Оставь самое важное

Призрачный город — вечерами тягуче-весел, и пока Се Лянь в белых одеяниях идёт вдоль рядов торговых к дому Блаженства, город... не замолкает ни на фэнь, ослепляет, предлагает, кажется, даже самоё небо. Небо — величественное, в сотнях звёзд, и луна не покидает его. Луна освещает Се Ляня. Выдаёт. — Ваше величество! — Возьмите гуань, сегодня ночь... прекрасная. Се Лянь улыбается — вежливо, выставляет руки перед собою. — Не нужно, не нужно. Луна действительно прекрасна, как в стихах поэта, как в песнях на мотив давно известной песни. Се Лянь вмиг становится печальнее, касается лица. Хуа Чэн тоже... добрый. Не успевший. Не видевший. И готовый отдать ему всё без раздумий. Хуа Чэн обнимает Се Ляня осторожно, кладёт подбородок на плечо. От ветра шуршит шёлк, скользкий. — Снова отказался от чьего-то дара, брат? — Я не могу их принять, не голодаю ведь, правда? Я думаю... отчего люди бедные здесь стремятся отдать мне всё, всё, что есть? Это неправильно, несправедливо. Я... — Брат, кажется, это... трудный вопрос. У них... здесь всё есть. Столько, сколько не было. Почему не поделиться? А Фэн Синь, генерал Наньян, между прочим, третьего дня перстень с большого пальца потерял. С огро-о-омным камнем. Как потерял — прицелиться не смог. Божественным оружием. Хуа Чэн усмехается. — Жаль ведь, Сань Лан. Он привык так. Стало тихо. Потом Хуа Чэн прошептал: — В том и дело, старший брат. В Призрачном городе много... воинов. Ты думаешь, наверное, они не помогли, посмеялись только. Нельзя утверждать. Могли разойтись. И подсобить тоже. — Что же они решили? — Увидев растерянное лицо генерала Наньяна, один юноша вспомнил знакомого офицера, которого он знавал при жизни, и сказал — он был мне за отца, спас мне жизнь, я помогу и генералу тоже. Несколько человек ответили... похоже. Они остались и нашли перстень. Другие... выбрали иное, — Хуа Чэн сжал ткань ханьфу Се Ляня пальцами, — и иногда мне кажется, что у меня была бы возможность пожить ещё, если бы во главе нашего войска стоял бы он. Было бы... не страшно. А там... Слёзы заструились по его лицу, руки сжались сильнее. — Сань Лан, Сань Лан, я... мне до безумия обидно, что так не случилось. Я принц, и мне доступно было многое. Не всё. Не всё, Сань Лан. Но... я с тобой, это не изменится, и, по крайней мере, ныне я мог бы... побыть с тобой ещё. * Побыть с Хуа Чэном ещё хотелось. В небе стояли звёзды, в покоях пахло хвоей. Это в голову Се Ляню пришло само собою, пока он развязывал пояс почти вслепую. Шёлк. Какое безумие заставило его вспомнить о шёлке? Хуа Чэн подошёл ближе. Его присутствие в покоях немного успокоило бешено бьющееся сердце Се Ляня. — А-Чэн, идём же. — Старший брат, ты расстроен? Это... я... Хуа Чэн прикусил губу, кажется. Се Лянь, раздражаясь, откинул волосы назад. — Нет, что ты, скорее, черепаха. Шёлковая. И я вот в этом исходил Призрачный город. В шёлковом ханьфу. Хуа Чэн обнял его за острые плечи, невесомо коснулся тонкими пальцами, спустил с них ханьфу осторожно. — Позволь, старший брат. Откровенно сказать, Се Лянь не ожидал, что ханьфу его окажется на скамье у кровати столь... быстро. И того, что он опустится на Хуа Чэна, ляжет. Увидит его в свете сияющей луны. Обнажённого. Куда в большей степени, чем прежде. В ранах. — А-Чэн, я тебя раздавлю сейчас, понимаешь? — Не думаю. Тонкая косичка ударяет его по щеке, и он сдувает её неловким выдохом. И почти невесомо улыбается. Это... Се Лянь пропускает собственный выверенный выдох, выверенный, как всё в его жизни до моста и после, много после моста. В других обстоятельствах он бы женился, взял к себе Хун-Хун-эра, дал бы ему вычурное имя, другое, совсем не похожее на выбранное им самим, и, может быть, потребовал бы... внимания. Разве можно подумать, что простолюдин ему, наследному принцу... откажет? И проклянёт за загубленную жизнь. Се Лянь целует Хуа Чэна так осторожно, как может, как выходит у него сквозь дурман отравленных мыслей. Свою жизнь Хуа Чэн выбрал сам. Хуа Чэн зажмуривается, подаётся навстречу, кожа горячая, горячая, горячая. — Тише, тише. Голос у него мягкий, терпеливый. — Ваше высочество. Хочешь иначе? Се Лянь пожимает плечом, тень бежит по коже маленькой нефритовой фигуркой небожителя. Хуа Чэн смотрит на него прямо, с прозрачным, как воды источника, обожанием. Се Лянь отодвигается подальше, упирается руками, волосы волною укрывают их, блестят. — А-Чэн, нет. — Тогда... я могу, старший брат?.. Другой жизни, другой встречи, ненависти даже у них нет, остаётся самое важное. Нежность, нежность, тлеющая невесомая нежность. И важнее этого ни сейчас, ни после для Се Ляня нет ничего. Хуа Чэн дотрагивается до нижних штанов, мягко сжимает член, и в глазах его всё та же ласковость. В четыре руки они снимают нижние одежды с Се Ляня, это нелепо, глупо, быстро, прикасаются горячо. И всё же... нужно. Им обоим. А потом они, прижавшись совсем, кожа к коже, осыпают друг друга поочерёдно мелочью поцелуев.