Там, где восходит Солнце

Мегуру не знает толком, от чего проснулся. Может, какой-то шум или неудобное положение тела. Первое, что он замечает по пробуждении — за окном еще темно. Должно быть, пока что слишком рано. А потом вспоминает, что случилось до того, как он заснул. И, собственно, как заснул. Щеки нагреваются, сердце стучит чуть быстрее. На лице вырисовывается нервная улыбка, брови ползут вверх. В голове крутится одно: «Я правда это сделал?» События вечера наваливаются лавиной. Ощущения, эмоции, он всё это помнит. Бачира думает о внезапности произошедшего. Нет, он сам совершенно не жалеет — в конце концов, как бы спонтанно это всё ни случилось, он был искренен в каждом движении, в каждом касании и ласке. И тогда он чувствовал себя, наконец, до невозможности желанным Исаги. В груди всё ещё тепло. Похоже на счастье. А теперь выходить из комнаты боязно. Там, снаружи — Йоичи, а Мегуру не в курсе его отношения к их близости. Страшно, что то, во что он позволил себе поверить несколькими часами ранее, может оказаться иллюзией. Может, остаться здесь до утра? Всё же, еще ночь, он не обязан выходить. Притвориться спящим или действительно попробовать заснуть. Если повезет, ему приснится Йоичи. Внутри мгновенно закипает злость. Рьяная, резкая — на самого себя. Как он вообще мог допустить подобную мысль? «Если повезет», — саркастичное отдается в мыслях эхом, и безрадостный смех клокотаньем стремится вырваться наружу. Нет, если всё, что ему достанется — это влажный сон с Йоичи, то Мегуру — полнейший неудачник. Он стремился не к этому, вовсе не к этому. Встреча с Сакумой, срыв Исаги и его уход, день в одиночестве, полный размышлений. Не обремененный необходимостью торопиться, Мегуру тщательно восстанавливает в памяти последовательность событий вчерашнего дня. Мысленно возвращается к разговору с доктором. Невероятно широкой души человек. Бачира вспоминает, как искренне тот хотел ему помочь. И как сказал в конце такое очевидное и правильное: никто не понимает чувств Мегуру лучше него самого. Он ощущает себя таким перегруженным сейчас. Каждый последующий день с момента расставания с Йоичи, словно приливные волны, наносил с собой слои нового, тяжелого: обиды, непонимание, отравляющие надежды и ранящее смирение, тоска, разрушение, и далее, далее… Но под всеми этими наносами всегда было нечто фундаментальное, неоспоримое и несокрушимое — любовь. Что бы ни испытывало её прочность, как бы он ни убегал и как бы ни хотел отказаться, любовь к Йоичи неизменно наполняла сердце Мегуру — вот главное его чувство. Только поэтому он сейчас здесь, только поэтому всё, что было прежде — было. И плохое, и …хорошее. Казалось бы, вот теперь можно чуть выдохнуть, позволить себе расслабиться. Он знает, что инициатива Йоичи этим вечером была продиктована вовсе не похотью или желанием воспользоваться — такие вещи его никогда не описывали. После всего он просто знает, что Йоичи бы так никогда не поступил. Однако страшно все равно. Даже объяснить самому себе причины этого состояния не получается. Это как тонкая, искусной работы хрустальная фигурка. Стоит себе под стеклом — прочным, закаленным — никаких воздействий извне, абсолютное отсутствие даже теоретической опасности. Но хорошо известно, что для того, чтобы пустить по ней трещины, чтобы раскрошить на тысячи не подлежащих реконструкции искрящихся осколков, достаточно одного неловкого движения, небрежного касания, неаккуратного взмаха руки. Страх силён. Но именно сейчас хочется поверить, что Исаги — не потенциальная угроза, а закалённый щит. Мегуру слишком перегружен всем. И, достигнув собственного лимита, на несколько мгновений он просто отключается, желая сбросить всё накопившееся одним предельно незамысловатым, кажущимся единственно разумным сейчас- Сознание абсолютно пусто, когда тело поднимается в кровати и совершает ряд необратимых шагов по направлению к выходу из спальни. Металл дверной ручки чуть холодит ладонь, возвращая Мегуру ощущение реальности и сопутствующих ей тревог. Но к черту такую реальность. Сейчас он предпочитает отдаться бессознательному, и с медленным выдохом вновь очищает свой разум, толкая, наконец, дверь. Силуэт Йоичи чернеет на фоне окна, подсвечиваемый с той стороны скудным светом уличных фонарей. Бачира знает: Исаги услышал. Он в курсе его присутствия.

***

Он знает: Бачира возле двери, прямо за ним. Ладони тут же становятся влажными. Йоичи не ожидал, что это произойдет так скоро: за окном еще сумеречно. Неоново-оранжевый циферблат микроволновки уведомляет лишь о начале пятого. Слух улавливает тихий скрип половиц — кажется, Мегуру переминается с ноги на ногу. За рёбрами будто пустили ток. — Мегуру! Одним резким движением Исаги поворачивается, произнося имя вместе с этим одновременно, чтобы не дать себе возможности засомневаться и съехать с темы вновь. Он смотрит на неловко топчущуюся фигуру Бачиры. Стоит взгляду уловить знакомые черты, как внутренности оплетает чувство совершенно иного рода: нежность, почти обжигающая теплота. Хочется броситься навстречу и утянуть в успокаивающие объятия — хотя мгновение назад это Исаги был тем, кому не хватало спокойствия. Тело будто реагирует вперед мозга, намереваясь исполнить желаемое, и Йоичи ловит себя уже оттолкнувшимся от подоконника и сделавшим пару шагов вперед. Он смущенно застывает, заставляя себя сделать то, что нужно: — Давай по… — Утречка, Исаги, — в это же мгновение невпопад нарушает тишину Мегуру, — Хотя рановато еще, да? У синеглазого сбой программы: он никак не ожидал этого беззаботного, непринужденного тона. Как раньше. Вообще, честно говоря, не ожидал, что Мегуру так внезапно заговорит. — Всё так странно получилось, — Бачира продолжает, и даже в полумраке заметно задумчивое выражение его лица, — Но ты же правда хотел этого? Несмотря на беззаботную интонацию, Исаги видит, как в золотистых радужках плещется тревожное ожидание ответа, хоть какой-нибудь реакции. Должно быть, Мегуру взволнован ничуть не меньше него. — Хотел. Тонкие губы растягиваются в робкой улыбке, на щеках проступают ямочки. — Я скучал по тебе, Исаги. Всё-таки оставаться там, где он стоит, нет смысла, и в считанные мгновения Исаги преодолевает разделяющее их расстояние, чуть не сшибая Мегуру с ног объятиями: — И я, — выдыхает куда-то в каштановые волосы, увлажняя их срывающимися с ресниц слезами облегчения, — Так скучал. Йоичи будто перестает существовать в привычном понимании. Разум все еще функционирует, он осознаёт, что сейчас держит в своих руках Мегуру, но сыскав такое необходимое успокоение в этом коротком диалоге, он перестает ощущать себя чем-то физическим. Он становится самими чувствами: нежностью, светлой радостью, искренним пониманием, согревающей заботой. В крепком, но таком бережном объятии Мегуру Йоичи ощущает, как их души переплетаются, сливаются воедино. Разъединиться сложно. Ладони будто вплавились в чужие лопатки, застыли в этом положении, не желая отпускать. Собственная грудная клетка ощущает биение сердца напротив. Нос Мегуру так трогательно уткнулся в его шею. И всё-таки… Оборачивая руку вокруг талии Бачиры, Исаги направляет их на разложенный в гостиной диван. Мегуру усаживается, поджав ноги, и всем своим существом ластится к не отнимающему от него своих рук Йоичи. Мгновение тишины перед тем, как они начнут. Из взгляда Мегуру пропала настороженность. Йоичи знает, что её больше нет и в нем самом. То ощущение, которое они открыли предшествующим вечером, теряясь в удовольствии, вернулось вновь — они уверены в друг друге. Неожиданно цель разговора стала совсем иной: не открыть глаза на наличие каких-либо и так очевидных теперь чувств, а объяснить переполняющую каждого боль, накопившуюся за всё время. Это было необходимым для того, чтобы двигаться дальше, не держа обид, не додумывая. — Я искал тебя. Я… — не тратя времени на моральную подготовку, Исаги первым нарушает тянувшееся неделями молчание. Его пальцы непроизвольно сжимаются на бедре и предплечье Мегуру, — Очень облажался. Еще летом, когда… Я тогда ничего не понял, — в попытке успокоить мысли, норовящие хлынуть наружу несвязным потоком, он берет глубокий вдох. Разжимает пальцы, чуть поглаживая сжимаемые места, хотя едва ли мог действительно причинить дискомфорт, — Не мог определить, что чувствую к тебе, и не рискнул сказать об этом, как есть. А когда до меня дошло, то твой самолет уже превратился в исчезающую в небе точку. Дурак, иначе и не назвать. Раздался собственный грустный смешок. Исаги опустил взгляд. Бачира же, наоборот, слушал его с застывшим выражением лица. Его губы сами собой немного разомкнулись в удивлении, пока он пытался впитать в себя всё, что говорил Йоичи. Он его… Искал. Эта информация, такая очевидная для Йоичи, перевернула мир Мегуру с ног на голову. Искал. Был в аэропорту. Искал. Не бросил его. -…Ты? Как?.. — охряные глаза медленно расширились, принимая сказанное, но всё ещё испытывая шок. — Это долго… — всё-таки роящиеся в голове мысли, воспоминания заставляли перескакивать с одного на другое, но усилием Йоичи заставил себя соблюдать хронологию и рассказать всё, как было. Важно, чтобы Мегуру знал. Чтобы не думал, что Йоичи его оставил, — Сначала ждал. Надеялся, что ты выйдешь на связь. Недели через две понял, что это дохлый номер. И полетел в Испанию. Из Мегуру словно вышибли весь воздух. Открывшиеся детали одновременно приносили и облегчение, и еще больше терзали душу. Ведь это значило, что пока Мегуру был уверен, что не значит ровным счётом ничего и бежал, как можно дальше, Йоичи из кожи вон лез, чтобы доказать обратное. Но Мегуру собственноручно обрубил все концы. — …так и нашёл магазин, в котором ты работал. Адрес дали, но я не успел. Женщина из квартиры напротив передала, что к тому времени ты уже съехал. Внутри разъедало. Мегуру вспоминал, как примерно в эти дни забирался в самую настоящую испанскую глушь в попытке избавиться от прошлого. Сам, сам убегал, когда… Исаги продолжал рассказ. Каждое его слово, каждый описанный день, очередная неудача и следующее за этим решение несмотря ни на что идти вперед отзывались жалящими сожалениями, но остановить его монолог Бачира был не в силах. Он слушал, впитывал, как загипнотизированный, запоминал самый мучительный урок в своей жизни. Исаги говорил о школе в Вехер-де-ла-Фронтере. О том, как нашёл его след там, и как от соседей узнал, что Мегуру вновь отправился в Японию. И зачем отправился. Невероятно, невероятно абсурдно. Столько усилий, а Мегуру… Он изначально не дал и шанса. — И я вернулся. Думал, что всё. Что если услышу от тебя те самые слова, о которых говорили соседи, то это конец, и я, как ни стыдно признавать… Предпочел спрятаться. Потому, найдя записку, и не звонил сразу… Всё цеплялся за призрачные надежды, понимаешь? Мегуру слишком хорошо понимал. Ему стало натурально больно за Исаги. Будь он на его месте, он бы смог простить бегства. — …А из-за чего всё началось-то, я не сказал, — Йоичи прикрыл на мгновение глаза, вспоминая, — Мой телефон сел за ночь, и я проспал на работу. Смог включить только в такси, тогда и увидел твоё сообщение. Поздно уже, конечно, было, — его брови нахмурились от тяжелых воспоминаний самого начала, — Помчался в аэропорт всё равно, но, разумеется, не успел. Хотел тут же позвонить, а телефон, как назло, в такси оставил… Блять, он реально не дал Йоичи ни единого, даже самого крошечного шанса. Грудь сотряслась от беззвучного плача. Не по себе — по Исаги. По шрамам, что изранили его сердце. По времени, что они упустили. Если Бачира кого и винил сейчас, так это только себя. Совершенное самим Мегуру казалось ему чем-то детским. Детская обида, детское отрицание, детский побег. Неразумным. Наверняка это и пытался донести до него тот старик-японец в автобусе. Пытался донести, какой итог Мегуру ждёт, но он намеренно не слушал. Однако тогда всё выглядело совершенно обоснованным. Ощущение покинутости, непонятости, и даже предательства его собственных чувств составляли безусловную реальность. Так казалось… Это по-настоящему было его частью. Забыть такое тоже сложно. И боль за Исаги перемешивается с собственной, находя выход в лопнувшей коже на искусанных губах и всё сильнее текущим по щекам соленым дорожкам. Йоичи не стремится сиюсекундно унять этот поток слёз. Понимает, насколько они необходимы, понимает бурю эмоций внутри Мегуру. Сам не срывается только потому, что должен быть опорой сейчас. Всё, что он может, это притянуть Мегуру ближе — и он делает это, гладя дрожащую спину, устраивая его лицо в сгибе собственной шеи, позволяя соленой влажности тут же пропитать плечо своего свитшота. Чужие-родные руки тянутся к нему обнять, но дергаются в нерешительности в последний момент и, застыв, падают безжизненно вдоль тела. — Мегуру… — Йоичи ухватывается за его предплечья, чуть отстраняя от себя, заставляя Бачиру посмотреть на него. Но тот лишь жмурится до глубокого залома меж бровями, а когда, мягко сотрясаемый взывающим к нему Исаги, приоткрывает уже начинающие опухать от слез глаза, то настойчиво отводит взгляд. — Я убегал, — наконец сподвигает он себя на хриплое обличающее признание, — Скрывался от тебя, от самого себя, пока ты отказывался смириться. Это… Я всё испортил, Исаги. Последние его слова звучат до невозможности сдавленно. Мегуру снова опускает голову, но даже не видя его лица, Йоичи понимает концентрацию переполняющей его сейчас горечи. Хочется оплести конечностями, сцеловать каждую горячую слезинку, вглядеться в золото глаз и повторять неустанно «теперь всё в порядке», только бы любимый человек не испытывал страданий. Но это значит — просить отмахнуться, забыть, как что-то незначительное, перестать придавать важность тому, через что прошли они оба. Вместо этого Йоичи лишь медленно кивает, побуждая излить всё, что хранилось на сердце, и осторожно берёт всё еще брошенные безвольно ладони, сжимает в своих. Горячие и влажные. Он со всей возможной нежностью поглаживает костяшки большими пальцами. Спустя некоторое время взгляд Мегуру поднимается. Больше нет сведенных к переносице бровей, нет дрожащих зрачков. Он смотрит вперед, — на Исаги, — и с выражением виноватого принятия начинает глухо: — Я удалил аккаунт в том приложении сразу, как сел в самолет. Через несколько дней уволился, переехал куда подальше. Обвинял во всем тебя. Считал, что тебе было плевать. Что ты, наверное, забыл сразу же, как только я улетел. Это чертово сообщение… Я возложил на него слишком много. Подумал, раз ты прочитал и не ответил, раз не счёл нужным даже попрощаться… Что это говорит само за себя, — Мегуру рвано вдохнул, пытаясь не дать голосу сломаться, — Вскоре после возвращения в Испанию понял, что ты… Что ты для меня больше, чем друг. Гораздо, — он намеренно отвел взгляд, не имея сил встретить реакцию Йоичи на такое признание, в то время пока сам обличал собственную трусость и слабость, — И не был готов столкнуться с ожидаемым равнодушием с твоей стороны. И бежал. Теперь, когда ты знаешь всё это… Такое вообще можно простить? — Бачира завершил свой небольшой монолог безрадостной ухмылкой. Ладони Йоичи на его пальцах сжались сильнее. Хоть Мегуру и избегал смотреть на Исаги сейчас, он будто кожей ощутил исходящую от него ауру: настойчивую, требовательную. — Слушай меня, — в интонации Йоичи проблеснули жесткие нотки, призванные выхватить Мегуру из круговорота сожалений, в который тот сам себя закидывает из раза в раз, — Ты наверняка думаешь, что не исчезни ты, всё было бы лучше, но, знаешь… Во-первых, мы оба хороши. Во-вторых… Как ни глянь, это был важный путь для нас обоих, приведший в этот конкретный момент. Тернистый, местами несправедливый, местами испытывающий на прочность. Но, смотри, ты здесь — не в испанской деревенской школе, не сбежавший из Токио при первой же возможности. И я здесь — не забывший, не отказавшийся от своих чувств не смотря ни на что, держу твои ладони в своих. Мы вместе, вопреки всему. Уверенные в своих чувствах как никогда. Ценящие то, что имеем, больше, чем кто-либо. Требуется несколько медленных вдохов, чтобы обработать сказанное Йоичи. Тихий гул вентиляции. Тепло его рук. Шелест листвы из-за незакрытой до сих пор оконной рамы. Лёгкая обветренность кожи. Покалывание в собственных ногах оттого, как неудобно Мегуру устроился, поджав их под себя. Мигающее на периферии зрения оранжевым электронное табло микроволновки. Он рядом, и теперь это — не мечта и не далекий образ. После всего. Сейчас — как благополучный итог, а не карающие сожаления. Эти слова, такие значимые для Мегуру, будто целебное снадобье медленно, но верно излечивают саму его душу. Дорожить тем, что есть сейчас, дорожить неимоверно, и оберегать. Чувство вины не уходит полностью, но Йоичи определенно поможет ему с этим справиться: уже помогает, проводя по его волосам с небывалым трепетом и заботой, касаясь его щеки губами там, где прежде оставили росчерк влажные дорожки. И Мегуру сам вдыхает его запах, уткнувшись в висок, тогда как руки обвиваются вокруг Йоичи. Их дыхание смешивается, тепло смешивается, они сами превращаются в одно целое, нет — воссоединяются. Исаги прав: всё уже случилось, и Бачира предпочитает быть благодарным …всему. Это новое чувство мягко окутывает сердце, полное всё ярче разгорающейся в нем любви. В глазах наконец зажигается тот самый огонёк, особенный, мегуровский, и Йоичи бесконечно им пленён. Внутреннее давление и напряжение окончательно покидает обоих, впуская вместо себя взаимное желание расслабиться в нежном присутствии своего возлюбленного. Улыбки, — расцветшие скромно, но уверенно, безмятежные, искренние, — отражают друг друга, когда, не разрывая объятий, они вместе плюхаются на диван, перекатываясь по нему. Чуть отросшие непослушные лимонно-каштановые пряди щекочут лицо Исаги, заставляя улыбку сделаться еще шире, а в уголках глаз появиться счастливые морщинки. Мегуру нависает над ним, опираясь на расставленные по бокам от головы руки. Наклоняется ближе, заглядывает в сияющее тихой радостью лицо. В глубокую искрящуюся синеву. Скользит взглядом по бледно-розовым губам. Пальцами зарывается в чернильно-синие пряди, ощущая их шелковистость. В его руках — бесценное сокровище. Он прикрывает веки и, убирая опору, приваливается целиком. Лежать на груди Йоичи сейчас, чувствовать жесткость рёбер, поднятие грудной клетки, его мягкое дыхание… — Йо-чан, — обращение звучит предельно ласково, и даже несмотря на то, что последний раз Исаги называли так в далеком детстве, он нисколечко не против — наоборот, ему хочется раствориться в бархатных нотках голоса Мегуру, зовущего его так трепетно, — Давай больше никогда… — Никогда, — Йоичи подхватывает мысль с полуслова, не заставляя Мегуру произносить тревожные слова, — Ты здесь… Надолго со мной застрял. Я бы даже сказал, навсегда. Мегуру не может сдержать теплого, простосердечного смеха на эти вычурные слова и не растрепать тёмные волосы. — Я серьезно, — Исаги меняет их местами и льнёт губами к шее, — Переедешь, и… Слова о переезде заставляют Бачиру зардеться, а сердце его пропустить удар. — Мы даже ни на одном свидании еще не были! — возмущение в его голосе больше наигранное, и, судя по ширящейся улыбке, отрицать факт, что такое грандиозное планирование будущего его радует, невозможно. — Мы обязательно наверстаем, — Йоичи закрепляет свои слова несколькими нежными поцелуями вдоль линии челюсти, — Мегуру… Имя ощущается на языке так правильно и сладко, что Йоичи не в состоянии отказать себе в желании произнести его еще раз. — Мегуру, я… Люблю тебя. Бачира выдыхает под ним тихо, почти дрожаще, и шепчет проникновенно, притягивая лицо Исаги к своему: — Люблю тебя тоже, Йо-чан.