Аспид

Даже сидя с закрытыми глазами, он оставался настороже. В последние дни ему нездоровилось, потому между сном в холоде и бодрствованием в тепле пришлось выбрать второе. Ещё одна ночь под открытым небом окончательно свалила бы его с ног, а этого больше нельзя было допускать. После смерти отца Нума мог рассчитывать только на себя — некому теперь было заботиться о нём во время болезни, и самому ему теперь не о ком было переживать. Прошло всего полгода, но Нума уже перестал чувствовать себя прежним, собственные воспоминания больше ему не принадлежали, всё чаще ему казалось, что он не имеет к ним отношения. Тот, предыдущий, прожил шестнадцать лет, а этому было всего полгода. Таверна праздновала очередной прожитый день стуком кружек. Нума сидел в самом тёмном углу, накинув на голову капюшон, но это не спасало. Чужие голоса лезли в уши, любой громкий звук заставлял вздрагивать. Нума то и дело приоткрывал глаза, чтобы убедиться, что все участники этого кошмара остаются на своих местах. Их пьяный смех, запах еды и скапливающийся под потолком дым сводили его с ума, но сбегать было рано. Его знобило и, если что-то ещё могло отпугнуть болезнь, то точно не ветренная ночь за дверью. Нума знал, что зоркий сторож внутри не даст ему задремать, как бы ни хотелось, но со временем звуки всё же стали чуть тише, а голоса слились в неразборчивый шум. Он почти перестал обращать на них внимание, когда чьей-то негодующий окрик заставил его снова прислушаться. — Что тебе за дело до ангмарской падали?! Зачем спрашиваешь? Нума вздрогнул и открыл глаза. Говоривший был из тех, что с первого же взгляда становились ему неприятны. Он сидел неподалёку в компании ещё двоих, нагло навалившись на стол локтями и сверля собеседников взглядом. По их напряжённым лицам и настороженным позам Нума решил, что они не знакомы и, наверное, уже жалеют, что ввязались в разговор. — Падаль или нет, какая разница? — негромко хмыкнул один из них. — Если это будет единственным выходом, то что ж… — Лучше так, чем смотреть, как родной человек умирает от боли, — едва слышно пробормотал второй. Нума дёрнул уголком рта. Он бы предпочёл не слышать подобных разговоров, но теперь перестать прислушиваться уже не мог. — Так вы и впрямь ищете это здесь?! — гневно вскинулся противник ангмарской падали, оборачиваясь на трактирщика. — Ты что торгуешь этой дрянью? — Конечно нет, — нервно отозвался тот, натянуто улыбаясь. — Как можно? Добрым людям чёрные зелья без надобности, а прочим здесь не рады. Нума прижал ладонью дёрнувшийся в оскале рот и уставился на трактирщика с такой ненавистью, что по телу разлился злой жар. Ему было наверняка известно, что это трусливое и жадное существо торгует зельями не первый год, потому что готовил эти зелья его отец. Нума не раз был здесь вместе с ним и, оставшись один, никак не мог решиться сойти со знакомых дорог. Всегда находились люди, готовые заплатить за то, что снимает боль, лечит бессонницу или плодит иллюзии. Трактирщик продавал им яды, лишающие зрения, движения или жизни. Всегда находились те, кому было это нужно, но никогда ещё Нума не видел тех, кто готов был это признать. — Я бы поохотился на проклятых колдунов, если бы представился случай, — презрительно кривя рот, заявил собеседник трактирщика, отодвигая пустую кружку. — Но эти крысы слишком хорошо прячутся. — Да, это они умеют, — услужливо покивал тот. — Выжечь бы их отсюда, а пеплом удобрить землю. Нума закрыл глаза, стараясь выкинуть из головы его ленивую интонацию. Пепел уже был в земле, а огонь всё ещё горел. Он был так зол, что не мог даже сжать кулаки — тело будто обратилось в камень. От отвращения во рту стало кисло. Нума сам не заметил, как до крови прокусил себе язык. Он убил бы этих двоих, «если бы представился случай». Он никогда ещё этого не делал, но знал, что ни страх, ни жалость его бы не остановили. Он не стал бы долго думать… Но тот, ставший пеплом, никогда бы так не сделал. За дальним столом дружно и грубо захохотали. Нума снова распахнул глаза. Теперь он не чувствовал ни усталости, ни озноба — подслушанный разговор разогнал застывающую кровь и заставил сосредоточиться. Всплеск веселья, похоже, вызвала какая-то грубая выходка. Нума не видел этого, но догадался по оскорбительным выкрикам. Девушка, разносившая гостям кружки, прошла мимо него с таким лицом, что Нуме самому стало больно. В голове слабо толкнулось засевшее слово «падаль». Нума пристально уставился на весёлую компанию и спрятал руку в карман плаща. Он чувствовал себя увереннее, когда ненависть не затапливала его целиком. С холодной головой можно было действовать так, как хотелось. Определить в компании вожака не составило труда. Он говорил больше других и громче смеялся. Весь его вид говорил о том, что связываться с ним не стоит, но, чем дольше Нума смотрел, тем отчётливее видел, как он жалок на самом деле. Не из тех, кого стоит бояться — из тех, кто чувствует себя лучше, только когда залезет другому на голову. Из тех, кто бьёт, потому что боится быть избит. Гордый, хвастливый и мстительный. Мутно-прозрачный, если не слушать, а смотреть. Девушка с тяжёлым подносом снова направилась к их столу. Когда она проходила мимо, Нума поймал её за локоть и развернул к себе лицом, вынуждая загородить его от лишних глаз. Тонкопалая рука, похожая на паука, дрогнула над кружками. Под испуганным и недоумевающим взглядом Нума высыпал в одну из них тёмный порошок и расслабленно привалился спиной к стене, будто ничего не произошло. Она всё поняла, поднос в её руках дрогнул. Нуме было действительно интересно, решится ли она принять в этом участие или поднимет шум. На секунду они встретились глазами, но он не успел ничего понять по её взгляду. Она отвернулась и молча направилась к столу. Нума смотрел, как уверенно и быстро она расставляет перед гостями кружки, как уходит, прижав к груди поднос. Импульсивный поступок мог дорого ему обойтись, пришлось бы бежать, драться или умереть, но оно того стоило, и он сделал бы это снова. Через несколько минут вожак весёлой компании замолчал, его взгляд замер в одной точке, а руки начали мелко подрагивать. Нума терпеливо наблюдал за ним издалека, а за столом, кажется, никто даже не заметил перемены. Они продолжали пить и говорить, перекрикивая друг друга, пока замерший вдруг не вскочил на ноги с истошным криком. Нума удовлетворённо усмехнулся, глядя, как он хватается за сидящих рядом и пытается спрятаться за их спинами, жалобно причитая. Порошок не мог убить его, но наполнял пространство вокруг настолько пугающими и реалистичными образами, что сопротивляться этому было почти невозможно. Нуме нравилось использовать этот способ, чтобы заставить людей почувствовать себя жалкими — такими, какими они и являлись. Вряд ли это могло кого-то изменить, но видеть это было приятно. Пока внимание всех присутствующих было приковано к перепуганному безумцу, Нума проскользнул к выходу и наконец высвободился из плена звуков и запахов человеческой жизни. Озноб давно прошёл, и он был даже рад вдохнуть холодный ветер. Нужно было поскорее убираться отсюда, чтобы обогнать расползающиеся слухи. Но Нума не успел уйти далеко. Трактир выкинул ему вслед подарок, к которому он оказался не готов. Подкрасться к внимательной добыче незамеченным сложно, потому охотники бьют издалека. Метко брошенный камень не предупредил Нуму даже свистом. Он сам не понял, как оказался на земле. Ночь была светлой, значит темнота вокруг от удара. Нума с трудом вытащил из-под себя подвёрнутую руку и неловко ощупал голову. Волосы на затылке намокли и слиплись от крови, значит прошло больше времени, чем ему кажется. Достаточно, чтобы тот, кто бросил камень, успел подойти. Едва Нума успел об этом подумать, как кто-то рывком поднял его с земли, за волосы откинув голову назад. — Я видел, как ты смеёшься, колдун, — прошипел тот, кто так хотел удобрить землю их пеплом. Нума почувствовал, как холодное лезвие коснулось его шеи, и изо всех сил дёрнулся назад, чтобы сбить противника с ног. Нож разорвал воротник его рубашки и разрезал кожу. Близость смерти прокатилась по телу с такой страшной силой, что Нума сам не понял, как ему удалось вывернуться из чужих рук. Со страшным звуком нож воткнулся в живот того, кто хотел стать его палачом. Как только хватило сил так вывернуть чужую руку? Глядя в расширившиеся от удивления глаза, Нума и сам на секунду испугался. Его пальцы сжались на рукояти ножа с такой силой, что стало больно. Что он должен был теперь делать? Рана была тяжёлой, но не смертельной. Трактир не так далеко, если ему помогут — он сможет выжить. Нума не моргая смотрел в исказившееся от боли лицо и чувствовал, как с каждым толчком его сердца рубашка на груди промокает всё сильнее. Разве он хочет, чтобы этот человек продолжил жить? Медленно перехватив нож обеими руками, Нума с усилием двинул его вверх, распарывая живот захлёбывающегося врага до самых рёбер. — Я тоже видел, как ты смеёшься, — сипло прошептал он, с трудом выдернув лезвие из тела. Его руки мелко дрожали, но сейчас это казалось даже правильным. Не так уж человек страшен. Не так уж отличается от любой живой твари. Нума был уверен, что чувствует, как нож в его руке остывает на ветру, поэтому воткнул его снова. Горячая кровь залила сведённые холодом пальцы, пока он кромсал чужое горло. Хриплое дыхание стихло, а вытаращенные глаза подёрнулись плёнкой и перестали быть глазами человека. Нума не смог бы ответить, кто он и где находится, пока не расковырял чужое тело до костей. Только когда нож застрял между позвонков, он понял, что его враг уже мёртв. Раньше, размышляя об этом, Нума боялся раскаяния, думал, оказаться в этом моменте будет мучительно, но взгляд, что мог его обличить, уже стёрся из памяти, и Нума не чувствовал вины. Промокшая одежда неприятно липла к груди, напоминая с чего всё началось, но кровь в ране уже свернулась, значит сегодня это его не убьёт. Впервые в жизни он не просто выжил, а победил. Это чувство оказалось неожиданно приятным. Не стоило ему бояться раскаяния — бессильная злоба была куда хуже. Нума окинул взглядом неподвижное тело и слабо усмехнулся. Ненависть к этому человеку умерла вместе с ним, но этого было мало. Кое-что ещё должно было сегодня умереть. Подобравшись поближе, он придавил развороченную грудь коленом и несколькими резкими движениями сломал обнажившийся позвоночник, используя застрявший нож как рычаг. Звук, с которым голова отделилась от тела, вонзился ему в уши и заставил поморщиться. Нума поднял голову за волосы, разглядывая уродливо застывшее лицо и презрительно отбросил её подальше. Отец бы никогда так не поступил, но его здесь не было. Может, его больше не было, именно потому, что он так не мог.