Фиалка

Комната для совещаний высшего уровня. Час спустя.

Холодный свет люминесцентных ламп падал сверху, отбрасывая резкие тени, вырезая из полумрака лица присутствующих, превращая их в мраморные маски. Воздух был спертым, пропитанным запахом остывшего кофе, и невысказанного напряжения, вибрирующего на грани взрыва. Во главе длинного, похожего на ледяную глыбу стола, неподвижный, стоял Ник Фьюри. Его единственный глаз, сканировал каждого, выискивая слабину. Старк развалился в анатомическом кресле из черной кожи. Поза кричала о пресыщенности и глубочайшей скуке, граничащей с отвращением. Пальцы нервно теребили платиновый перстень – единственное яркое пятно в мрачном, почти траурном облике. Взгляд скользил по стене, устремляясь сквозь бетон и сталь куда-то в глубины своей мастерской, подальше от этой бюрократической мерзости и морального смрада. Каждый его нерв будто вибрировал от желания ткнуть в гнусность происходящего. Романофф и Хилл сидели рядом. Шпионка – абсолютно непроницаемая, ее зеленые глаза, были направлены на экран с только что потухшей видеоконференцией, но видели явно нечто большее, или скорее, глубокое – пропасть, в которую их всех толкали. Ее поза была идеально контролируемой, но Наталья, сидя напротив, уловила едва заметное напряжение в линии плеч женщины – знакомый признак сдерживаемой ярости, которая у Романофф всегда была холодной и смертоносной. Хилл – собранная до кончиков пальцев, ее челюсть была слегка сжата, единственный видимый признак внутреннего шторма, бушующего за безупречным фасадом офицера. Пальцы Марии лежали на планшете, но не двигались, застывшие над экраном с цифрами потерь. Они обе излучали не просто неодобрение, а тяжелое, молчаливое осуждение, нависающее над столом как грозовая туча, готовое разрядиться молнией. Капитан сидел неестественно прямо, словно стальной прут вбили ему вдоль позвоночника. Но эта уверенная осанка была напряжена до предела, каждая мышца застыла в ожидании удара. Лицо все еще отливало мертвенной бледностью под остатками сажи на щеках. Губы плотно сжаты в белую нить, глаза – голубые лезвия – прикованы к Фьюри с такой интенсивностью, что, казалось, могли прорезать броню. Каждое движение, каждый вздох кричал о подавленной, бессильной злости за погибших, унижение команды, за ту грязь, что недавно прозвучала. Азовская сидела напротив Романофф и Хилл, лицо – маска холодного профессионализма. Большие карие глаза, были пустыми, лишенными всякого выражения, словно затянутыми ледяной коркой. Ее руки, с безупречным маникюром, были сложены перед ней на прохладной, отражающей свет стеклянной поверхности стола, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, болезненные отпечатки. Толстые папки с отчетами о последней миссии, полные цифр смертей и тактического провала, лежали нетронутыми, немой укор происходящему абсурду. Она чувствовала каждый взгляд на себе, как физическое прикосновение, особенно – тот, что был слева от неё. Взгляд, который сейчас был направлен не на Стива, а обращен к ней. Пристально. Оценивающе. Властно. Глубокие, синюшные тени под глазами Барнса; длинные, темные волосы, неровно остриженные чуть растрепанные, будто он только что провел по ним металлической рукой; тусклый блеск хромированной левой конечности, покоящейся на колене. Мария Хилл обсуждала с ним тонкости координации подразделений и потери – цифры, схемы, векторы поражения. Барнс отвечал монотонно, технично, почти… механически. Голос ровный, лишенный всяких интонаций, словно диктовал инструкцию по разборке и чистке оружия. Казалось, похабный, уничижительный приказ генерала Росса, прозвучавший час назад и повисший в воздухе тяжелым смрадом, пролетел мимо его ушей, не оставив и следа. Но Наталья знала лучше. Она видела. Это проявлялось в едва заметном, ритмичном подрагивании жевательной мышцы у левого виска; в том, как он поворачивал голову к Хилл – слишком медленно, с преувеличенным, почти роботизированным контролем, будто каждое движение требовало огромных усилий. Он не игнорировал яд. Он его переваривал. Сжимал внутри стального кокона своей воли, трансформируя в убийственный лед. И этот лед сейчас таял, не в воду, в едкую кислоту цинизма, ищущую выхода. «– Ну и как тебе, Барни, наш утренний… э-э-э… мотивационный спич от Дядюшки Росса?» Голос Тони Старка, нарочито громкий, саркастичный, разрезал тягостное молчание, повисшее после цифр потерь. Старк развалился в кресле еще больше, будто пытался слиться с дорогой кожей, его кривая, язвительная улыбка была направлена в пустоту перед собой. Грани на перстне ловили свет люминесцентных ламп, бросая белые, холодные блики на черное стекло стола. «Прямо скажем, оригинальный подход к повышению боевого духа и командной сплоченности. Особенно про юбку, ноги и угол возле апартаментов. Очень тактично. Отличное пособие по кадровой политике и гендерному этикету 21 века для ветерана холодной войны с зашкаливающим тестостероном. Чувствуется рука мастера переговоров, да?» Каждое слово было небрежным осколком, брошенным в лицо абсурду, попыткой рассечь гнетущую атмосферу своей привычной отравой. Слова "юбка, ноги" резанули по по слуху. Стив не выдержал, вскочил так резко, что тяжелый стул на стальных ножках с грохотом отъехал назад, ударившись о бетонную стену. Его голос, обычно такой сдержанный, контролируемый, гремел под высокими потолками комнаты, наполненный неконтролируемым гневом и глубоким, инстинктивным отвращением: «– Это ВОЗМУТИТЕЛЬНО, Директор!» Он ударил ладонью по стеклянной столешнице с такой силой, что она задрожала, «Ник! Такое заявление… Это не приказ! Это плевок! Унижение… И доктора Азовской, и всех нас, кто здесь сидит! Как можно ДОПУСТИТЬ подобное в отношении доктора, сотрудника Мстителей?!» Роджерс перевел дух, его грудь вздымалась, взгляд, горящий голубым пламенем чистой ярости, метался между каменным лицом Фьюри и лицом Барнса. «Как можно ТЕРПЕТЬ этот словесный мусор?! Это подрывает все основы доверия, все принципы, ради которых мы здесь!» Эта гневная тирада повисла в воздухе, плотная, как дым после взрыва. Все взгляды, словно по команде, устремились к Джеймсу. Барнс не заставил себя ждать. Он прервал Стива. Не повышая голоса, не меняя того же монотонного, техничного тона, которым только что докладывал Хилл о потерях в живой силе. Но каждое его слово прозвучало как удар хлыста по обнаженным нервам, пропитанное ядом цинизма: «– Расслабься, Стив.» Пауза. Намеренная, тяжелая. Глаза, пустые и темные, как два провала в бездну, на мгновение встретились с злым взглядом Капитана, словно бросая вызов. «Тебе-то не разрешили залезть к доктору под юбку.» Еще пауза, растянутая, унизительная. «Мне – да. Приказ есть приказ.» Голос оставался ровным, почти бесстрастным, но в этой бесстрастности крылась особая жестокость. Он не просто констатировал факт; он обыгрывал его, делая еще грязнее, еще унизительнее для всех участников, выворачивая наизнанку похабный спич Росса. Наталья почувствовала, будто ее ударили кулаком под диафрагму. Воздух вышел из легких со свистом, который она еле сдержала, лишь слегка приоткрыв губы. Желудок сжался в ком с подкатившей к горлу тошнотой. Цинизм Барнса… Это был не просто щит от боли или гнева. Это было оружие двойного, нет, тройного действия. Он бил точно в цель: унижал Стива, намекая на его старомодное, бесполезное в этой ситуации благородство и невозможность обладания; унижал Наталью, сводя ее роль, ее личность, ее тело к объекту похабного приказа, вещи для использования; и выворачивал саму абсурдную, мерзкую ситуацию в еще более грязную, самоуничижительную шутку, в которой он был одновременно и жертвой, и палачом. Она видела, как Романофф едва заметно скривила губы, белесые от напряжения; как Мария резко отвела взгляд, будто увидела что-то неприличное. Стив замер, его лицо исказилось от боли, неверия и глубочайшего разочарования – не только в ситуации, но и в человеке. Фьюри поднял руку. Единственный жест. Железный. Не допускающий возражений, даже мысли о них. Тишина воцарилась мгновенно, гнетущая. «– Порядок.» Его голос был низким, как скрежет камня по камню. «Эмоции – в сторону. Есть приказ высшего командования. Барнс курирует миссии. Доктор Азовская прикреплена к нему для стабилизации состояния и мониторинга терапии. Точка.» Его взгляд, тяжелый и нечитаемый, скользнул по Наталье, заставляя ее внутренне сжаться, ощутить себя винтиком в чужой игре, затем переместился на Барнса за столом. «Подчинение Барнсу в рамках этого приказа – обязательно. И подобные распоряжения не оспариваются. Принимаются к исполнению.» Формально – стабилизация ценного, но опасного актива. Фактически – Фьюри только что официально вручил Барнсу отдушину для его нарастающей, неконтролируемой ярости и патологического чувства обладания контролем над ситуацией, которого тот так долго был лишен. Канал для сброса давления. А Наталью сделали живой мишенью, приманкой и громоотводом одновременно. Она увидела, как Барнс уловил этот подтекст в словах директора. В его глазах, секунду назад пустых и холодных, мелькнуло что-то – не гнев, не удовлетворение, а горькая, саморазрушительная ирония. Понимание всей мерзости игры, в которой он был и пешкой, и палачом, и жертвой одновременно. Он кивнул, почти невидимо, уголок его рта дрогнул в подобии усмешки, лишенной всякой теплоты, лишь подтверждающей его дьявольскую сделку с системой. Старк не удержался. Голос зазвенел фальшивой, ядовитой веселостью, нарушая гнетущую тишину, как похорононный колокольчик: «– Ох, какой трогательный административно-сексуальный фарс разыгрывается на наших глазах. Николас, откровенно говоря,» Тони наклонился вперед через стол, делая вид, что делится конфиденциальной информацией, хотя его голос звучал на всю комнату, гулко отражаясь от стен, «для таких… специфических нужд стабилизации нервной системы нашего дорогого Зимнего Пингвина, может, стоило нанять профессиональную утешительницу? Из проверенного, элитного агентства? А не использовать нашего бесценного штатного аналитика, который, на минуточку, мониторит психологическое состояние основного боевого состава, чтобы мы все не перерезали друг друга в приступе коллективного ПТСР?» Он развел руками в театральном жесте бессилия. «Экономия бюджета на психотерапевтах? Или это новая экспериментальная программа социальной адаптации ветеранов с помощью… эм… близкого тактильного контакта интимного характера? Просто интересуюсь для принятия к сведению, и для личного любопытства. Как ни как, в команде у нас две Наташи» Он бросил быстрый взгляд на Романофф, подчеркивая абсурдность ситуации. Романофф и Хилл все так же молчали. Их молчание было громче любых слов осуждения. Оно висело в воздухе, тяжелое, как свинцовое покрывало, полное немого презрения к происходящему, к Фьюри, санкционировавшему это, к Россу, его породившему, и к системе, позволившей этому случиться. Стив смотрел на Барнса не просто с укором – с леденящим душу разочарованием и болью. Как будто видел, как его друг, его брат, последняя ниточка к тому Баки, которого он знал, окончательно и бесповоротно падает в бездну, которую ему помогли вырыть. Фьюри не удостоил Старка даже взглядом. Он закончил разговор тем же железным, не допускающим дискуссий тоном, словно забивая последний гвоздь: «– Приоритет – стабилизация Барнса. Приказ – подлежит исполнению, а не анализу. Обсуждение закончено.» Он резко встал, его черный плащ колыхнулся, как крыло хищной птицы. «К завтрашнему утру жду планы компенсации потерь и детальный анализ отклонения в ходе последней миссии. Доктор Азовская» его глаз, холодный и всевидящий, остановился на ней, «ваше присутствие на брифинге с сержантом Барнсом в 08:00 обязательно.» Он развернулся и вышел широким, решительным шагом, не оглядываясь, оставив за собой вакуум неразрешенного конфликта и гнетущей несправедливости. Дверь закрылась за ним с тихим, щелчком. В комнате повисла давящая тишина, нарушаемая только легким гудением проектора и учащенным дыханием Стива. Наталья медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, разжала сцепленные пальцы. На ладонях остались глубокие синюшные полумесяцы от ногтей, маленькие отметины ее сдержанной агонии. Она подняла глаза, заставляя себя смотреть. Но лицо Барнса было все таким же каменным. Лишь в глубине его взгляда, направленного прямо на нее, уловила вспышку чего-то хищного, примитивного и неумолимого. Иррациональное в его голове, подогретое приказом и молчаливым согласием Фьюри, обретало легитимность, форму санкционированного обладания. Игру только что перевели на новый, смертельно опасный уровень. И она была в самом центре. Наталья сидела недвижимо посреди этого хаоса чувств и запахов. Ярость – чистая, всепоглощающая, направленная на Росса, на Фьюри, на систему, которая допустила это, на мужскую патологическую потребность в контроле, возведенную в ранг приказа. Унижение – жгучее, как удар ножом под ребра, от пошлости и абсолютной беспомощности перед публичным растлением ее репутации, ее профессионализма, самого ее существа как женщины, как личности. И холодный, стальной, почти машинный расчет – как выжить, как не дать им увидеть трещину, не дать ему удовольствия. Ни слезы. Ни слова. Ни единого признака слабости. Ни звука. Они этого ждут. Он этого ждет. Саркастичная маска Старка, броня из цинизма и остроумия, слетела с уходом Фьюри. На мгновение в карих, обычно столь насмешливых глазах мелькнуло нечто похожее на настоящий шок, а затем – глубокое, бездонное отвращение. Не к ней. К той грязи, которую Росс выплеснул в их пространство, к цинизму системы, которую он так любил критиковать, которая сейчас вновь показала свое истинное, мерзкое лицо. Его пальцы перестали барабанить по голограмме, сжались в кулаки. Он резко отвернулся, будто не в силах больше смотреть. Но его плечи были напряжены выдав реальное состояние. —« Вот блядство...» — прошипел хрипло, Это было не ругательство. Это был диагноз. Констатация факта всего происходящего. Джеймс, его лицо все еще было маской – бесстрастной, высеченной из льда. Но то, что происходило под ней, в глубинах его изломанной психики, было видно лишь в микроскопических, но для Натальи – кричащих деталях. Легкая нервная дрожь у сжатых губ, наблюдаемая и раньше, усилилась, превратившись в едва заметный, но постоянный тик. Брови, обычно нахмуренные в концентрации или привычном презрении, слегка приподнялись – не в удивлении, а в глубоком отвращении к той подлой мерзости, что прозвучали из динамиков. Его металлическая рука сжала подлокотник кресла с тихим, но отчетливым скрежетом деформируемого пластика, оставляя глубокие вмятины на прочном материале. Отвращение к Россу было искренним, животным, идущим из тех глубин, где еще теплилась частица Баки Барнса. Это была та самая грязь, которой он был вымазан сам за долгие годы, но которую ненавидел всеми фибрами души. Но это был лишь первый, поверхностный слой реакции. Слой, который быстро сгорал в адском пламени его внутреннего хаоса. Его безжизненный взгляд остановился на Азовской. Задержался. Не просто взглянул, а просканировал ее с ног до головы с новой, пугающей интенсивностью. И вот тогда в его глазах что-то окончательно сломалось, переключилось с треском ломающейся шеи. Синева льда потемнела, стала почти черной, как глубины арктического моря под штормом, поглотившей все отблески света, все проблески осознания. Тяжелая, непроглядная, смолистая тень накрыла его разум, погасив последние искры осознанного отвращения к Россу и сожалений о провале миссии. Взгляд потерял сканирующую остроту, стал примитивным, лишенным рациональности, наполненным только одним. Там не было ярости Росса или боли Стива. Там было нечто более древнее, властное, поднимающееся из самых черных глубин его изломанной психики, из пропасти, где жил Зимний Солдат и его животные инстинкты. Обладание. «Моя!». Мысль-код, навязчивая, иррациональная, витавшая в подсознании во время их предыдущих стычек, вдруг обрела плоть и кровь, материализовалась в этом взгляде с пугающей отчетливостью. Женщина. Доктор. Коллега. Оскорбленная жертва. Нет, она - объект. Полученный по приказу. Санкционированная Фьюри собственность, официально прикрепленная к нему высшей властью. В этом взгляде не было места для ее профессионализма, униженного достоинства, для ее вызова. Только для неоспоримого факта: она теперь его. И это знание, смешавшись с остатками адреналина после миссии, горечью провала, собственной изломанностью и внезапной, абсолютной властью над той, кто всегда смотрел на него свысока (как ему казалось), с кем он вел свою войну, породило в нем нечто новое – уродливое, первобытное удовлетворение. Удовлетворение от власти, пусть и данной грязными руками Росса. Удовлетворение от того, что ее гордую, надменную фигурку, которая осмеливалась смотреть на него с профессиональным осуждением его терапии, теперь пригвоздили к нему этим унизительным ярлыком приказа. Его губы, все еще подергивающиеся от нервного тика, дрогнули в подобии улыбки. Холодной. Триумфальной. Краем глаза он отметил кивок Натальи в сторону Романофф – жест сестринства, взаимопонимания. Мысль-код застучала громче, настойчивее, как барабанная дробь в пустой, темной голове, заглушая все остальные голоса. Тишину, разорвал резкий, металлический скрежет. Барнс встал. Движения были плавными, экономичными, но наполненными скрытой, сдерживаемой силой хищника, вышедшего из засады на свою законную добычу. Он не смотрел больше ни на кого, кроме нее. Прошел несколько шагов до её места за столом, его высокая, подчеркнуто прямая фигура отбрасывала длинную тень, которая легла на Наталью, заслонив мерцающие экраны, поглотив ее в своей темноте. Он остановился, слишком близко, нарушая все нормы личного пространства, вторгаясь, заполняя собой все поле зрения. Его дыхание, ровное и горячее, коснулось ее лба. Запах – металла протеза, горьковатого пота после адреналинового отката, легкого оттенка оружейной смазки и чего-то дикого – ударил в ноздри, смешавшись с ее собственным страхом и бессильным гневом. — «Доктор.» — голос был низким, хрипловатым, как скрип. Слово прозвучало не как обращение, а как клеймо для породистой самки. — «Приказ.» Он сделал микро-паузу, его взгляд скользнул вниз, по женским изгибам, оценивающе, цинично, с откровенным пренебрежением к ее попыткам сохранить достоинство. Он задержался на линии бедер, на округлостях под строгим покроем блузки, на небольшом, сжатом в упрямую линию рту. Оценка товара, полученного по распоряжению. — «Будьте рядом. Постоянно.» Джеймс произнес ключевую фразу Росса, но в его устах, окрашенная его ледяным тоном и этим унизительно-оценивающим взглядом, она звучала еще грязнее, лишаясь даже намека на формальность. Это было не констатацией факта. Это было напоминанием о ее новом статусе. Собственности. Приложения к Зимнему Солдату. Его личного инструмента для стабилизации, в том значении, которое вложил в это слово Росс. Наталья не отодвинулась ни на сантиметр. Она подняла голову выше, а после, легко встала с кресла, заставляя себя смотреть прямо в его бездонные глаза, где бушевал теперь только хаос обладания. Ее собственный голос, когда она заговорила, удивил ровностью, почти зеркально отражающей его бесстрастный тон. Только легкая, едва уловимая дрожь на выдохе выдавала внутреннее напряжение, сжимавшее горло стальным обручем. — «Я слышала приказ, мистер Барнс,» — произнесла чеканя каждое слово, как гвозди в крышку гроба своих прежних обязанностей и иллюзий. — «Моя работа – анализ и обеспечение психологической стабильности команды в рамках миссий с приоритетом на вашей фигуре. Личное… обслуживание, не предмет командного обсуждения.» Последнее слово она произнесла глядя ему прямо в глаза, бросая вызов его трактовке. Единственное оружие, которое у нее осталось – слова и взгляд. Уголок его рта дернулся. Не улыбка. Не гримаса. Скорее, нервный спазм удовлетворения от ее попытки сопротивляться, от игры в непокорность. Как кошка, забавляющаяся с мышью, прежде чем перегрызть той хребет. — «Твоя работа теперь – то, что скажу я. И то, что приказал он.» — Джеймс кивнул в сторону, куда ушел Фьюри. —«Будете рядом. Следите. Анализируете. Стабилизируете. Как там наш министр изволил выразиться?» Он наклонился чуть ближе, сократив и без того ничтожную дистанцию до нескольких сантиметров. Его шепот был опасным, как сталь на горле, его дыхание, пахнущее металлом и горечью, смешалось с запахом ее духов и кофе. — «Проявляете терпение. Поддерживаете. Играете. Понимаете, Мэм?» сведя ее статус к пустой, насмешливой формальности перед лицом реальности приказа. — «Или тебе повторить на твоем родном языке, для лучшего усвоения? Может, так быстрее дойдет до твоей… русской сообразительности?». Слова произнесены были поразительно четко, без намека на акцент, русская речь звучала чужеродно в этих стенах. Джеймс язвительно, перевел оскорбление Росса в личную плоскость их вечной войны, напоминая ей и себе о корнях его боли и ее происхождения. Наталья почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки отшока, гнева и… чего-то еще. Не страха. Опасного осознания безвыходности и абсолютной, пугающей чуждости существа перед ней. Когда так долго не используешь родной язык, каждое слово впивается раскаленной иглой в мозг. Азовская видела, как Стив снова сделал шаг вперед, его лицо пылало возмущением, кулаки сжаты до хруста в перчатках. Как дернулась бровь Романофф. — «Бак! Это чересчур! Оставь доктора!»— прозвучал голос Капитана Америки, полный боли за друга, несправедливости к коллеге и собственного бессилия изменить ситуацию, в которую он загнал их всех своим стремлением спасти Баки. Барнс даже не повернул головы. Его взгляд, тяжелый и властный, не отрывался от Натальи. Только его челюсть напряглась сильнее, выдавая мгновенное, острое раздражение на вмешательство, попытку оспорить его право на то, что ему дали. — «Легче, Стив,» — бросил Джеймс через плечо, голосом все таким же ровным, но с новой, жесткой ноткой – окончательного отторжения, разрыва последних нитей. — «Не твоя территория. И не твоя… докторша.» Снова сводя ее профессию, ее личность, ее ценность к чему-то незначительному. Принадлежащему ему. — «Она теперь при мне. Разбирайся со своими ошибками в тактике. У Хилл есть работа помимо, пережовывания правил ведения боя». Жестокий, убийственно точный удар по совершенной ошибке. Стив вздрогнул всем телом, его лицо исказилось от острой боли и новой волны злости, смешанной с всепоглощающей виной за гибель людей под его командованием. Он замер, парализованный словами, которые вывернули его душу наизнанку. Барнс использовал боль, его провал, как щит против вмешательства. Эффективно. Цинично. Беспощадно. Не дав никому опомниться, Барнс повернулся, чтобы уйти. Его металлическая рука двинулась не резко, не в порыве ярости, как это бывало. Движение было плавным, как у хорошо смазанного механизма, не допускающим возражений. Он схватил Наталью чуть ниже локтя, за тонкое предплечье, там, где кость ближе к коже, где хватка чувствуется острее, уязвимее, где можно причинить вред без особых усилий. Не больно. Пока. Но железно. Неуклонно. Это был не просто захват. Это был жест хозяина, ведущего свою собственность. Знак нового порядка вещей, установленного приказом. — «Пошли, док. Первая задача – отчет.» — Голос звучал так же ровно, деловито, и от этого было еще страшнее, контрастируя с животной мощью его хватки. — «О том, как я координировал. И как ты… стабилизировала.» Он подчеркнул последнее слово, вкладывая в него весь грязный, похабный подтекст приказа Росса, превращая его в непристойный намек. — «Детально. Фьюри будет ждать твоей… профессиональной оценки.» Ирония была убийственной, лишенной даже тени юмора. Он вновь был «машиной» для исполнения приказов, но теперь, оборачивал это в свою пользу Джеймс потянул Наталью за собой, к выходу из комнаты совещаний, к ее светлому кабинету, в который ворвался его мир мрака, тотального контроля и невыносимой боли, откуда ей не было выхода. Каблуки отстукивали резкие, четкие звуки по бетонному полу, контрастируя с мужской бесшумной, скользящей походкой хищника. Наталья позволила вести себя, не сопротивляясь физически. Шаги были ровными, лицо – все та же маска. Но внутри клокотал вулкан. Ярость пожирала стыд. Унижение плавилось в горниле стальной решимости выжить и, возможно, отомстить. Война была объявлена официально. Росс и Фьюри бросили ее в клетку к раненому зверю, чьи клыки отравлены десятилетиями боли, а разум затуманен патологическим обладанием, санкционированным свыше. Теперь ей предстояло выжить в этой клетке. И найти способ сломать ее изнутри. Первый шаг – не дать ему увидеть, как глубоко задели его слова, этот унизительный захват, этот взгляд, лишающий ее человечности. Не дать ему удовольствия видеть ее сломленной. Никогда. Ни за что. Барнс, ведя ее, почувствовал этот внутренний подъем протеста. Его металлические пальцы на ее предплечье сжались мгновенно, почти до хруста кости. Боль, острая, пронзительная, как удар током встряхнула Наталью, вырвав сдавленный вдох. Его взгляд, брошенный через плечо на Наталью, стал еще темнее, почти черным, полным немой, животной угрозы. Дверь главного зала совещаний тихим шипением гидравлики закрылась за ними, отрезая их от света операционного зала, от людей, от прежней жизни и иллюзий. Они погрузились в полумрак длинного, безликого, бетонного коридора базы, освещенного лишь тусклыми лампами, отбрасывающими длинные тени. Здесь, в этом каменном чреве, начиналась новая, мрачная глава принудительного, опасного и глубоко извращенного сосуществования. Тень Барнса, длинная, угловатая, искаженная светом, накрыла Наталью, слившись с ее собственной тенью на холодном полу в единое, уродливое пятно. Предвестие того, что ее ждало. Его металлические пальцы все еще сжимали ее руку – властно, неотвратимо, как кандалы.