Фиалка

Последние лучи солнца, некогда густые и вязкие, как расплавленный янтарь, заливавшие просторный кабинет, вытягивались в тонкие, кроваво-багровые нити. Огромное окно, выходившее на опустевший, изрытый воронками и следами техники тренировочный полигон Мстителей, превратился в витраж из тлеющих углей и глубоких теней. Пылинки, еще недавно купавшиеся в золоте, исчезли, поглощенные наступающей тьмой. На краю кремового кожаного дивана, в углу, противоположном меркнущему окну, сидела Наталья Игоревна. В сумеречном свете волосы, выбеленные до платины, с чуть отросшими, темные корнями лишь подчеркивали искусственность. Большие карие глаза, неотрывно наблюдавшие за мужчиной напротив, отражали последние отсветы заката и глубокую, выстраданную сосредоточенность. Ее женственная фигура была скована строгим темно-фиолетовым костюмом – панцирь в этой бесконечной войне предрассудков и мужского высокомерия. Напротив, откинувшись вглубь дивана, будто пытаясь втянуться в тень, которой не существовало под умирающим светом, сидел Джеймс Барнс. Сидел – слишком мягкое слово. Он заполнял пространство, излучая напряжение. Металлическая рука лежала на колене, пальцы периодически сжимаясь и разжимаясь с тихим, механическим шелестом – единственным звуком, кроме их голосов и тяжелого дыхания. Взгляд, усталый и пронизанный глубочайшим, циничным скепсисом, сканировал Наталью, словно ища слабое место в профессиональной броне. Ни доверия, ни надежды – только знакомая стена ледяного отторжения, выстроенная за месяцы их вынужденного соседства на базе. – «Мэм» – голос сорвался, хрипловатый, привычная едкая нота приглушена тяжестью. – «У меня за эти восемь месяцев сменилось девять психиатров.» - Он сделал паузу, позволив цифре повиснуть в воздухе, тяжелой, как обвинительный приговор. Каждый из этих девяти был очередным напоминанием о его "неисправности". — «И все были высшей квалификации. Для "особых" случаев. Для "сложных" пациентов…» – Синие глаза, цвета арктического льда, выискивали в ее лице слабый отклик понимания, намек на сомнение, но натыкались лишь на ту же непробиваемую профессиональную гладь. Уголок губ дернулся в кривую усмешку. – «Но все как один, категорически были против того, чтобы я, или они, или кто-либо еще, вообще трогал код. Потому что это опасно. Потому что это, тоже самое, что дергать чеку у гранаты. А вы?» - Он наклонился чуть вперед, и в голосе зазвенела ядовитая нота, сгустившая воздух между ними. – «Вы решили, что просто проговаривать слова кода "про себя" мне поможет? Что, шептать их на ночь, как молитву, док?» - Сарказм капал с каждого слова, металлические пальцы сжались в кулак с отчетливым лязгом. Наталья вздохнула. Глубоко. Воздух наполнил легкие, но не принес облегчения. Она чувствовала эту усталость – свою, вымотанную тремя месяцами пристальных наблюдений, бесконечных рапортов Фьюри, гнусных перешептываний в коридорах базы о ее "особом назначении" для проблемного солдата. Азовская видела Барнса в мастерской Старка – сдержанного, с тем же сарказмом, но там была… ясность. Металл, схемы, логика, понятные обоим инженерные термины. Там не было этой трясины боли и вины. А Стив… Забота Стива была для Барнса как прикосновение раскаленного железа к открытой ране. Наталья видела, как мужчина буквально каменел, когда Капитан подходил с этим вечным, искренним, но таким губительным вопросом "Как ты, Бак?". И эта внутренняя мука, бегство от жалости, потом выливалось в механическую строгость во время брифингов. "Капитан Роджерс, ваш сектор должен быть зачищен к 14:00. Без отклонений. Отчет по форме 7А к 16:30." Голос – ровный, лишенный интонаций, не оставляющий места ни сомнениям, ни прошлому, ни дружбе. Женщина поймала взгляд, сквозь завесу сарказма и усталости. Чуть пухлые губы дрогнули, сложившись в усталую, но неподдельную улыбку. Почти невидимую, искреннюю. Не кокетство – человечность, прорывающую сквозь броню врача. Здесь, в этой золотой клетке кабинета, наедине с его демонами, она позволила себе чуть больше, несмотря на то, как Барнс вел себя в этих стенах, особенно в тот день, когда прозвучал приказ Росса. —«Джеймс,» – голос был спокоен, но в нем звучало то же утомление от битвы на истощение, от стены, которую мужчина возводил кирпич за кирпичом. – «Я понимаю, вы в праве сомневаться в жизнеспособности предложенной мной терапии…» — Наталья искала слова, обходя заезженные термины, которые он презирал всей душой, называя их "психиатрической жвачкой". Барнс намеренно обращался к ней "док" или "мэм" – всегда с ударением, подчеркивая пол, славянские корни, ставя под сомнение ее право быть здесь, в его глазах, именно потому, что она женщина и русская. Потому что в его памяти русский язык – это язык боли, команды, ледяных лабораторий и чужих рук, ломавших его разум. – «…но вы даже не хотите просто попробовать». — Сегодня литературные перифразы и мягкие формулировки треснули. Научная точность, окрашенная ее незыблемой убежденностью, прорвалась наружу. Азовская выпрямилась, карие глаза загорелись внутренним огнем, резко контрастируя с мягкостью овала лица, делая его внезапно резким, почти суровым. – «Пока Баки видит в Зимнем Солдате чудовище, которое ему "вживили" в голову, а себя – давно утерянной тенью человека, полное исцеление невозможно.» Она сделала акцент на "Баки", но это имя сейчас звучало как укор. – «Признание вами Зимнего Солдата выжившей, травмированной частью "себя" – не прихоть доктора Азовской. Это фундамент терапии диссоциативных расстройств идентичности, особенно таких… глубоких, как ваш.» — слова ложились четко на нервы, оставляя след в тишине. – «Это не оправдание "его" действий,» – женщина резко подчеркнула, вонзая клин между образом и сущностью, пытаясь разрушить иллюзию разделения, – « а понимание механизма выживания в тех условиях, что были вам созданы. Без этого шага, Джеймс…» — доктор замолчала на мгновение, глядя ему прямо в глаза, в ту бездонную синеву, скрывавшую боль, гнев и невыносимый груз вины - океан, в котором он тонул. – «…вы обречены на вечную войну внутри себя. И эта война будет пожирать вас, пока не останется ни Баки, ни Солдата. Только выжженная пустота.» Тишина, последовавшая за словами, была плотной, как вата в ушах. Свет за окном стал еще гуще, багровее, окрашивая хромированную пластину левой руки в цвет запекшейся крови. Мужское лицо, до этого выражавшее лишь усталое раздражение и глухое, привычное неприятие, начало искажаться. Мышцы напряглись челюсть сжалась до хруста, выступили резкие очертания скул. Синие глаза, еще секунду назад сканировавшие доктора с циничным отстранением, теперь вспыхнули дикой злостью. Это не просто злость на докучливого врача. Это ненависть к самой сути ее слов, к кощунственной попытке примирить нечто, что он считал абсолютным, неискупимым злом, с понятием "я". Барнс рванулся вперед. Кожа дивана жалобно заскрипела под его весом, протестуя. В одно мгновение мужчина сократил расстояние, преодолев пространство между ними. Его огромная тень поглотила хрупкую фигуру, отрезав от багряного света окна, погрузив в свою личную тьму. Воздух сгустился, наполнился запахом металла и дикой ярости. Дыхание Джеймса стало тяжелым, свистящим сквозь стиснутые зубы. Он не кричал, низкий, глухой голос, завибрировал от неконтролируемой ярости, рвущейся наружу. – «Ты…» – все напускное, раздраженное спокойствие испарилось, сгорело в пламени. – «Ты понятия не имеешь, о чем рассуждаешь, девочка. Какие там у тебя бумажки? Какие дурацкие теории из твоих учебников?»— Его живая рука – быстрая, взметнулась. Крупные, сильные пальцы впились в ее подбородок. Резко. Жестко. Зафиксировав положение головы, заставив смотреть прямо в безумные глаза мужчины. Пальцы, обжигающе горячие от адреналина, сомкнулись вокруг тонкой кости женской челюсти, контрастируя с мертвенным холодом металлической конечности, сжатой в кулак – готовой… к чему? Удару? Защите? Лицо Барнса было в сантиметрах от лица Азовской. Она чувствовала горячее, прерывистое дыхание на своей коже, видела каждую прожилку безумной ярости в чужих глазах, каждую вспышку вековой боли и ужаса. – «Ты видела, что он творил? ЧТО Я ТВОРИЛ?!» – мужчина выкрикнул последние слова, голос сорвался в хриплый, надрывный рев. – «Ты думаешь, это можно просто... принять?! Сделать частью себя?! Это СМЕРТЬ! ЧУМА! Это грязь, которая сожрет все!» Наталья не отпрянула. И страх, острый, холодный, пронзивший от макушки до пят, не парализовал. Карие глаза широко раскрылись – от возмущения и, в который раз, оскорбленного профессионализма и женского достоинства. Хрупкое тело напряглось, инстинктивно готовясь к обороне, но Азовская не пыталась вырваться физически, понимая бесполезность и, возможную провокацию. Ее свободная рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, попадая уже в привычные, мелкие отметины в форме полумесяца. Наталья чувствовала жар безумия, пульсирующий во взгляде, жар мужских пальцев на своей коже. И в этот момент, когда профессиональное самообладание треснуло под напором солдафонской грубости, унизительного "девочка" и оскорбительного вторжения в личное пространство, она сорвалась. Голос, всегда ровный, контролируемый инструмент терапии, вырвался наружу – низкий, дрожащий от неконтролируемого гнева и оскорбленного достоинства, на чистом, режущем слух, русском: – «Хватит! Прекрати меня хватать, ты слышишь?!» – слова вылетали, как шрапнель, насыщенные месяцами фрустрации от колкостей, слепого упрямства, отказа видеть что-либо, кроме своей ненависти. – «Я не твой враг, черт возьми! Я пытаюсь тебе помочь, ты ослепленный ненавистью упрямец!»— Женщина увидела, как в глазах, полных злобы и боли, мелькнуло… Распознавание? Шок? Злость никуда не делась, все еще клокоча в нем, но на долю секунды, сильная хватка на тонком подбородке чуть ослабела. Каждое острое слово. Каждое русское ругательство. Джеймс отчетливо понимал. Наталья сама онемела от своего срыва. "Боже!" Мелькнуло в голове, холодной волной стыда и осознания. Этот миг взаимного шока – ее от собственной неконтролируемой, непрофессиональной вспышки, его от ясности оскорблений на языке мучителей – повис в багровом, сгущающемся воздухе кабинета. Злость в мужских глазах не погасла, но сместилась, замешалась на чем-то еще — изнеможении, на краю пропасти, внезапном осознании языка, на котором доктор кричала. Джеймс Барнс вдруг вздрогнул всем телом, как от удара. Глухой, сдавленный стон вырвался из горла, похожий на рычание зверя. Хватка на подбородке ослабла окончательно, рука бессильно упала, тяжелая, поперек острых коленей. Он зажмурился. Его рывок, переворот – все произошло за одно сокрушительное мгновение. Наталья не успела вскрикнуть, не успела даже осознать угрозу. Один миг, вот она сидит, пытаясь сохранить смелость под безумным взглядом и хваткой на подбородке, а в следующий – мир опрокинулся. Сила живого плеча и толчок металлической руки под ребра были нечеловеческими, точными, отработанными тысячами бросков. Она не упала на диван. Наталья оказалась на нем. Усажена с бесцеремонной, почти грубой силой верхом на мужских бедрах. Кожа дивана жалобно взвизгнула под их общим весом. Багровый свет из окна, уже почти угасший, выхватывал лишь фрагменты: бледное, искаженное шоком лицо Натальи, широко распахнутые карие глаза, полные не столько страха, сколько яростного возмущения и растерянности; лицо Барнса внизу – маску ярости, сведенную судорогой боли и невероятного изнеможения. Рука, из плоти, только что сжимавшая женскую челюсть, упала доктору на бедро, чуть выше колена. Ладонь была обжигающе горячей, влажной от пота, пальцы непроизвольно впились в тонкую ткань чулок, в мягкую плоть под ней. Чуть подталкивая к себе ближе. Не захват, не насилие – скорее, потеря опоры, рефлекторное искание точки соприкосновения с реальностью. Металлическая ладонь упала на очерченную талию. – «Отвали» – выдохнул Джеймс хрипло, сквозь стиснутые зубы, но его тело говорило иное. Торс под Натальей был каменным, каждая мышца горела напряжением, но он не сбрасывал ее. Наоборот. Бедра непроизвольно приподнялись, толкнув хрупкое тело вверх, заставив на мгновение осесть еще плотнее, почувствовать всю мощь и жесткую теплоту фигуры, сквозь слои одежды. Дрожь, глубокая, идущая из самого нутра, сотрясала Барнса. Это не дрожь страха, а дрожь абсолютного краха, когда стена ярости дала трещину и обнажила бездонную усталость. Светлые глаза, еще секунду назад, полные адского огня, теперь смотрели сквозь нее, в багровый потолок, или в пропасть собственного прошлого. В них мелькало что-то дикое, паническое. Наталья замерла. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Она чувствовала каждую точку соприкосновения: его бедра под ее бедрами, его руку, сжимающую ее ногу, его живот, напряженный монолит, под ее нижней частью живота. Мужское дыхание – прерывистое, горячее – обжигало ее шею. Профессионал внутри молниеносно анализировал: Диссоциативный эпизод? Крайняя степень аффекта? Реакция на триггер – русскую речь? Но женщина, та самая, со своим достоинством и яростью, горела. Она оказалась в ловушке его тела и его сломанной психики. Попытка сдвинуться, оттолкнуться, вызвала лишь ответное сжатие его пальцев на ее бедре и глухой стон из его горла – звук запертой, невыносимой боли. Его тепло, человеческое тепло под ней, было шоком. Наталья привыкла к его ледяной маске, к металлу. Это тепло было уязвимостью, которую он ненавидел больше всего. Пространство кабинета растворилось в индиговой темноте, сгустившейся до осязаемости. Лишь призрачные отсветы выхватывали фрагменты реальности. Его тепло, его запах – металл, порох, шипр и лаванда, мужчина – обволакивали, смешиваясь с ее духами и страхом. Сердце Натальи бешено колотилось, кровь гудела в висках, заглушая все, кроме его горячего дыхания у ее шеи и гулкого стука собственной крови. – «Джеймс… Отпусти. Сейчас же,» – повторила она, но голос был сдавленным, лишенным прежней силы приказа. Он звучал хрипло от неожиданности и от этого… положения. Его тело под ней было как сжатая пружина, сотрясаемая внутренней бурей. Дрожь передавалась ей, резонируя внизу живота, где мягкость ее бедер прижималась к жесткому напряжению его мышц. Каждая попытка слегка отстраниться, сдвинуть бедро, встречала неосознанное сопротивление его пальцев, впившихся в ее ногу выше колена, и ответный, резкий толчок его бедер вверх. Он заставил ее осесть глубже, почувствовать всю твердую, неумолимую реальность его под собой. Не захват. Падение. Его падение в бездну, куда он втягивал и ее. – «Ты права… Я ослеплен…» – Его шепот, сломанный, вырванный из глубины, прорезал темноту, как лезвие по шелку. Он повернул к ней лицо. Глаза, только что смотревшие в пустоту пропасти, теперь приковались к женскому лицу. Исчезла ярость. Осталось нечто куда более опасное – гремучая смесь стыда, бездонной усталости и внезапного, жгучего осознания. Осознания ее. Не доктора Азовской. Не символа ненавистной терапии. Женщины. Маленькой, с волосами цвета пепла и лунного света, с большими, темными от испуга и неутоленного гнева глазами, с плотно сжатыми губами на бледном лице. Женщины, сидящей верхом на его бедрах, чье тепло проникало сквозь плотную ткань его брюк, чье дыхание сплелось с его собственным в один тяжелый, горячий клубок. Взгляд задержался на её губах. Воздух между их лицами, разделенным сантиметрами, стал вязким. Живая рука на ее бедре непроизвольно сжалась сильнее, пальцы впились в мышцу сквозь ткань. Наталья почувствовала, как по коже пробежали мурашки – не только от возмущения. Где-то глубоко внутри, вопреки логике, его грубости, этой насильственной близости, вспыхнул предательский уголёк… ответного напряжения? Его бедра под ней снова напряглись, приподнялись чуть выше, толкнув ее центр тяжести вперед. Она инстинктивно уперлась ладонями ему в грудь. Тепло его тела сквозь тонкую хлопковую футболку обожгло ее кожу. Он почувствовал это движение, этот упор, и в его глазах мелькнуло что-то темное. – «Что ты делаешь, Наташа?» – Его голос сорвался, низкий, хриплый, пронизанный непониманием и… обвинением. Наташа. Уменьшительно-ласкательное. На русском. Звук родного языка, произнесенный его губами – губами Зимнего Солдата – в такой близости, ударил по ней, как пощечина. Признание. Снисхождение. Страшная интимность. – «Твои игры…» – он продолжил, дыхание стало горячее, тяжелее, обжигая ее щеку. Его металлическая рука на ее талии сдвинулась чуть выше, к ребрам. Большой палец, холодный и твердый, скользнул по дуге ее нижнего ребра сквозь ткань пиджака и блузки – движение почти неосознанное, но невероятно ощутимое, заставляющее ее спину выгнуться в легком спазме. – «Они слишком опасные.» — Его взгляд снова поймал ее губы, потом медленно поднялся к ее глазам. В этой синеве плавало что-то неуловимое – тлеющие угли ярости, растворенные в изнеможении, растерянности вспыхнувшем влечении, порожденном адреналином, близостью и ее… непокорностью. – «Эти докучливые агентши, с их вызывающими предложениями… после твоей провокации.»— Наталья попыталась откинуть голову назад, отстраниться, но пространства не было. Его лицо было слишком близко. Его запах заполнял легкие. Она чувствовала бешеный стук его сердца под ладонями – в унисон с ее собственным. – «Я не провоцировала…» – начала она, но голос предательски дрогнул, сдавленный этой близостью и его рукой на ребре. – «Зачем?» – он перебил, почти рыча. Его живая рука соскользнула с ее бедра. Взметнулась вверх сильные пальцы снова впились ей в подбородок, заставив смотреть прямо в его глаза. Хватка была полной странной, мучительной требовательности. – «Зачем нужно было говорить, что у тебя дрожат колени от меня?» – Голос звучал грубо, но в нем слышалась надтреснутая нота, обнажающая рану под цинизмом. – «Зачем ты назвала меня Папочка?» – Слово "Папочка" прозвучало невероятно пошло, дико и… вызывающе интимно в этой темноте, в плену их тел. Бедра под ней снова напряглись, мощно толкнув вверх. Наталья всхлипнула, чувствуя, как жар разливается по лицу, шее, спускается ниже живота. Она почувствовала его. Явно, недвусмысленно. Растущее, твердое напряжение в его брюках, прямо под ее промежностью. Жар, жесткость, пульсация сквозь слои ткани. Это было уже не просто вторжение в пространство. Это было вторжение в самую суть. – «Блядь!» – вырвалось у него, русское, понятное обоим ругательство, полное ярости и самоотвращения. Пальцы на подбородке сжались сильнее, окончательно лишая возможности отвести взгляд. Они были так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Горячее, прерывистое, с легким дрожанием. – «Ты не женщина…» – прошипел он, и в его глазах бушевал хаос – ненависть к себе, к ней, к этой порочной близости, и неукротимое, первобытное желание, подпитанное адреналином, ее теплом, ее сопротивлением, самим фактом ее здесь, на нем. – «…ты катастрофа.» Напряжение достигло предела, натянулось. Джеймс замер на самой грани – между тем, чтобы отшвырнуть ее с омерзением, и тем, чтобы… замкнуть эти сантиметры. Сотрясающий его внутренний шторм витал в воздухе, обжигал кожу. Металлическая рука на ее ребрах сжалась сильнее, пальцы впились в ткань пиджака и в плоть под ней, притягивая ее еще ближе. Живая рука, держащая подбородок, дрожала мелкой дрожью. Дыхание сплелось окончательно. — «Я ненавижу тебя, — выдохнул он, шепотом, интимным и обреченным. Губы почти коснулись ее кожи. — «Ты права, я был бабником… когда-то давно. В другой жизни. Я знаю, что нужно делать с женщинами. Как их касаться.» Голос пропитанный горечью самоуничижения и страшной искренностью. Его бедра под ней снова совершили короткий толчок вверх, заставляя ее всем весом осесть на растущую, неумолимую твердость в его брюках. Наталья вздохнула – тихо, подавленно, чувствуя, как ее собственное тело откликается предательским сжатием сквозь слои ткани. Его глаза, в упор смотрящие в ее, вспыхнули темным огнем желания, смешанного с яростью. — «Но… я не хочу… не хотел. Никогда после "пробуждения". Особенно… с русской.»Голос сорвался. — «Моё тело…» — он сжал зубы, — «…отвратительно. Шрамы. Не протез - а оружие массового поражения. И состояние, близкое к грани безумия.» — Мужчина замолчал, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Взгляд, полный мучительной исповеди, сканировал женское лицо, ища… чего? Понимания? Отвращения? Спасения? — «И единственная, кто смотрел на меня… не как на монстра, не как на ходячую бомбу… а…» — он запнулся, словно слова обжигали язык, — «…как на мужчину… была ты.» — Последние слова прозвучали как стон, признание в немыслимом. Пальцы на ее подбородке дрожали. —«Почему, Наташа?»— Вопрос вырвался обреченно, последней каплей перед полным крахом. —«Почему?»— Наталья вздохнула. Глубоко. С глаз, широко распахнутых, полных смеси шока, возмущения и невольного ответа на его мучительную исповедь, покатились маленькие, жгучие слезинки. Не рыдания, просто переполнившиеся эмоции, прорвавшие плотину профессиональной выдержки и женской гордости. Капли влаги скользнули по ее щекам, оставив холодные дорожки на пылающем лице. Она чувствовала его. — «Потому, что ты человек. Джеймс. Я же говорила,» — ее голос дрогнул, но прозвучал с поразительной ясностью в темноте кабинета. Нежность, пробивающаяся сквозь лед отчаяния. — «Тогда, в Щ.И.Т.е, перед самым падением…» Она запнулась, глотая ком в горле. Его взгляд, вопрошающий, впился в нее. Живая рука, лежавшая на ее бедре, медленно, почти нерешительно, скользнула вверх. Сильные пальцы запутались в платиновых прядях у основания шеи. Движение было странным – не ласка, но и не захват. Потеря опоры? Поиск точки соприкосновения с реальностью через ее волосы? Металлическая рука сдвинулась с талии вверх, легла на ее шею сзади. Не сжимая, не угрожая. Просто… лежала. Тяжелая, холодная пластина на теплой коже. Почти не удерживая, но ощутимо присутствуя. Дыхание затаилось. Наталья почувствовала холод металла на шее и тепло его пальцев в волосах. Контраст был оглушительным, как и вся ситуация. Она собралась с силами, заставляя слова выйти сквозь ком в горле: — «Меня вызвал Председатель Пирс.»— Имя прозвучало как приговор. Она увидела, как его глаза сузились, в них мелькнуло понимание, смешанное с новой волной темной настороженности. — «Был отдан приказ…»— Навый всхлип. Она сделала паузу, ее ладони, все еще упирающиеся в его грудь, начали медленное движение. Не отталкивание. Исследование? Успокоение? Пальцы прочертили путь вверх, по мощным мышцам его груди, ощущая бешеный стук сердца сквозь тонкую ткань футболки, к основанию мужской шеи, к напряженным трапециевидным мышцам. Легкое, почти невесомое прикосновение. — «…что после приведения проекта "Инсайт" в исполнение…» — Она почувствовала, как его тело под ней резко окаменело. Пальцы в ее волосах сжались непроизвольно. — «…мне будет вверен засекреченный актив…» — Ее ладони легли на его плечи, теплые точки контакта в море тьмы и напряжения. — «…для устранения психоэмоциональной дисфункции.»— Наталья замолчала. Последние слова повисли в воздухе, тяжелые. Она смотрела ему в глаза, ее карие глаза, еще влажные от слез, были полны сложной смеси – профессиональной отстраненности, женской жалости, горечи и… ожидания. Она чувствовала его руку на своей шее, пальцы в волосах, его бедра под собой, его возбуждение, его дрожь. Она чувствовала, как под ее ладонями на его плечах, мышцы превратились в камень. — «Ну и как, Девочка моя,» — голос. Не Джеймса. Не Баки. Голос Зимнего Солдата. Ровный. Монотонный. Лишённый интонации, как чтение технического мануала. Каждое слово отмерялось с ледяной точностью. — «устранила Дисфункцию?»— Его глаза фиксировали объект. Цель. Угрозу. Наталья не смогла выдавить ни звука. Ком ледяного ужаса сдавил горло. Металлическая рука на её шее сзади сдвинулась. Плавно. Холодный, гладкий большой палец скользнул вперёд по линии её челюсти с нечеловеческой точностью. Он остановился у уголка плотно сжатых женских, дрожащих губ. И нажал. Твёрдо. Наталья инстинктивно рванула головой назад, но его живая рука, всё ещё запутанная в платиновых прядях, держала с силой стального капкана. Металлический палец продолжил движение. Медленно, с неотвратимым давлением, он провёл по её нижней губе, от уголка к центру, заставляя губы разомкнуться вопреки её воле, обнажив нижний ряд зубов в жалкой, уязвимой гримасе. Слюна предательски выступила на губе под холодным прикосновением. — «Честность,» — продолжил тот же мертвенный, аналитический голос.В пустых глазах не было ни злобы, ни насмешки. Только пугающая, безэмоциональная констатация факта. Металлический палец замер на её нижней губе, всё так же оттягивая вниз. Холод проникал внутрь, к зубам. — «Как много можно было бы прояснить, узнай я раньше, что ты была бы следующим мучителем-чинителем для меня, не будь Пирс таким идиотом.»— Палец слегка приподнял её губу, затем снова надавил, исследуя податливость плоти, словно тестируя материал. Наталья задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, не от возбуждения, а от чистого страха перед абсолютной потерей контроля, перед машиной, в которую он превратился. Перед тем, что её исповедь стала спусковым крючком. — «Как думаешь» — его голос опустился до шепота, но от этого он стал только страшнее, интимнее в этой темноте и плену его твердого тела. Металлический палец слегка поводил её губой вверх-вниз. — «что мне с тобой сделать, после этого признания?» Не угроза. Не обещание насилия. Вопрос. Как будто Джеймс спрашивал о погоде за окном или о калибровке снайперской винтовки. Пустые глаза смотрели на неё, ожидая логичного решения для "проблемы" под названием Наталья Азовская, которая только что призналась в том, что должна была стать частью системы, окончательно добившей в нём человека. Точка возбуждения, всё ещё ощутимая сквозь слои ткани между её бедрами, казалась теперь лишь физиологическим курьёзом, не имеющим отношения к разуму, управляющему телом. — «Я не знала…»— её голос сорвался, хриплый, сдавленный комом ужаса и несправедливости. Она заставила себя продолжить, глядя в эти бездонные синие пустоты. — «Такие приказы… их не обсуждают. Их исполняют.»— Она почувствовала, как темнота сгустилась в её собственной груди. — «А потом… Стив. Выживший Фьюри. Сорванная ширма с Щ.И.Т.а. Разрушение Трискелиона.» —Азовская говорила быстро, как будто эти факты могли вернуть ему понимание, пробиться к Джеймсу сквозь ледяную броню. Палец на её губе не двигался, но давление не ослабевало. — «Роджерс искал тебя. Судорожно. Несколько дней. Потом… переезд. На этот незаконченный объект Старка. Сюда.» — Она сделала глоток воздуха, чувствуя, как холод металла проникает глубже. — «И вот тогда я увидела тебя. Получила доступ к файлам… и поняла, кто был бы моим "сверхсекретным активом". Поняла, что я не нужна была там для терапии.»— Голос дрогнул, но она заставила его звучать чётко, глядя прямо в пустые глаза. — «Только для подавления, человечности в тебе. Разрушения до конца.»— Последние слова прозвучали как приговор ей самой. Признание в потенциальном соучастии. Кабинет поглотила абсолютная тьма, лишь слабый контур окна выделялся на фоне ночного неба. Его дыхание оставалось ровным, механическим. Металлический палец на её губе слегка сместился, скользнул вниз, к подбородку, оставляя ледяную дорожку на влажной коже. Живая рука, всё ещё сжимающая её волосы у шеи, не ослабляла хватку. — «Интересно.» Слово прозвучало тихо. Его голова, все еще лежащая на спинке дивана, слегка наклонилась. Пустые глаза пристально вглядывались в ее лицо, в ее широко распахнутые, полные животного страха карие глаза. — «Еще до всего.»— Пауза. Тишина густела. — «Когда я был "цепным псом" ГИДРЫ.»— Он произнес это как констатацию факта, без тени самоуничижения или горечи. Просто статус. — «Ты уже была моя.» Наталья почувствовала, как ее позвоночник вытянулся в струну, горло напряглось. Живая рука, потянула ее голову чуть вниз, заставляя смотреть прямо в бездну его глаз. Расстояние между их лицами сократилось до считанных миллиметров. — «Я могу сделать тебе больно. Знаешь?»— Голос оставался ровным. Он не угрожал. Он констатировал. Металлический палец у ее губ вновь слегка надавил, заставив губы разомкнуться в беззвучном стоне. — «Разными способами.»— Палец медленно провел по нижней губе, исследуя, тестируя. — «Физически. Психически. Достать до самого дна.»— Каждое слово выжигало душу. Наталья сглотнула, пытаясь подавить панику. Профессионал в ней цеплялся за анализ: Это не угроза. Демонстрация контроля. Проверка границ. Его и Моих. Триггер – признание в причастности к системе, его системе. И тогда тон его голоса изменился. Почти неуловимо. Монотонность чуть дрогнула, заместившись… странной, извращенной мягкостью. — «Могу быть нежным.»— металлический палец перестал давить. Вместо этого он провел по ее разомкнутой нижней губе легким, почти ласковым движением. Контраст с предыдущей угрозой. Холод металла на теплой, влажной плоти. — «Программа в голове… гибкая.»— Он проговорил это, как будто демонстрируя техническими возможностями оружия. — «Правда, не помню, что бы её использовали… так.»— Джеймс выдохнул. — «Но ты же у меня…» Он сделал паузу. Драматичную. Металлическая рука ослабила хватку, превратившись из захвата в… опору на шее. Рука в ее волосах тоже смягчила давление. Пальцы нежно перебирали платиновые пряди у самого корня, где темный каштан пробивался сквозь искусственную белизну. Движение было неожиданно деликатным, почти ласковым. Совершенно чуждым всему, что было секунду назад. Бедра под ней, до этого напряженные как камень, слегка расслабились, но твердая выпуклость эрекции в его брюках все еще ощущалась под ее промежностью. — «…особенная, Наташа.» Фраза насыщенная невысказанным смыслом. Обладанием. Потенциалом неведомых пыток. Или… неведомых ласк? — «Так что же мне с тобой сделать, моя Фиалка?»— Вопрос звучал не как требование ответа, а как размышление вслух. Выбор орудия пытки или… игрушки. Пустой взгляд устремился вниз, по ее шее, к вырезу блузки, скрытому пиджаком, потом снова вернулся к ее губам. — «Ремонтировать»—Металлический палец в который раз нажал на губу. —«Или…»— Палец прочертил линию вниз, к подбородку, потом медленно поплыл по линии горла, к яремной впадине. Холодное прикосновение заставило женщину содрогнуться всем телом. —«…утилизировать красиво?»— Вопрос не требовал ответа. Он висел в пространстве, как приговор, ожидающий исполнения. Взгляд остановился в вырезе ее блузки, оценивающе.Рука, все еще перебирала платиновые пряди с той же нечеловеческой точностью, с какой он чистил оружие. Контраст между этим псевдоласковым жестом и леденящим душу прикосновением металла к горлу был невыносим. Наталью сотрясла новая волна дрожи. Твердая выпуклость его эрекции под ней, казалось, принадлежала другому телу, не связанному с ним. — «Джеймс, Пожалуйста…»— Ее голос сорвался, превратившись в сдавленный, беспомощный всхлип. Это был не расчет, не терапевтический прием. Крик отчаяния, загнанной в угол женщины, чья профессиональная броня рассыпалась в прах под холодным взглядом. В этом отчаянном звуке не было ничего от уверенной доктора Азовской, только голая, трепещущая уязвимость. И тогда, движимая инстинктом, сильнее страха и гордости, она сделала это. Медленно, с бесконечной осторожностью, словно приближаясь к краю пропасти, она опустила голову. Не отстраняясь от его руки на горле, не пытаясь вырваться из плена его пальцев в волосах. Она опустила голову вниз, к его груди. Ее лоб, коснулся жесткой ткани футболки, под которой все еще бешено стучало сердце – ритм, не совпадающий с ледяным спокойствием его сознания. Маленькие руки, до этого упиравшиеся в плечи в тщетной попытке создать дистанцию, внезапно обвили мужской торс. Нежно. Отчаянно. Судорожно. Она прижалась к нему всем телом, как тонущий хватается за соломинку. Щека прильнула к груди, чувствуя жар тела сквозь ткань, слыша глухой, учащенный стук его сердца – единственное напоминание о Джеймсе Барнсе, погребенном где-то под слоями программы. Ее собственное тело дрожало мелкой дрожью, искажая силуэт в темноте. Наталья сжала его в объятиях, словно пытаясь удержать рассыпающуюся реальность, или… вернуть его. Вернуть того человека, чью боль она видела, чью ярость разделяла, к кому испытывала это проклятое, сложное влечение. Дыхание над её головой замерло. Совсем. На мгновение она подумала, что он остановился. Статуя из плоти и стали. Металлическая рука на её шее не двигалась, но давление холодных пальцев не ослабевало. Живая рука, утопленая в её волосах, тоже застыла. Пальцы вцепились в платиновые пряди у самого корня,. — «Пожалуйста?» – Голос над ее головой. Ровный. Он повторил ее мольбу, как эхо лишенное смысла. — «Пожалуйста… что, Наташа?»— это было вскрытие скальпелем ее слабости. — «Пожалуйста… отпусти? Не делай больно? Верни Джеймса?» — Каждый вопрос – циничная издевка, лишенная эмоций. Металлический палец, скользивший по горлу, поднялся, коснулся виска — «Какая именно услуга требуется?»— Он не отталкивал. Твердая, неумолимая выпуклость в его брюках все так же давила на ее лоно. Большой палец – шершавый, горячий провел по дуге ее брови, затем скользнул вниз по скуле, стирая следы соленой влаги. Как протирают оптику перед выстрелом. — «Ты плачешь.»— Констатация. Без эмоций. — «Из-за страха? Или из-за… этого?» Бедра под ней чувствительно дернулись вверх. Наталья проскулила, коротко и глухо, всем весом вдавливаясь в его эрегированный член. Боль? Унижение? Нет. Хуже. Волна жгучего, предательского возбуждения прокатилась изнутри, сжав мышцы влагалища в ответ на этот грубый стимул. Отвращение смешалось с пульсирующим теплом внизу живота. — «Физиология.»— Голос звучал как диктофон. — «Реакция на стресс. На близость. На потенциальную угрозу совокупления.»— "Совокупления" прозвучало так же сухо, как какое нибудь - "расход боеприпасов". Рука оторвалась от ее лица, поплыла вниз по спине, под фиолетовым пиджаком, остановилась чуть выше талии, на тонкой шифоновой блузке. Ладонь – огромная, обжигающе горячая, влажная от пота – просто легла. Точка контакта. Вес. Наличие. Ни ласки, ни насилия. Просто факт. Дыхание, ровное и неглубокое, шевелило ее волосы на макушке. — «Ты держишь меня.» Констатация Голова Джеймса наклонилась. Твердый подбородок уперся в темя. Он глубоко вдохнул запах женских волос. — «Персики. Страх.»— Пауза. — «И женский запах.»— Последнее – как точка в отчете. Наталья замерла. Стыд жег щеки, смешиваясь со страхом и влагой между ног. Любое движение могло запустить механизм снова. Она чувствовала руку на спине, дыхание, пульсацию под собой. — «Ты просишь… "пожалуйста"…»– он повторил, и в этот раз в голосе зазвучала… заминка? — «Значит, признаёшь… моё превосходство в данной ситуации? Мою власть над тобой?»— Его рука на её спине сжалась. Пальцы впились в шифон блузки и в мышцы под ней. Не причиняя боли. Фиксируя. — «Это все еще я. Джеймс. Ликуй, милая. Ты права. Я вижу. Контролирую. Понимаю.» Большой палец, холодный и абсолютно гладкий, скользнул вперед, под ее подбородок, заставив Наталью откинуть голову назад, оторвать лицо от мужской груди. Джеймс зафиксировал ее подбородок между металлическим большим пальцем и костяшками остальных пальцев. Холод впивался в кость. Она смотрела вверх, в его лицо, тонущее в тенях. Лишь глаза светились в темноте – не пустотой Солдата, но и не яростью Джеймса. Это была странная смесь: усталость сожаление, и… расчет. Холодный, безжалостный. — «Власть требует подтверждения, доктор,» – голос хрипловатый, теперь в нем звучал знакомый цинизм Джеймса Барнса. Полные губы искривились в подобие усмешки. — «Ты признала ее. Словами. Телом. Слезами.» Его взгляд прошклся по ее мокрому лицу. — «Теперь подтверди действием.» Он не двигался. Просто смотрел. Ждал. Рука, лежавшая у нее на спине, оставалась неподвижной, но ее вес, ее жар ощущались сильнее. Наталья замерла. Сердце колотилось, как пойманная птица. Что он хочет? Унижения? Подчинения? Признания поражения не только как врача, но и как женщины? Руки, все еще обнимающие его торс, дрогнули. Медленно, с бесконечной осторожностью, словно двигаясь по минному полю, ее правая рука соскользнула с его спины. Пальцы, тонкие и дрожащие, коснулись его груди сквозь футболку. Она почувствовала жар кожи, бешеный стук сердца под ребрами. Затем рука поплыла вверх, шее. К твердой линии челюсти, напряженным мышцам. Взгляд не отрывался от его глаз, ища в них хоть намек, подсказку. Но видел только эту смесь изнеможения и расчета. Пальцы коснулись его щеки. Шершавая кожа, щетина. Легкое, почти невесомое прикосновение. Исследование. Успокоение? Или… подтверждение власти? Она видела, как его зрачки чуть расширились в темноте. Как его губы сжались чуть плотнее. Но он не отстранился. Не остановил. — Вот так?– ее голос сорвался, хриплый, чуть громче шепота. Это был голос не доктора Азовской, а напуганной женщины, бесконечно уставший, от игр, от безразличия, от унижения. Он не ответил. Металлическая рука слегка надавила на подбородок, заставляя ее приблизить лицо. Расстояние сократилось. Его дыхание, теперь чуть более прерывистое, горячее, коснулось ее губ. Запах: металл, порох, шипр и лаванда – заполнил все пространство. Глаза приковались к ее губам. В них вспыхнул знакомый огонь – голодного влечения, смешанного с властью и горечью. —« Ближе, Наташа,» – он прошептал на русском. Голос Джеймса, но приказ. Солдата. Наталья закрыла глаза. На миг. Глотнула воздух, который обжигал легкие. Потом медленно. Ее губы, дрожащие, влажные от слез и собственного дыхания, коснулись его рта. Легко. Мимолетно. Как перо. Подтверждение. Капитуляция. Он не ответил на поцелуй. Не оттолкнул. Губы под ее прикосновением были твердыми, неподатливыми. Но когда она попыталась отстраниться, его металлическая рука на ее подбородке сжалась, не давая уйти. Рука на спине рванула ее вперед, прижимая мягкую грудь к его грудной клетке с силой, от которой перехватило дыхание. Бедра под ней чуть вздернулись вверх и проехались, вдавливая ее лоно в его эрекцию с такой силой, что она вскрикнула прямо в его рот – звук, смешанный с болью и непроизвольным стоном возбуждения. — «Недостаточно, док,» – его шепот обжег ее губы. Голос хриплый, насыщенный властью и обещанием. Свободная рука – живая – взметнулась, пальцы вновь вцепились в ее волосы у виска, откидывая ее голову назад, обнажая горло. Дыхание обожгло кожу над яремной впадиной. — «Власть… она. Глубже.» — Его губы коснулись ее шеи. Не поцелуй. Укус хищника, оценивающего добычу. Зубы сжали кожу – не до крови, но с угрозой, с обещанием боли и обладания. — «Ты ведь знаешь, как это бывает?»— Рука, вцепившаяся в ее волосы, дернула голову назад еще сильнее, до хруста в шейных позвонках, обнажая горло полностью. Металлическая рука отпустила подбородок, скользнула вниз по шее, к воротнику строгого пиджака. Холодные пальцы с ловкостью нашли первую пуговицу. Щелчок. Ткань расступилась. — «Ты признала. Теперь… принимай.» Вторая пуговица. Третья. Холодный металл скользил по горячей коже декольте, обнажая верх шифоновой блузки, тонкую золотую цепочку на ключице. Дыхание стало тяжелее на ее обнаженной шее. Наталья пыталась дышать. Коротко, прерывисто. Каждый вдох прижимал ее грудь к его торсу, усиливая трение, жар. Бедра под ней снова дернулись вверх – умышленно. Волна огненной влаги хлынула изнутри, смачивая белье, предательски отзываясь на это грубое вторжение. Стыд сжег ее изнутри. — «Видишь?» — его губы прошлись от места укуса вверх, к мочке уха. Зубы сжали нежную кожу. — «Твое тело… говорит громче твоих молитв "пожалуйста".»— Язык – шершавый, горячий – провел по контуру уха. Она вздрогнула всем телом, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Металлическая рука проникла под расстегнутый пиджак и блузку. Холодная, гладкая пластина легла на ее живот, чуть выше пояса юбки. Контраст температур заставил ахнуть. — «Оно знает.»— Пальцы металлической руки надавили прижимая ее к коже. Он тянул ткань вниз, к бедрам, обнажая живот, нижнее белье. — «Даже когда ты… боишься.»— Рука отпустила волосы. Вниз по ее руке, он легко сдернул пиджак с одного плеча, потом с другого. Ткань упала бесшумно в темноту. Пальцы впились в тонкий шифон блузки на ее плече. —«Не рви»— Джеймс хмыкнул. Осторожно дорасстегнул блузку. Шифон расступился. Прохладный воздух коснулся обнаженного плеча, верхней части груди. Его взгляд, адаптировавшийся к темноте, скользил по открытой коже – бледной, дрожащей. В голубых глазах горело обладание. — «Не…» — начала Наталья, голос – хриплый комок отчаяния. Его губы нашли ее шею снова. Открытый поцелуй. Влажный, жаркий, медленный. Он вел губами по линии горла к ключице, оставляя огненный след. Язык обжег впадину у основания шеи. Она застонала, не в силах сдержаться, чувствуя, как ее тело ведет, отзываясь теплом на эту пытку-ласку. Металлическая рука на животе сдвинулась ниже. Большой палец зацепился за пояс юбки, за тонкое кружево белья. Холодный металл скользнул под резинку. Коснулся кожи лобка. Она дернулась, пытаясь сжать бедра, но он сидел между ними, его бедра удерживали ее в раскрытом положении. — «Я опасен для тебя, ты ведь понимаешь, да?» — он прошептал на русском, губы прижаты к ее ключице. Живая рука накрыла ее обнаженную грудь поверх кружева белья. Ладонь огромная, обжигающе горячая, влажная. Он сжал. Не грубо, но твердо. Пальцы впились в мягкую плоть, большой палец нашел твердеющий сосок сквозь ткань, начал тереть его медленными кругами. Металлическая рука под бельем сдвинулась ниже. Гладкий, холодный большой палец нашел складку, бугорок клитора сквозь тонкую, уже влажную ткань трусиков. Надавил. Точно. Холодный шок смешался с пронзительной волной удовольствия. Наталья застонала, выгибаясь назад, но его рука, резко надавила поперек лопаток, не давая уйти от прикосновения. — «Код…» — прошипел он. Голос был сломанным, не Солдата, не Джеймса. Голос человека на грани распада. — «Стучит… в висках… Из-за тебя! Русская сука»— Живая рука, все еще давившая на спину, держала с железной силой, а его бедра под ней, не давали сомкнуть ноги. – «Джеймс, остановись» – ее голос был сдавленным хрипом, полным ужаса и невероятного стыда. Слезы хлынули новым потоком, смешиваясь с потом на висках. – «Остановится?»– он прошипел прямо в ее ухо, губы обжигали мочку, зубы сжимали нежную кожу снова. – «Ты же сама завела эту пьесу, док. Признанием. Слезами. Этим…» — Металлический палец под бельем совершил короткий круг – точный, стимулирующий. Наталья вздохнула, тело выгнулось, бедра сами собой прижались к его руке, ища больше, отрицая крики разума. «…телом, которое молит о продолжении, пока ты шепчешь "нет".»— Теплая ладонь вернулась на ее грудь сжала сильнее. Боль смешалась с пронзительным удовольствием. Он оторвал губы от уха. Дыхание, горячее и прерывистое, обожгло щеку. В темноте его глаза светились неистовым синим пламенем – смесью ярости, боли и всепоглощающего, темного желания, разожженного ее сопротивлением, слезами, предательской отзывчивостью. Металлическая рука на лобке не останавливалась. Холодный палец нашел вход, скользнул по пропитанной ткани, ощутимо надавил. Она почувствовала, как тонкое кружево впивается в кожу под его натиском. Юбка сбилась на талии, как безобразный пояс. Металлическая рука рванула вниз. Резкий звук рвущейся ткани. Холодный воздух и ледяное прикосновение металла обрушились на полностью обнаженную, трепещущую плоть. Палец уперся прямо в чувствительную кожу, уже набухшую от возбуждения. – «Видишь?»– он прошептал торжествующе, с ненавистью к ней и к себе. – «Открыта. Готова. Для меня.»— Наталья замерла, парализованная жгучим стыдом. Его палец не входил. Он давил. Холодным, неумолимым клином. Исследуя сопротивление. Наслаждаясь ее абсолютной уязвимостью, дрожью, немым криком, застрявшим в горле. Живые пальцы – шершавые, горячие – впились в ее обнаженное левое бедро, раздвигая шире на его коленях, открывая ее взгляду, которого она не видела, но чувствовала – жгучему, обладающему. – «Джеймс, я…. Я хочу. Но не так. Не здесь….» – ее мольба была едва слышна.