. Аббаккио ощутил рядом тихий, глубокий выдох Ризотто. Потом — сонное движение, и его рука, лежавшая у Аббаккио на животе, сжала ткань легкой чистой майки. О Боже, Ризотто его переодел? Голос низкий и хрипловатый прозвучал над ухом: — Как ты? Вопрос дошел не сразу. У Аббаккио пульс крови бился в ушах. Он дергался, дрожь пробегала по плечам, и он сворачивался, будто желая стать меньше. Тело ломало от холода и от того, что страшно. Ризотто зевнул, приподнялся на локте. Наклонился, всмотрелся в лицо Аббаккио. В темноте все смазано, но видно: глаза испуганные, полные паники, губы дрожат. И, ох, Ризотто заметил, что не смог до конца смыть с него косметику. Теперь белая гостиничная подушка в черных разводах туши. Не повезло горничной. Аббаккио будет смущен. Ризотто поправил на нем одеяло, плотнее натягивая его на плечи. — Воды? — спросил он тихо. Аббаккио мотнул головой. И вместо слов потянулся к нему. Руки дрожали, непослушные, но нашли опору на шее, на плечах у Ризотто. Аббаккио прижался к нему всем телом, уткнулся прохладным носом в горячую кожу. И Ризотто в ответ обнял его так же крепко. Его широкая ладонь легла Аббаккио на затылок. В этой близости и в коконе из одеяла не должно было остаться места холоду. — Еще ночь. Тебе было плохо. Отдохни, Леоне. Все хорошо. Аббаккио вслушивался в биение его сердца, ровное и сильное. Ему снова хотелось плакать. Ризотто. Всегда он. Только он. Всегда рядом. Бруно был прав во всем. В темноте, где казалось, что время застыло и не двигается ни вперед, ни назад, внезапно раздался звук — скрежет когтей по тканевой обивке дивана. Зубила потянулась, привстала, навострила уши. Загорелись два круглых желто-белых глаза. Хвост пару раз стукнул по дивану, а затем лапы глухо шлепнули об пол. Собака, фыркая, направилась к кровати. Она положила голову на край матраса, уперлась в него и задержалась. Облизнувшись, размазала по простыне густые, липкие слюни. Ризотто привычно протянул руку, не отрывая головы от подушки. Его пальцы нашли ухо Зубилы, почесали, пригладили короткую шерсть. Собака прикрыла глаза от удовольствия, а потом принялась лизать его ладонь. Удовлетворившись, она перевела внимание и на Аббаккио. Привстала на задние лапы, ткнулась мокрым носом в его плечо и продолжила ластиться, облизывать осторожно, будто осознанно чуть-чуть сдерживаясь. И Аббаккио не отодвинулся. Не заворчал. Ничего не сказал. Зубиле было важно знать, как любимец хозяина себя чувствует.