Even if the heavens collapse and hell burn down ... I'll be with you

      Прошло уже два дня, как Марк не появлялся в лаборатории. Чону не настаивал. Джено хмыкал, но не вмешивался — ему уже осточертело торчать среди пробирок и кислых запахов, и он с облегчением воспользовался возможностью отсидеться в доме.       Теплое утро выдалось обманчиво спокойным. Над скатной крышей его дома вяло ползли облака, а где-то вдалеке ворчал проезжающий автобус. Окно в кухне было приоткрыто — сквозь него тянуло свежестью, и листья деревьев шелестели, словно нашёптывали что-то важное. Где-то во дворах звенел детский смех, кто-то возился с рассадой, а на проводах раскачивались птицы, перекрикиваясь над миром, который не знал ни Ада, ни Рая. Весна — прекрасное время года, но тому, кто вечность проводит среди стекла, формул и пыльных архивов, она давно безразлична. Дом был небольшим, но уютным: белые стены, деревянные полы, мягкий свет, пахло кофе, обжаренным хлебом и лавандой от свечи на подоконнике.       Марк сидел за круглым столом в кухонной нише. На нём — тёплый сэндвич, почти нетронутый, и чашка крепкого чёрного кофе. В руках — старая, обшарпанная книга с потрёпанным тиснением: «Вскрывая плоть Ада: меж тканью души и зова крови». Он читал, медленно перелистывая страницы, чуть подёргивая бровью, как всегда, когда что-то его особенно задевало. — Тебе ещё не надоело быть книжным червём? — раздался ленивый голос откуда-то из глубины комнаты. Он не вздрогнул. Только поставил чашку на стол и бросил взгляд в сторону зеркального шкафа, возле которого — как ни странно — уже стоял Джено. — Привет, — буркнул Марк, не отрываясь от чтения. — Привет, говорит он. — Джено скрестил руки на груди и склонил голову, читая название книги. — «Вскрывая плоть Ада», серьёзно? Ты чего, хочешь кого-то препарировать? Маленького чертика? Адскую козявку? Марк приподнял одну бровь, но не ответил сразу. Перевернул страницу, провёл пальцем по строчке и только потом заговорил: — Нет. Это не совсем про это. Здесь описан ритуал. — Ага, — протянул Джено, медленно подходя ближе. — Слово «ритуал» у тебя звучит как «сходить за хлебом». Опять хочешь лезть в запретное? Марк закрыл книгу с сухим щелчком, но пальцы оставил между страниц — чётко, как закладку, не из колебания. — Сегодня кровавое полнолуние. Идеальное время. Совпадение с углом скопления верхнего круга. Это… редкость. Впервые за тринадцать лет. Если в это время произнести ключевые слова и использовать кровь — можно зафиксировать отклик. Эхо. Присутствие. Кто-то… что-то может отозваться. Я должен попробовать. Пауза повисла в воздухе. Джено молчал. Несколько секунд — и это было непривычно. — Ты ебанулся, что ли? — выдал Джено наконец, уже без ленивой усмешки. В голосе звучала не привычная насмешка, а настоящее, глухо спрятанное беспокойство. — Ты ведь знаешь, чем это может закончиться. Даже если ты не зовёшь по имени — он может услышать. Они могут услышать. — Именно этого я и добиваюсь, — отрезал Марк, поднимаясь из-за стола. — Если есть шанс — я его использую. — Шанс чего? Что кто-нибудь из Преисподней оставит тебе голосовое сообщение на зеркало в ванной? Ты лезешь туда, куда тебя, блядь, никто не звал, — жёстко выдал Джено, его голос стал чуть ниже, тише. — И за тобой уже наблюдают. Поверь, ты не хочешь знать, кто именно. Марк застыл на секунду. — Тем более надо успеть, пока просто наблюдают…

***

      Ночь накрыла город, как тяжелое мокрое покрывало. Луна — багровая, будто залитая кровью, — проступала сквозь тонкие тучи, разрывая небо алыми прожилками. Деревья скрипели от ветра, в уличных фонарях на секунды замирал свет, будто кто-то незримо проходил мимо. Воздух стал густым, липким, с привкусом чего-то железного, тревожного. Казалось, сама тьма смотрела в окна. В доме стояла глухая тишина, нарушаемая лишь треском пламени свечей в комнате, отгороженной от остального пространства плотными шторами. Пахло воском, палёным пергаментом и чем-то… старым, запретным. Стены будто сдвинулись ближе, приглушая каждый звук. Сквозь едва заметную щель в занавесках пробивался лунный свет — багровый, как кровь, он оставлял на полу размазанное пятно, будто предвещая нечто дурное.       На полу — чётко выведенные мелом и кровью знаки. Переплетения символов, от которых мутило даже Джено. В центре — старый кубок, будто найденный в храме, который лучше бы навсегда остался под землёй. На его стенках засохшие следы, а на дне — ещё тёплая кровь. Книга лежала на подставке, раскрытая на нужной странице. Шрифт был неровный, будто написанный дрожащей рукой. Страницы — обожжённые по краям, а строки будто медленно растекались, словно написаны не чернилами, а кровью, пульсирующей в такт дыханию комнаты. — Ты серьёзно собираешься делать это? — хрипло спросил Джено, стоя в дверях, скрестив руки. Марк, склонившись над символами, молча продолжал расставлять свечи. Его движения были точными. Ритуальными. — Ты сумашедший. Абсолютно. — Джено подошёл ближе, взгляд напряжённый, ни тени прежнего хихиканья. — Эти знаки… Некоторые из них запрещены даже в Преисподней. Даже Ад, мать его, на такой фигне подпрыгивает. — Вот именно, — ответил Марк, не оборачиваясь. — Значит, это работает. Он провёл лезвием по ладони — не слишком глубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла тонкой, тёплой струйкой. Она стекала по пальцам и падала точно в центр круга. Мел жадно впитывал, словно давно ждал этого момента. Символы будто ожили — на долю секунды вспыхнули алым, потом затухли, но отпечатались глубже, злее. Пламя свечей дрогнуло, точно испугалось, — и в воздухе сразу стало тяжелее дышать, как перед бурей. — Ты не знаешь, с чем связываешься, — прошипел Джено. — Эти вещи не просто так забыты. Некоторые двери захлопнули и запечатали, Марк, а ты, блядь, как дурак, скребёшься в них ногтями. Марк поднял на него взгляд, спокойный, почти насмешливый: — А ты чего боишься, Джено? Ты же демон. Разве не должен быть на другой стороне? На миг повисла пауза. В свете свечей Джено казался более настоящим, чем обычно. Его глаза вспыхнули слабым рубиновым отблеском. — Именно потому что я демон — я знаю, что бывает по ту сторону, но я тебя не остановлю. — И не должен. — Марк встал в центр круга и бросил взгляд на высокий предмет, покрытый тканью. — Молчи и наблюдай. Он сорвал чёрную материю — и в полумраке вспыхнул отблеск старого зеркала. Потускневшее стекло, с кромкой, исцарапанной символами. Он притащил его в дом ещё год назад, найденное в заброшенной церкви. Оно не отражало ничего, кроме огня. Низкий голос. Чёткие слоги на мёртвом языке. Кровь начала медленно стекать по символам, соединяя линии в единое целое. В голове — будто кто-то стучал изнутри черепа. Голоса. Несколько сразу. Ни одного узнаваемого. Пол вздрогнул. Где-то в стенах хрустнуло дерево. А зеркало — почернело. Сначала — едва заметно, по краям. Потом — полностью. Будто не стекло, а плоть — и она заживо начала гнить. За стеклом проступила тень. Неясная. Неоформленная. Но злая. Холодная. Марк дрогнул, но не остановился. Он говорил — всё громче, будто сквозь водяную толщу. Символы на полу начали светиться кроваво-красным. Сердце билось с перебоями. В ушах звенело. Зеркало затрещало. Последний слог сорвался с губ Марка. Воздух резко качнулся. Свечи вспыхнули вверх и погасли, будто кто-то дунул со всех сторон разом. Последнее, что он успел увидеть — как по поверхности зеркала медленно расползается глубокая трещина, будто само стекло пытается сбежать от происходящего. Сердце сжалось. Шум в голове стал оглушающим. Всё потемнело. Ноги подкосились, и он осел на пол, ударившись плечом о край круга. Сознание выскользнуло, как вода сквозь пальцы.

***

— Мам, смотри! — воскликнул мальчик и побежал вперёд, перешагивая через гладкие камни, похожие на кусочки янтаря. Ему было шесть — возраст, когда всё вокруг кажется огромным, непонятным и бесконечно прекрасным. Он бежал босиком по мягкой траве, в которой не было ни колючек, ни грязи. Трава здесь казалась живой — чуть светилась на солнце и тихо шелестела, как будто сама играла с ветром. Мама поспешила за ним, её платье струилось вдоль ног, почти не касаясь земли. У неё были ясные, спокойные глаза, и походка — будто у той, кто знает, что спешить некуда. — Мам, оно двигается! — Он указал на растение, которое напоминало цветок, но слишком ровный, симметричный, с почти прозрачными лепестками, у которых были тонкие золотистые прожилки. Оно, казалось, светилось изнутри — неярко, но достаточно, чтобы притягивать взгляд. Женщина подошла ближе — высокая, стройная, с тихой улыбкой, как у тех, кто всегда знает немного больше. Её волосы были уложены в простую, но элегантную косу, а руки — тёплые, уверенные. — Это вайлара, — сказала она. — Очень редкий цветок. Его можно встретить только в особых местах… Там, где воздух чистый, где никто не лжёт и не ранит. Она опустилась на колени рядом с сыном, обняла его за плечи. Марк уткнулся носом в её плечо — от неё пахло жасмином, тёплым молоком и чем-то, что он уже тогда знал: домом. Вокруг раскинулся сад, будто взятый из сказки. Деревья тянулись вверх, их кроны были тонкими, почти прозрачными, а кора — гладкой, как отполированное дерево. Некоторые стволы отливали синим, другие — нежно-розовым. Где-то поблёскивали маленькие ручьи, по камням которых скакали круглые, блестящие лягушки. В небе не было солнца, но всё заливал ровный, ласковый свет, исходящий отовсюду. — Мам, а где мы? — вдруг спросил Марк, всё ещё не отпуская её руку. — Мы в месте, которое ты должен запомнить, — ответила она. — Даже если забудешь всё остальное. Она улыбалась, и в ту минуту казалось, что этот мир не может измениться никогда. А потом мир треснул — и из трещин потёк ледяной дождь. Вместо солнечных бликов — тяжёлые капли, бьющие по зонтам, грязи и рукам, державшим лопаты. Воздух стал тяжёлым, пропитанным сыростью и плачем, в котором тонули чужие слова утешения. Где-то в стороне лопата ударила о камень. Марк стоял, мокрый до нитки, у края ямы, и вцепился пальцами в чёрный воротник. Вокруг него были люди — много людей, но никто не чувствовался настоящим. Все были как фон — шумный, ненужный, мёртвый. Он не сразу понял, когда всё началось. То ли в тот день, когда мама впервые упала, потеряв сознание. То ли позже, когда врачи впервые сказали: «редкое, не лечится», и не смогли даже назвать название болезни без паузы. Она ушла слишком рано, оставив после себя тишину. Болезнь росла в ней медленно, как плесень под кожей. Те десять лет были подарком — слишком коротким, слишком жестоким в своей неизбежности. Отец сначала боролся. Словно обезумев, он перелопатил тонны книг, сменил десятки клиник, обращался даже к тем, кого нельзя было называть. Его отчаяние переросло в манию, и однажды он просто исчез. Ни записки, ни слов. Только ключ к кабинету, заваленный бумагами, и груда незаконченых заметок, в которых размытым почерком говорилось о возможности спасти душу, если не тело. Марку тогда было шестнадцать. Слишком юный, чтобы нести это всё — и всё же он остался. Остался, чтобы докопаться до сути, разобраться в том, от чего сдался его отец, и закончить то, что тот не успел. Потому что иначе — всё это исчезнет. И память. И надежда. И она.

***

Марк дёрнулся. Веки распахнулись резко, будто от удара. Он лежал на холодном полу, дыхание сбилось, а в ушах ещё гулко отзывались отголоски чужих голосов — шёпоты из прошлого, как эхо, застрявшее в висках. Пахло гарью. Свечи давно погасли, но в воздухе ещё висел привкус копоти и меди. Кубок валялся в стороне, опрокинутый, кровь уже высохла, оставив на полу бледный след, врезавшийся в рисунки, что теперь казались бесформенными. Зеркало, всё ещё стоящее в круге, мутно поблёскивало, но отражение в нём было… странным. — Ты идиот, — послышался голос Джено. Он сидел в углу, прижав к губам сигарету, но не зажёг её. — Я уж думал, ты сдох. Марк медленно поднялся, опираясь на руку. Болела спина, тянуло плечо, будто его ритуально отбросили к стене — хотя, может, так и было. — Недождёшься, — выдохнул он. — Тебя же чуть не вывернуло наизнанку. Что там у тебя было в планах — поприветствовать демонический туризм лично? — Всё ради дела, — хрипло отозвался Марк, потирая висок. — Да ты упёртый, как черти, которых ты призываешь, — Джено наконец зажёг сигарету, впуская в комнату горький дым. — Только что устроил себе тур по аду в одну сторону — и выжил. Впечатляет. Марк усмехнулся — безрадостно, но искренне. — Не ворчи. Пойду отдохну. Всё равно, кажется, не сработало. — Конечно. Просто немного кровушки, древних формул и истеричный приступ — и ничего. Обычный вечер, — буркнул Джено, но тише, скорее себе под нос. Марк, едва волоча ноги, добрался до спальни. Мозг пульсировал, тело ныло, будто его бросали из мира в мир, и он едва собрался обратно. Он почти не чувствовал себя, только усталость, вязкую и бесконечную, как будто внутри него вытянули всё живое. Он рухнул на кровать и сразу провалился в сон. Теплый воздух. Запах дыма и чего-то сладкого. Сквозь густой красный туман промелькнула тень. Пламя отразилось в чьих-то глазах. Чей-то голос прошептал что-то на незнакомом языке — и всё оборвалось. Марк резко сел, с трудом вдохнув. Простыня прилипла к спине, виски были мокрыми от пота. Он пару секунд сидел, глядя в темноту, потом встал, пошатываясь, и подошёл к зеркалу. На груди, чуть ниже ключицы, под тонкой тканью майки, чернела метка — нечто, что раньше точно не было частью его тела. Как будто кто-то выжег на коже древний символ, ещё живой, будто пульсирующий в такт его сердцебиения. — Ну всё, блядь… — протянул Джено откуда-то из-за спины. — Картина Репина, мать её… приплыли.

***