Фиалка

Полгода. Шесть чертовых месяцев, каждый из которых тянулся словно год в аду, с тех пор как Стив Роджерс, привел своего живого, но катастрофически сломленного друга, в сердце штаба Мстителей. Джеймс Бьюкенен Барнс. Не человек, а ходячая тень прошлого, несущая на своих плечах груз десятилетий программирования ГИДРЫ, кровавых миссий и психики, разбитой вдребезги. Наталья Азовская наблюдала за этим вторжением в их «выверенный» мир, как наблюдала бы за внезапным торнадо, сметающим графики дежурств и планы на квартал. Роль командного психолога-аналитика Мстителей была прописана железно: оценка состояния ключевых активов во время и после операций, прогнозирование их реакций под адреналиновым прессингом, рекомендации по тактике взаимодействия под огнем. Барнс? Он был не её пациентом. Его терапией занимался доктор Хеллстром, чьи методы вызывали у Натальи не просто несогласие, а тихое, профессиональное негодование, граничащее с отвращением. Каждый его отчет о «прогрессе» Барнса пах ложью и регрессом. Главное, что Наталья отметила в Барнсе, еще до того, как он бросил на нее первый уничижительный взгляд – его фокус. Нечеловеческая, абсолютная сосредоточенность. Он мог быть взбешен до предела, напуган до дрожи или растерянным, как ребенок, но его разум – та часть, что не была замутнена посттравматическим хаосом и зловещим эхом кодовых слов – всегда работала. Анализировала. Сканировала окружение с точностью радара, вычисляла угрозы со скоростью суперкомпьютера, просчитывала варианты действий и их последствия с хладнокровием азартного игрока, ставящего на кон не деньги, а жизни. Это была не просто заученная привычка солдата; это был фундаментальный механизм выживания, встроенный в самую суть его существа, доведенный до автоматизма годами пыток, электрошока и бесконечной, садистской перепрошивки сознания. Этот фокус был его щитом и его тюрьмой. Почему ты на это обращаешь внимание? Вопрос вертелся в ее голове, как назойливая оса, жалящая чувством вины. Ответ пришел с горечью, отдающей желчью: Потому что ты идиотка, Наталья. Потому что не можешь отвести глаз Потому что каждый раз, глядя на эту сфокусированную, ледяную пустоту в его глазах, она видела надвигающуюся катастрофу его терапии. Как этот, с позволения сказать, "специалист" Хеллстром кромсал и без того исковерканную психику? Идея искусственного разделения на "Джеймса Барнса" – доброго, потерянного парня из Бруклина – и "Зимнего Солдата" – холодного убийцу – была не просто ошибочной. Она была преступно глупой. Вредоносной. Наталья поняла это с первого взгляда, с первой сводки о его мнимых "прогрессах", которые кричали падением в самую темную пропасть. Нет никаких двух половинок. Есть один Джеймс Бьюкенен Барнс. Человек, который, чтобы не сойти с ума окончательно в нечеловеческих условиях ГИДРЫ и КГБ, научился "отключать" часть себя – чувства, мораль, воспоминания, саму суть личности – оставляя лишь голую, холодную аналитику, рефлексы выживания и безупречное, бездумное исполнение приказа. "Зимний Солдат"– не альтер-эго, не вторая личность, поселившаяся в его черепе. Это состояния глубокой психологической защиты. Дрессировка, индоктринация, вбитая болью, страхом и химией в самую подкорку. Это он сам, вывернутый наизнанку, чтобы хоть как-то существовать. И единственный путь к исцелению – не замуровать "Солдата" в глухих подвалах подсознания, а помочь Барнсу принять эту часть. Понять ее механизм. Осознать, что его делали орудием, что он – не пистолет, а человек, вынужденный его держать, без собственной воли. А код в его голове – не вечный приговор, лишь замок, который можно сломать только изнутри, признав свою целостность, пусть и окрашенную чудовищно уродливыми деяниями. Признав, что его страх перед самим собой – самый страшный, самый садистский тюремщик. Но её голос, её отчеты, ее аргументированные возражения разбивались о стену безразличия. Фьюри получал их, кивал. Оценивал своим единственным, нечитаемым глазом, произносил что-то вроде —«Принято к сведению, доктор»—, но ничего не менялось. Код все еще действовал, как дамоклов меч, висящий над всеми ними. А Барнс… Барнс оставался закрытой книгой, написанной на мертвом языке. Холодным. Отстраненным до болезненности. Парадокс заключался в том, что тянулся он не к своему вечному спасителю Стиву, чья назойливая, душащая забота, казалось, давила его тяжелее бетонных плит, а к язвительному, циничному Тони. Старк, с его показным нежеланием —«Чтоб тебя, мистер Фриз, хочешь мне тут все смять своей титановой клешней? Даже от Дубины-Джарвиса первых версий, помощь была лучше»—, но все же допускавший Барнса в свою святая святых – мастерскую. Там гул станков, шипение сварочных аппаратов и едкий запах машинного масла заменяли неловкое молчание, а калибровка сложнейшего гидравлического протеза руки становилась странной, почти "доверительной" формой коммуникации, понятной только им двоим – гению-инженеру и живому оружию, знающему свою механику изнутри. С Натальей же Барнс общался никак, по началу. До одного инцидента, а вот после, стал – грубым, циничным, намеренно унизительным. Особенно когда дело касалось ее происхождения. «Русская женщина». Эти два слова в его устах, произнесенные с леденящим шипением или саркастическим придыханием, звучали не как констатация факта, а как обвинительный приговор. Перенос всей боли, всего немого крика, всего гнева за эксперименты, пытки и промывку мозгов, что он пережил в застенках секретных баз и других безымянных узилищах, на нее. *** Непосредственная работа доктора, однако, шла своим чередом. Анализ данных. Мониторинг биометрии в реальном времени. Отчеты для Фьюри и Совета Безопасности. Последний месяц давление усилилось: Фьюри требовал детальный анализ текущего состояния Барнса для особого отчета министру Россу. Тот терпел присутствие «выкидыша, гидровских экспериментов» в Мстителях только потому, что его уникальный боевой опыт и тактический гений, отточенный десятилетиями в самых грязных операциях, перевешивали опасения. Ну и потому что Капитан Америка , да. Наталья наблюдала. В основном из командного центра, куда Барнса, после долгих споров, все же допустили в качестве помощника Хилл – его аналитические способности и знание теневых операций ГИДРЫ были бесценны для координации сложных миссий. Реже – в общей кухне, где он молча пил кофе, стоя у окна, спиной ко всем; в гостиной, где он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, не видя экрана телевизора; совсем редко – в пустом тренажерном зале глубокой ночью, где он изводил себя до кровавого пота на тренажерах, будто пытался выжечь демонов внутри физической болью. Первое время он ее просто не замечал. Игнорировал ее присутствие, ее осторожные, профессиональные попытки завязать нейтральный разговор («Мистер Барнс, у нас есть новые данные по постгипнотическим блокам, возможно, вам будет интересно…»), предложить помощь с доступом к засекреченным архивам Щ.И.Т.а или исследованиям по нейролингвистическому программированию. Полная стена. Бетонная, промерзшая, непроницаемая. И вот тогда у нее лопнуло терпение. Тактичность и субординация были высечены у доктора на подкорке огненными буквами – годы работы в Щ.И.Т.е и с этими непростыми «супергероями» отточили умение до блеска. Но под белым халатом и строгим костюмом билось сердце живого человека. Из плоти, крови и нервов, которые имеют свойство рваться. Что она сделала? Да ничего особенного. Просто в один из тех бесконечных, серых дней в командном центре, когда он в сотый раз демонстративно отвернулся от нее, делая вид, что не слышит ее нейтрального, делового вопроса о доступе к логам связи для анализа паттернов стресса команды, она не смогла сдержать едкий, профессионально заточенный комментарий. Голос ее звучал ровно, почти мелодично, но каждый слог был отравленной иглой, попадающей точно в цель: — «Мистер Барнс, вы уверены, что ваша текущая терапия у доктора Хеллстрома продвигается согласно утвержденному плану?» — Она сделала короткую, убийственную паузу, достаточную, чтобы привлечь его внимание, но не дать вставить слово. Ее карие глаза, смотрели на него с напускной аналитической отстраненностью. — «Проводя параллельный анализ ваших реакций в полевых условиях, я не могу не отметить тревожную тенденцию… Кажется, методики ГИДРы обеспечивали вам куда более стабильное состояние. Знаете, в плане функциональной управляемости и предсказуемости реакций. Возможно, вам стоит обсудить с вашим лечащим врачом… альтернативный подход?» Еще одна микро-пауза. Удар ниже пояса, но поданный с ледяной вежливостью. — «В противном случае, искренне опасаюсь, вы рискуете нанести себе дополнительный, возможно, уже непоправимый ущерб. Психический, разумеется». «Ну что за идиотка, Наташа!» — мысль пронеслась, как обжигающий укол стыда, но было поздно. Мост был сожжен. То, как он на нее посмотрел, заставило кровь мгновенно застыть в жилах. Это был не просто взгляд. Это было медленное расчленение. Ледяная синева его глаз стала абсолютно прозрачной, лишенной всякой человеческой теплоты или эмоций, сканирующей, оценивающей угрозу с механистической точностью. В них не было гнева. Только бездонное презрение и холодная констатация факта: «Ты. Перешла. Черту». С этого момента игнорирование прекратилось. Навсегда. Каждое ее слово, каждый взгляд, каждый шаг в его поле зрения немедленно анализировался. А затем следовала ответная реакция. Шквал. Ледяной, острый, уничтожающий. Словесный поток презрения, едких замечаний о ее компетенции (вернее, ее отсутствии, по его мнению), о ее «типично русских» методах работы («Что, доктор? Разве в Щ.И.Т.е учили гипнозу с помощью водки и отрывков «Лебединого Озера»?»), о том, что ей место не в аналитическом центре Мстителей, а в гинекологическом кабинетике какой-нибудь захудалой клиники («Там ваши таланты пригодятся больше»). Он изощрялся, находя самые болезненные точки, бил по национальности, по полу, по профессии. И делал это с убийственной точностью снайпера. И чуть позже добавилась физическая «угроза». Сначала это был случайные столкновения в узких, полутемных коридорах базы. Он не толкал ее, нет. Он просто занимал все пространство своим мощным телом, заставляя ее резко отпрянуть и прижаться к холодной стене, нависая над ней всей своей внушительной массой, дыша ей в лицо холодным воздухом, в котором витал запах металла протеза, пороха последней тренировки и чего-то дикого, неукрощенного. Потом, когда её сарказм в ответ на его выпады становился чуть острее («Осторожнее, сержант, ваше недовольство терапией начинает напоминать истерику»), он мог схватить ее за предплечье. Не сильно. Не до синяков. Но достаточно резко, достаточно ощутимо, чтобы встряхнуть, остановить поток слов, заставить встретиться с его взглядом в упор. Угроза. Давление. Примитивное, но действенное напоминание, передаваемое через стальные пальцы и ледяной взгляд: «Я сильнее. Я опасен. Заткнись». И каждый раз в его глазах, в этом безумном от ярости льду, мелькало что-то еще – смутное, иррациональное, заставляющее ее кожу покрываться мурашками. Напряжение росло, как давление в перегретом котле, готовом взорваться. Его ощущали все. Наташа Романофф, их Черная Вдова, бросала колючие, оценивающие взгляды, ее поза всегда была готова к действию. Старк фыркал и отпускал колкости про «русские разборки» и «токсичные отношения на рабочем месте». Стив выглядел растерянным и глубоко обеспокоенным, его попытки вмешаться («Баки, хватит! Доктор Азовская просто выполняет свою работу!») только заставляли Барнса сжиматься еще больше, как еж, и направлять следующую порцию яда уже на Стива, становясь еще холоднее и жестче в командных взаимодействиях. И Фьюри… Фьюри видел. Его единственный, всевидящий глаз подмечал каждую деталь этой токсичной, опасной динамики. И Наталья, это отчетливо понимала – он не просто позволял этому продолжаться. Он поощрял. Манипулятор высшей лиги видел в этом всплеске хоть каких-то эмоций у Барнса, пусть даже чистой, неконтролируемой ярости, шаг к его «стабилизации». К возвращению ценного, но чудовищно опасного актива в строй. Хотя бы как тактика, координатора. Потому что все попытки «официальных» психиатров пробить его броню проваливались с треском. А тут… тут был живой, пусть и негативный, отклик. И Фьюри был готов играть на этой расстроенной, но единственной струне, как на скрипке. Наталья же видела ад. В глубине этих ледяных, безумных от ярости глаз, когда он нависал над ней, в его сжатых челюстях, в том, как его взгляд выхватывал ее из толпы агентов на планерках, задерживался на ней дольше, чем следовало, когда она отвлекалась от миссии, чтобы переговорить с кем-то, улыбнуться коллеге… В этом она видела не рост стабильности, а рост опасности. Иррациональной, первобытной. Как будто в его израненном, закодированном мозгу засела и набирала чудовищную силу одна навязчивая, чужая мысль, стучащая, как метроном в пустой комнате: «Моя…». И каждый раз, когда кто-то другой – коллега-аналитик, агент из охраны, даже Роджерс – обращал на нее внимание, делился шуткой, просил совета по отчету, этот метроном сбивался, превращаясь в нарастающий гул холодной, бессмысленной ярости, которую он едва сдерживал, направляя потом на нее с удвоенной силой словесного презрения.

***

Воздух в командном центре «Мстителей» был густым, сотканным из отчаяния, адреналинового пота и горечи провала. Он вибрировал низкочастотным гудением перегруженных серверов и систем охлаждения, пропитался запахом жженой изоляции, пороховой гари и едкой стерильности антисептика – где-то дальше, по коридору в лазарет, медики вполголоса ругались, обрабатывая раны вытащенной из ада наземной группы. На гигантских панорамных экранах, занимавших всю переднюю стену, застыли тактические карты разбитого на части сектора города. Яркие красные маркеры главных целей тускло мигали, как угасающие угли, окруженные тревожным роем желтых меток – многочисленных, кричащих об отступлении от плана, о хаосе, о катастрофическом сбое. В центре этой электронной паники, чуть поодаль от главного пульта управления, стоял Стив Роджерс. Его ослепительно-синий костюм Капитана Америки был запачкан сажей и чем-то темным, маслянистым – не его кровью, но кровью тех, кого он не смог уберечь. Лицо Роджерса было высечено из гранита чувства долга и вины. Только легкое, почти невидимое подрагивание мышцы на скуле выдавало бурю самоуничижения и гнева, бушующую внутри. Это небольшое, казалось бы, отклонение от плана – его импульсивная, героическая попытка спасти группу заложников, о которых предварительная разведка умолчала, – обернулась потерями. Не среди Мстителей. Среди людей. Агентов поддержки. Двое мертвы. Трое тяжело ранены, один – в критическом состоянии. И этот горький факт запихали ему в глотку с неумолимой логикой. Через канал связи. Голосом, лишенным всякой эмоции, кроме твердой уверенности в его ошибке. Голосом Джеймса Барнса. Тени его лучшего друга. Баки, которого больше не было. Азовская наблюдала за разворачивающейся драмой из своего привычного, слегка изолированного угла командного центра, отгороженного невысокой стойкой с тремя специализированными мониторами, отслеживающими биометрию и психоэмоциональные маркеры команды в режиме реального времени. Ее карие глаза сейчас были похожи на замерзшие озера, отражающие лишь холодный свет экранов. Платиновые пряди, выбившиеся из строгого служебного пучка, падали на щеки, но она не обращала на них внимания. Она видела, как напряглись широкие плечи Стива под облепляющей тканью костюма, как сжались его кулаки в перчатках из сверхпрочного материала, будто он пытался раздавить в ладонях собственную фатальную ошибку. Видела и Барнса. Он сидел в кресле тактического координатора рядом с Марией, его металлическая рука неподвижно лежала на подлокотнике, как выточенная из стали статуя. На экране перед ним мерцала та же карта. Его лицо – восковая маска. Только легкая, почти невидимая нервная дрожь в уголке плотно сжатых губ, да влажный блеск пота на висках, выдавали адреналиновый откат, чудовищное внутреннее напряжение и полное выгорание после часов беспрерывной, безуспешной координации под огнем, под крики раненых и хрип умирающих. Его взгляд, сканирующий, словно прицел снайперской винтовки, медленно, методично скользнул по командному центру. Он ощупывал каждого присутствующего: Стива, застывшего в позе осужденного; Старка, нервно постукивающего пальцем по голограммному интерфейсу своего браслета, его лицо было каменным; Хилл, сосредоточенно и тщетно пытавшуюся наладить связь с отрезанной наземной группой; Романофф, стоявшую чуть в стороне у радара, ее поза была расслабленной, но взгляд… ее изумрудные глаза были прикованы к Барнсу, читая каждую микро-реакцию. И вот этот бездушный прицел добрался до Натальи. Задержался. Намеренно. Азовская почувствовала знакомый, пронизывающий холодок. Он пробежал по позвоночнику, как электрический разряд, и опустился ниже, сжимая живот в тугой, болезненный узел. Этот взгляд всегда будил в ней гремучую смесь: профессиональный интерес психиатра к самому сложному и разрушительному случаю, которого она когда-либо касалась; холодный расчет аналитика, оценивающего уровень угрозы в реальном времени; и личная, животная тревога женщины, ощущающей на себе пристальное, хищное внимание. Джеймс был бомбой замедленного действия с таймером, который мог сработать от любого неверного слова, взгляда, жеста. И она, казалось, знала все провода, но не имела права и возможности их перерезать. Не ее пациент. Клеймо этого факта висело на ней, как тяжелый ошейник, сковывающий действия. Именно в эту гнетущую, пропитанную горечью и виной паузу, когда невысказанные обвинения висели в воздухе тяжелее свинца, а поражение разъедало изнутри, зазвучал резкий, пронзительный сигнал прямого приоритетного канала Фьюри. Директор слегка дернул бровью, не успевая переключится на «трубку» для приватности. Динамики зашипели, а затем заполнили все пространство командного центра, просачиваясь в коридоры, в щели под дверьми, в кости присутствующих, ревущим, хриплым голосом Таддеуса Росса, министра обороны США. «– Фьюри! Что у вас там, черт возьми, происходит?! – голос Росса ревел, перекрывая гул систем – На кону слишком многое! Ты представляешь, каких нечеловеческих усилий стоит держать вашего… вашего суперсолдата на свободе?! – Слово «суперсолдат» было выплюнуто с таким немыслимым презрением, что даже Старк резко поднял голову, его лицо на миг исказила гримаса отвращения. – Каждый раз, когда Барнс выходит на связь, я жду новостей о резне! Он – не солдат, Фьюри! Он – заряженная ядерная боеголовка на шаткой, гнилой подставке! И знаешь что?! А? Ваша нахальная русская докторша его только раскачивает! Своими «профессиональными» выпадами и этим своим… оценивающим взглядом! Как будто он подопытная крыса!» Наталья замерла. Совсем. Ее пальцы, лежавшие на клавиатуре, непроизвольно дрогнули, впились в пластик, костяшки побелели от напряжения. Она не видела Росса, но каждое его слово било точно в цель, в солнечное сплетение. В ее профессионализм. В ее достоинство. В саму ее национальность. «Нахальная русская докторша». Удар ниже пояса. Голос Росса стал ниже, циничнее, полным неприкрытого, животного презрения и гнусного намека: «– Если она уж так глубоко… вовлечена… в то, что с ним происходит… если ее один взгляд сводит этого психопата с ума…» – Он сделал театральную, мерзкую паузу. В командном центре воцарилась мертвая тишина. Даже гул систем стих, будто прислушиваясь. – «То я отдаю приказ! С этого момента! Прикрепить её к Барнсу на постоянной основе! Постоянно! Все остальные её действия – аналитика, отчеты, консультации для вашей цирковой команды – теперь строго через тебя! Координация её работы, мониторинг его передвижений, стабилизация этого... Барнса – твоя и её зона ответственности! Понимаете меня, Директор Фьюри?!» Наталья ощутила, как кровь резким, горячим, позорным валом приливает к лицу, заливая щеки нездоровым румянцем, а затем так же резко отливает, оставляя, мертвенное спокойствие. Маска профессионала опустилась на лицо, как забрало. Но под ней клокотала ярость униженной женщины, оскорбленного специалиста, чье мнение и труд выставили публичным посмешищем. Ее взгляд автоматически, выхватил реакцию окружающих. Ее соотечественница. Черная Вдова замерла у радара, как изваяние из черного мрамора. Ее поза, секунду назад расслабленная, стала неестественно неподвижной, напряженной до дрожи Зеленые глаза, всегда такие выразительные, превратились в узкие, опасные щелочки льда, устремленные не в экран, а в пустоту, откуда несся голос Росса. «Русская докторша». «Нахальная». Наталья видела, как сжались челюсти Романофф, как в ее взгляде вспыхнула холодная, убийственная ярость. Оскорбление било по ним обеим. По всем, кого он так презрительно обозвал. Пальцы Романофф впились в собственные предплечья так, что ногти обещали прорезать ткань костюма. Хилл резко отвернулась к своему терминалу, ее профиль был резок. Губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Профессиональное сожаление? Или глухое облегчение, что эта унизительная тирада адресована не ей? Ее пальцы замерли над клавиатурой. Старк фыркнул. Короткий, резкий, саркастичный звук, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Но в этом «смешке» не было и капли веселья – только концентрированный яд и цинизм, адресованный и тупости Росса, и абсурдности ситуации, и, всему этому кровавому цирку. Его пальцы нервно, с силой забарабанили по голограмме, оставляя мигающие следы. «Вот и приехали», — пробормотал он себе под нос, слишком тихо для микрофонов. Роджерс резко, почти дергано, повернулся от экрана к столу, за которым сидел Барнс. Его обычно открытое, честное лицо исказила чистая, неконтролируемая ярость. Ярость, направленная на Росса, на несправедливость, на провал, на боль… и почему-то, в этот унизительный момент, на самого Барнса. Как будто его присутствие, его проклятое существование было корнем всего зла. Его кулаки сжались так, что кожа перчаток натянулась и затрещала по швам. «Росс…» — прошипел он, но дальше слов не было. Но голос Таддеуса не умолкал. Он набирал громкость, становясь еще грубее, еще грязнее, пронизанным пошлой прямолинейностью, от которой воротило желудок: «– Если Барнс захочет держать её рядом – пусть держит! Полезет к ней под юбку в служебной машине? – Слова, как плевок в лицо. До этого момента, все что было сказано, оказалось цветочками. Гнусный смешок. – Она разведет ноги и проявит понимание! Зажмет в углу возле апартаментов? Она слащаво улыбнется и подыграет! Барнс будет плакать о несправедливости жизни? Она проявит сочувствие и вытрет ему слезы! Это ясно, Фьюри?! Или ты разучился урезонивать своих подчиненных? Или это касается только русских баб? Они у вас все такие... сговорчивые?» Последнее слово – «сговорчивые» – прозвучало как удар кнутом по обнаженной коже. Оно повисло в наступившей после отключения связи тишине. Но это была уже не просто тишина. Это был вакуум. Физически давящий, высасывающий воздух из легких, парализующий движения. Запах озона и гари вдруг стал невыносимым, вызывая тошноту. Никто не дышал. Никто не шевелился. Унижение витало в воздухе, осязаемое, как туман. Наталья стояла прямо. Спокойствие на ее лице было непроницаемым, профессиональным щитом, за которым бушевала война. Только глубоко в больших карих глазах, казавшихся огромными на фоне смертельно бледного, почти прозрачного лица, бушевал настоящий ураган. Ярость – белая, чистая, уничтожающая, направленная на Росса, на Фьюри, на этот проклятый мир. Унижение – глубокое, жгучее, от пошлости и беспомощности перед грязью. И холодный, острый, как бритва, расчет – как выжить, как сохранить лицо, как не дать им сломать себя окончательно. Она ощущала на себе взгляды. Всех. Каждый был ножом. Злость Стива теперь смешалась с мучительной, беспомощной жалостью и жгучим стыдом за происходящее. Он смотрел на нее, словно видел жертву насилия, и это было почти так же невыносимо, как слова Росса. Его челюсть работала. Циничная маска Старка треснула, сменившись на мгновение чем-то похожим на… понимание глубины падения? Или просто отвращение к грязи и беспределу власти? Он избегал взгляда, уставившись в стол. Профессиональное сочувствие Хилл, было очевидным, но в нем читалось и глухое облегчение: не ее унизили так публично, не ее выставили шлюхой. Она быстро что-то печатала, уйдя с головой в работу – свой щит. А вот взгляд Романофф был самым страшным. Обжигающе-холодным. В нем не было жалости. Была ярость. Ярость за оскорбление. За грязь, брошенную не только на Наталью, но и на нее саму. На них обеих. На «русских баб». В этом взгляде читалось немое, но железное обещание расплаты. Когда-нибудь. Как угодно. Но Росс заплатит. Лицо Джеймса Барнса осталось нечитаемым, впрочем, как и всегда. Но уголок его рта, где раньше была лишь нервная дрожь, теперь дернулся вниз. Едва уловимо и невероятно красноречиво. Это была гримаса. Смесь глубокого, почти физиологического отвращения к пошлости и грязи слов Росса… и чего-то другого. Темного. Удовлетворения? От того, что ее публично, жестоко унизили? От того, что теперь она официально прикреплена к нему? Его собственность по приказу? Его холодный, безжизненный взгляд медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, скользнул со Стива, чья злость и беспомощность были так очевидны, прямо на Наталью. Он задержался на ней. На ее застывшей хрупкой фигуре, стоящей с безупречной выправкой. На ее мертвенно-бледном лице. На ее глазах, которые, встретив его взгляд, вспыхнули не страхом, не слезами, а немым, обжигающим вызовом и… презрением. Презрением к нему, к Россу, ко всей этой игре. «Посмотри, что ты наделал. Посмотри, во что они превратили нас. Ты доволен, солдат?».