Фиалка

Каково это, уживаться с посторонним человеком на такой маленькой площади? Особенно, когда это мужчина. Особенно, когда этот мужчина – живой призрак, ветеран практически всех войн, известных с прошлого столетия, и при этом, ходячая бомба замедленного действия с промытыми мозгами? Ответ был прост: никак. Каждый вдох в этом стерильном боксе казался Наталье удушающим. Джеймс выделил не отдельную комнату, а "секцию" отгороженную от основного пространства лишь легкими перегородками. Его "спальню", которую Барнс никогда не использовал (Наталья была в этом уверена). После того первого вечера, ее истерики, его безразличия, они достигли хрупкого, негласного перемирия: максимальное избегание. И Барнс довел этот принцип до совершенства. Иногда Наталье казалось, что он вообще покинул свои апартаменты. Она просыпалась от мертвой тишины. Выходила из-за своей перегородки – пространство было пустым, безупречно чистым, словно его никто не занимал. Ни следов присутствия, ни личных вещей, ни даже запаха – только слабый шипровый, зеленый аромат, витавший в воздухе. Барнс вставал до рассвета. Она слышала, как он идет в душ, как осторожно убирает свою "постель", как бесшумно открывается дверь, и его шаги – легкие, несмотря на вес – удаляются по коридору. Он уходил. В спортзал, где его тренировки были чем-то сродни самоистязанию. На стрельбище, где он часами оттачивал меткость, стреляя с нечеловеческой скоростью и точностью. Или просто исчезал в лабиринтах базы, сливаясь с тенями. Возвращался он всегда "поздно". Когда Наталья, уставшая после долгого дня анализа миссий, сеансов с другими членами команды и бесконечных отчетов для Фьюри, уже засыпала. Отгороженная перегородками, она все равно чувствовала его появление. Не звуком, а "изменением атмосферы". Воздух становился гуще, холоднее, наполнялся темной, невысказанной энергией. Он входил бесшумно, как привидение. Иногда она слышала тихий скрежет его левой руки, когда он снимал или регулировал что-то, или едва различимый звук включения сенсорного экрана. Затем – мертвая тишина. Он не ложился спать сразу. Он сидел. В темноте. Наблюдал? Думал? Боролся с голосами в голове? Наталья замирала под одеялом, стараясь дышать ровно, как спящая, ощущая его присутствие за тонкой стенкой. Еще она слышала его "кошмары". Бешеный ритм пульса ощущался рядом с ней. Его ужас, его боль. Она была уверена, он знал точный момент, когда она "засыпала". Не потому что слышал, а потому что спрашивал у Д.Ж.А.Р.В.И.С.а. Искусственный интеллект, несомненно, докладывал обо всех перемещениях и состояниях обитателей базы, включая сон доктора Азовской. Барнс просто ждал сигнала, чтобы вернуться в свою "берлогу", зная, что не столкнется с нею лицом к лицу. Это знание было унизительным. Она чувствовала себя не просто никчемной, она чувствовала себя пустым местом. Барнс с удивительной проворностью, умудрялся унижать её, даже в таком положении, еще сильнее. Физическое насилие, было бы реакцией, куда более понятной. Наталья смирилась. Не с обстоятельствами, а с поражением. С тем, что проиграла битву еще неделю назад, на роковом брифинге. Картина всплывала в памяти с болезненной четкостью: холодное свечение голограмм в командном центре, напряженные лица Мстителей, шокированый взгляд Стива, натянутая полуулыбка Старка, скрытый ужас Романофф, отстраненность Хилл, и Фьюри – одинокий и непоколебимый, полностью уверенный. Фьюри, принял решение. За них всех. С подачи Барнса. Джеймс четко обозначил - войти на базу сможет только Зимний Солдат. Директор это понимал, как и все остальные присутствующие. Николас кивнул с той циничной рассудительностью, которая заставляла кровь стынуть в жилах. Он согласился с планом, который озвучил Барнс лишенным эмоций голосом, глядя куда-то поверх голов присутствующих. "Требуется диверсант. Один. Способный пройти через основной проход к нему. Не как человек…. Как тень... Как возвращающийся актив. Как Зимний Солдат." – сказал он тогда. Слова висели в воздухе, тяжелые и отравленные. Наталья помнит, как сжались ее кулаки на столе. Как она пыталась отстоять его, предупредить о рисках, о том, что это игра с огнем, что его психика может не выдержать. Но Фьюри поднял руку, останавливая ее: Она должна будет зачитывать код ему сама, с базы, а после следить за всеми показателями во время миссии. Какая ирония. Именно тогда Наталья почувствовала, как почва уходит из-под ног. Не потому что план был безумным (хотя он был именно таким), а потому что в нем был железный, неоспоримый смысл с точки зрения тактики и… мести. Фьюри видел в Барнсе не пациента, не жертву, а уникальный, пусть и крайне опасный, инструмент. И он был готов рискнуть. Все ради победы. Ради "стабилизации", как он это называл. Стабилизации путем погружения обратно в кошмар. Они решили. Фьюри и Барнс. Циничный стратег и солдат, жаждущий разрушить своих мучителей, даже если это означало разрушить последние остатки себя. А она, доктор Наталья Азовская, со своими дипломами, аналитическими выкладками и заботой о целостности человеческой психики, оказалась в меньшинстве. Ее голос проигнорировали. Наталья жила в клетке с хищником, что обручился со смертью. Смирившись с поражением. Смирившись с тем, что каждую ночь за тонкой перегородкой дышит человек, который ненавидит ее взгляд, ее профессию, ее национальность. Ирония судьбы: в начале карьеры, ее назначили аналитиком миссий по выслеживанию сети, создавшей Зимнего Солдата. Миссий, где ключевым активом был сам Зимний Солдат. Потом. Перед самым падением Щ.И.Т.а, Пирс ставил её во главу сверхзасекреченного проекта. Она должна была приступить сразу после запуска программы "Инсайт". Не сложилось. К счастью. Фьюри обладал извращенным чувством юмора. Или гениальным пониманием того, как заставить людей прыгнуть выше головы. Наталья пока не решила, что из этого страшнее. Лишь знала, что каждое утро, просыпаясь в пустых апартаментах, она первым делом прислушивалась к тишине, в тайне надеясь, что он все еще рядом.

***

Солнечный свет, яркий и безжалостный, рассекал просторную столовую базы Мстителей на две неравные части. В большей – кипела жизнь: гул десятков голосов, сливающийся в монотонный рокот, назойливый лязг посуды о пластиковые подносы, густой запах кофе, пропитывающий униформу и кожу. Воздух был тяжелым от энергии, пота, утренней спешки. В другой части, у высоких, почти панорамных окон, залитых ослепительным потоком света, царил островок неестественной тишины. Его центр – Джеймс Барнс. Мужчина стоял неподвижно, спиной к шуму и суете, лицом к кажущемуся порядку мира за бронированным стеклом. Холодный титан левого плеча ловил солнечные лучи, превращаясь в слепящую глаза полосу жидкого серебра. Джеймс не просто смотрел – он сканировал. Впитывал детали полигона, где шли учения новобранцев. Дышал ровно, почти неслышно, грудная клетка под темной, облегающей футболкой поднималась и опускалась с выверенной, механической точностью. Его тяжелый взгляд формально скользил по полигону. Но резко, зацепился за группу молодых агентш из аналитического отдела. Они проходили по стеклянному коридору-переходу, соединяющему корпуса, болтая с беззаботностью. Звонкий, заливистый смех одной из них – яркой брюнетки с дерзкой улыбкой и помадой цвета спелой вишни (явное нарушение протокола) – прорезал тишину за толстым стеклом, как звон разбитого хрусталя. Она замедлила шаг. Ее глаза, наглые, хищные, встретились с его взглядом через преграду. Не страх. Не отвращение. Интерес. Откровенная оценка "товара". Взгляд прошелся от его лица, вниз, к мощным плечам, напряженным под тканью, задержался на холодном, слепящем блеске металлической руки с видимым любопытством, и медленно пополз обратно, к глазам, с немым, вызывающим вопросом. Другие девушки последовали ее примеру. Перешептывания, сдавленные хихиканья, взгляды, брошенные через плечо – не беглые, а намеренные, изучающие, влажные от вожделения. Одна, рыжеволосая, с россыпью веснушек на вздернутом носу, даже прикусила пухлую губу, сдерживая слишком жадную улыбку; ее взгляд нагло пробежался по его торсу ниже пояса и обратно, задерживаясь с почти неприличной, голодной настойчивостью. Раньше... Раньше они шарахались. Бледнели, как призраки, отводили глаза, делали крюк в три метра, лишь бы не оказаться в одном коридоре. Боялись самой тени Зимнего Солдата, шепота о его прошлом, о его руке, о пустых глазах убийцы. Теперь... Чертова Азовская. Все из-за нее. Из-за ее наглой выходки на том брифинге неделю назад. Когда она, отвечала на беспокойный вопрос Хилл по поводу "Инцидента", нарочито довольно бросила: "Ох, Мария, Он такой... Джентельмен. Внимательный. Настойчивый. Колени до сих пор дрожат, когда вспоминаю." Сука. Какая же она расчетливая сука. Теперь женская половина базы видела не Джеймса Барнса. Видела миф. Легенду, ожившую рядом с живой иконой – Капитаном Америка? Видела мужчину? Сильного, опасного, изуродованного войной и временем, а значит – экзотичного, запретного, а потому притягательного. Это было неожиданно. Глупо до идиотизма. И крайне не нужно. Каждый его отстраненный, вежливый до уничтожающего пренебрежения отказ от их намеков, от приглашений на кофе, на ужин, на "просто поболтать, сержант? Ты выглядишь таким… одиноким", только раззадоривал, подливая масла в огонь извращенного любопытства. Их взгляды становились наглее, а шепот за спиной, когда они считали, что он не слышит, – злее, пропитанный озлобленной завистью. "приворожила...", "посадила на цепь...", "Может, он просто не способен, а она все врет,?" Эти слова, долетевшие на прошлой неделе возле спортзала, когда он проходил мимо душевых, вызвали в нем такой прилив сжигающей изнутри ярости, что он едва удержался, чтобы не проломить кулаком бетонную стену. Только холодный металл стальной балки под пальцами напомнил о контроле. Она. Всегда она. Доктор Азовская. Наталья. Его мысли вновь, с болезненной резкостью переключились на нее, вытеснив глупых женщин. На ее карие глаза, слишком большие для славянского лица с высокими скулами (явно в роду был кто-то еще, южный, подарив чертам особенную выразительность), всегда слишком внимательные. На ее крашеные пряди, выбивающиеся из строгого пучка, создавая нарочитую, манящую небрежность. На то, как она сжимала папку с докладом Фьюри в прошлый раз, когда он проходил мимо нее в узком коридоре возле медблока – ее пальцы побелели от напряжения, ногти, впились в пластик, оставляя царапины. Ее запах – что-то клиническое, смешанный с теплотой жасмина, сладостью персика, и горьковато-терпкой нотой полыни или можжевельника. Запах, который преследовал его постоянно, стал фоном его существования, особенно в его, их, апартаментах. Ее отгороженная тонкой перегородкой "спальня" – маленькая каморка, которую Фьюри цинично назвал "мерой доверия и интеграции" – теперь была пропитана, прожжена этим ароматом, как ядом, проникающим сквозь стену, заполняющим его легкие каждую ночь. Звонкий смех девушек стих, растворившись в глубине коридора, оставив после себя лишь эхо их наглости. Барнс не шелохнулся. Только скулы под бледной кожей резче обозначились, прочертив жесткую линию челюсти. Тень скользнула по его лицу. Где-то в подсознании, в самой глубине, стучало одно слово, ритмично, навязчиво, как пульс: Моя. Опаляющее. Примитивное. Чужое. Он сглотнул ком в горле, пытаясь подавить этот импульс. Это было не его. Это был сбой. Тони Старк подошел, нарушая мрачную тишину своим появлением. В руках – тарелка салата «Цезарь», перегруженная пармезаном. — — «Ну что, Барни? Паралич выбора накрыл с утра пораньше? Или,» – он кивнул подбородком в сторону исчезнувших в коридоре силуэтов, едкий, короткий смешок сорвался с его губ, – «наша драгоценная Доктор уже наложила вето на твои внерабочие контакты? Хотя...» — Он сделал преувеличенно задумчивое лицо, ткнув вилкой в салат, разглядывая курицу, —«Судя по тому, как она иногда под твоим взглядом дробит карандаши в пыль прямо на совещаниях… у нее реально дрожь в коленях пробивает, когда ты рядом…» — Тони нарочито медленно облизал губы, его взгляд, острый, как сканер, прошелся по Барнсу от макушки до армейских ботинок и обратно, намеренно не задерживаясь ни на чем конкретно, но все видя — «Может, тебе и одной хватает? Напрягает ресурсы? Или ресурс… напрягается?» — Его голос опустился до неприличного шепота, полного скабрезного намека, рассчитанного точно в нерв. Слова Старка проникли под кожу, как раскаленные иглы, разбередив воспаленную точку. Мысль о ней, о Наталье, с кем-то другим… О ее дрожи, вызванной не страхом перед Зимним Солдатом, а чем-то иным, темным, базовым, животным… О ее смехе, мягком с чуть звонким переливом, обращенном не к нему, а к какому-нибудь болвану из аналитиков с глупыми очками… О ее губах слегка подведенных, таких… Моя. Ослепляющая вспышка гнева на миг заволокла глаза Барнса. Металлические пальцы непроизвольно сжались в кулак, тихий, угрожающий скрежет прорезал воздух рядом с ним. За соседним столом, куда свет падал мягче, золотя белую поверхность, сидел Стив Роджерс. Рядом с ним – Шерон Картер. Она приехала на базу неделю назад, по настоянию Росса, для подготовки и передачи контрольного пакета документов. Стив чувствовал себя чуть менее потерянным, чуть менее сбитым с толку этим новым, чужим миром, когда рядом была хоть какая-то, пусть и отдаленная, частица нормальности. Но сейчас все его внимание было приковано к Старку и к тому месту у окна, где стоял Барнс, застывший статуей. Услышав имя Натальи, вновь втянутое в очередной пошлый разговор, Стив сжал кулак так, что костяшки побелели. Челюсть задвигалась, мышцы напряглись. Он видел, как вздрогнули и напряглись плечи Баки, как сжалась его металлическая рука в кулак. Но это не успокаивало. Это лишь подчеркивало опасность, исходившую от друга, которого он больше не понимал, от которого веяло холодом смерти и чем-то… глубоко чужим. Наталья. Для Стива она была хрупким и бесконечно чистыми - образом. Как редкий, нежный цветок, случайно проросший посреди бетонной пустыни этого военного комплекса, напоминание о том, что красота и ум могут выжить даже здесь. Он видел ее аналитическую проницательность на брифингах, ее силу духа, с которой она выдерживала цинизм Старка и расчетливость Фьюри. Но также видел и ее уязвимость – ту, которую она тщательно скрывала за безупречной профессиональной маской. Тень глубокой усталости под глазами после долгих ночей за отчетами. Легкую, едва заметную дрожь в руке, когда она подносила тонкую фарфоровую чашку кофе к губам после особенно тяжелого совещания, где Барнс целенаправленно унижал ее профессиональные выводы, намекая на ее национальность, на ее "русскую сентиментальность", "эмоциональную предвзятость", "недостаток реального боевого опыта". Видеть, как ее имя, ее образ, ее достоинство втягивают в эти похабные сплетни, как на Баки смотрят эти женщины... с таким вожделением, как на трофей или диковинку... Это вызывало в Стиве волну тошноты. Отвращения не только к ситуации, но и к тому циничному монолиту, в который превратился его лучший друг. К тому, что Барнс допускал такие разговоры о ней рядом с собой. Весь этот фарс заставлял подступать к горлу кислый, жгучий комок. Стив резко отодвинул свою тарелку с недоеденным сэндвичем, еда внезапно показалась ему отвратительной, пахнущей тленом и разложением. Шерон осторожно, но твердо положила руку ему на предплечье, ее пальцы легкие, настойчивые, пытались удержать или успокоить. —«Стив?» – тихо, с искренним беспокойством спросила она, ее глаза искали его взгляд, полный тревоги. Он даже не заметил ее прикосновения. Его голубые глаза были темными, от нахлынувшей боли, смешанной с гневом. Он видел в этом молчании Барнса не силу, не сдержанность, а слабость. Позволение. Молчаливое согласие с грязью. Предательство того света, той чистоты, что Наталья, по его убеждению, олицетворяла. Барнс медленно, с хищной грацией повернулся от стекла. Движение плавное, как у большого снежного барса, отрывающего взгляд от легкой добычи, чтобы оценить более близкую угрозу. Солнце брызнуло от его металлического плеча, ослепив на миг Старка, заставив гения моргнуть и инстинктивно отшатнуться. Барнс не посмотрел на Тони, игнорируя его. Взгляд Джеймса, непроницаемый, обратился прямо к Стиву. Уловил его откровенное отвращение, напряженную позу, защитный, властный жест Шерон. Уловил ту немую претензию, укор, который светился в глазах друга, как обвинительный приговор. Уголок рта Джеймса, обычно напряженно сжатый, дрогнул в подобии короткой, жестокой усмешки. Напряженность между ними, всегда тлеющая под тонким слоем формальности и навязчивой заботы Стива, сгустилась, стала почти осязаемой. В этой внезапной, гнетущей тишине их угла столовой, нарушаемой только далеким, назойливым фоновым гулом жизни базы, каждый чувствовал: хрупкая, искусственная гармония, и без того шаткая, дала глубокую трещину. И виной тому – не миссия, не внешний враг, а тень женщины. Тони фыркнул, с раздражением отодвинув тарелку недоеденного салата. Ему стало скучно. Он не добился желаемой реакции Барнса, лишь натянул невидимую струну между двумя любимыми источниками циничного веселья еще туже. — «Ладно тебе, Баки-Бой,» – Тони махнул вилкой, делая вид, что не замечает режущей атмосферы, витающей между тремя мужчинами, —«я вообще… эээ… не о твоей личной жизни подошел потрепаться. Хотя, признаю, зрелище забавное. На счет гарнитуры.» — Он ткнул вилкой в сторону Барнса, словно указывая на неодушевленный инструмент. — «Нужно будет несколько тестов провести, ну там знаешь, в разных условиях и все такое. Электромагнитные помехи, водонепроницаемость – вдруг, опять в воду нырнешь с головой, устойчивость к твоему фирменному "я порежу тебя в фарш" ближнему бою. Короче, ты когда отлипнешь от созерцания пустых коридоров и юных прелестей, приходи в мастерскую. Поработаем.»— Старк повернулся, собираясь уходить, но бросил через плечо, чтобы услышал весь уголок, особенно Стив: - «Агент Картер, Роджерс. Чудно выглядите сегодня утром. Совсем как семейный портрет.»- Точная и рассчитанная шпилька, чтобы подлить масла в тлеющий между ними конфликт, раздуть искру в пламя. Ему нравилось смотреть, как они кипят. Стив вскочил, стул с резким грохотом отъехал назад по полу, царапая напольное покрытие. Его лицо пылало гневом, шея и уши покраснели. — «Тони, хватит!» – голос прозвучал громче, резче чем он планировал, заставив несколько агентов за соседними столами резко обернуться и замолчать, насторожившись. — «Хватит чего, Кэп?» – Старк развел руками с преувеличенным, театрально-невинным видом, брови взлетели к линии волос. — «Я всего лишь отметил, что вы замечательно выглядите рядом с Агентом Картер. Очень… гармонично.» – Он подчеркнуто иронично посмотрел на Шерон, потом на Стива, наслаждаясь моментом. Барнс не смотрел на них. Его взгляд снова прикован к пустому теперь, залитому солнцем коридору, где секунду назад смеялись раздражающие помехи. Но его тело было напряжено. Каждое слово Старка о Стиве, о его присутствии как угрозе... Они лишь усилили гул, нарастающий, невыносимый стук в его голове. Моя. Не Стива. Ничья, кроме... Джеймс почти рывком развернулся и пошел широким шагом к выходу из столовой, проходя мимо стола Стива и Шерон, не глядя на них, не обращая внимания на продолжающийся спор, как будто их не существовало. Металлическая рука слегка "свистнула" при движении, ловя блики света, как отполированное лезвие. Он шел в мастерскую Старка. Не только чтобы калибровать гарнитуру. Чтобы заглушить сталью, лязгом инструментов и механическим ревом машин тот иррациональный, пожирающий изнутри, животный стук. Моя.

***

Мастерская Старка гудела зараженная гениальным безумием своего создателя. Голограммы, синие, бирюзовые, золотистые призраки, проецировали сложные, мерцающие схемы – от нейронных сетей, напоминающих паутину, до оружейных систем следующего поколения. Роботизированные манипуляторы шевелились с тихим шипением пневматики. Запах горячего металла, паленой изоляции и дорогой электроники висел в воздухе, смешиваясь с едким ароматом машинного масла. Барнс стоял посреди этого хаоса технологий и творческого беспорядка, как скала посреди бурного моря. На нем была тестовая гарнитура связи – набор черных, холодных датчиков и тонких микрофонов, опоясывающих голову, как терновый венец из проводов и пластика, впивающийся в кожу. Старк щелкал пальцами по голограмме, заставляя ее вращаться, увеличивать фрагменты, его голос был деловитым, лишенным привычной язвительности – здесь, среди железа, своих созданий, он был в своей истинной стихии, сосредоточен, почти серьезен и по-своему счастлив. — «...и вот этот сенсор, видишь? Этот крошечный ублюдок» – Тони ткнул в голубую, пульсирующую точку на схеме возле виска, – «он должен ловить твой субвокал даже если ты шепчешь сквозь стиснутые зубы, что у тебя, похоже, основной способ коммуникации в последнее время. Подавитель речевых частот должен сработать как надо в 99.8% случаев. А вот здесь,» – он сморщился, – «проводимость хромает. На миссии в Альпах, парень, тебе будет чертовски холодно и сыро, а нам нужно четкое соединение.» – Тони подошел ближе, его пальцы в масляных пятнах и мелких царапинах скользнули по холодному пластику гарнитуры у виска Барнса, поправляя микрофон. Прикосновение было быстрым, профессиональным, но Барнс едва заметно, отклонил голову, избегая контакта, как ожога. – «Дерьмово сидит. Ладно, попробуем тест на помехи. Джарвис, давай широкополосный шум, уровень "пыточная камера ГИДРЫ в пятницу вечером". Дай ему почувствовать себя как дома.» Из скрытых динамиков хлынул какофонический гул – шипение белого шума, оглушающее, скрежет металла по металлу, пронзительный электронный вой на грани ультразвука, искаженные, нечеловеческие голоса на неизвестных языках, сливающиеся в сплошную, давящую стену звука. Она заполнила мастерскую, била по барабанным перепонкам, вибрировала в груди, заставляя внутренности сжиматься. Барнс даже не моргнул. Его глаза, пустые, были устремлены куда-то в пространство за спиной Старка, не видели голограмм, инструментов или шевелящихся роботов. Он видел солнечный блик на стекле коридора, играющий на металле его руки. Видел наглый, оценивающий взгляд брюнетки с помадой цвета крови. Видел в мысленном взоре Стива, его сжатые кулаки, его немой укор, полный брезгливого разочарования и боли – боли от того, что Баки допускает такое. И Наталью. Всегда Наталью. Ее лицо, бледное от напряжения и сдерживаемого гнева, когда он на прошлом брифинге по поводу тактики захвата отрезал: "Ваши выводы, доктор Азовская, основаны на эмоциях и интуиции. Типично для… русской школы психологии. Сентиментально и бесполезно в реальном бою.". Он видел, как дрогнули ее длинные, темные ресницы, как тонкие, изящно очерченные губы плотно, до белизны, сжались, как легкая краска стыда или сдерживаемой ярости залила ее щеки. Моя. Стена физического шума не заглушала этот внутренний гул, этот навязчивый стук. Наоборот, она его резонировала, делая громче, невыносимее, как удары молота в голове. — «Реакция в норме,» – пробормотал Старк, не отрываясь от показаний датчиков на голограмме, цифры прыгали, отражая учащенный пульс, скачки адреналина. – «Хотя пульс скачет, как у школьника перед первым свиданием. Нервишки, Барни? Мысли где-то далеко? В Альпах уже?…»— Он поднял взгляд от голограммы и увидел выражение лица Барнса. Привычная насмешка сошла с его губ, сменившись на мгновение искренним любопытством и легкой тревогой. — «Ох. Это не нервишки. Это твое фирменное "я сейчас кого-нибудь раздербаню на молекулы" состояние. О ком думаешь? О тех курочках из аналитики? Или…» – его взгляд стал проницательным, сканирующим, как рентген, – «о нашей милой докторше? Она тебя реально так выводит?» Барнс медленно, с усилием, перевел взгляд на Старка. Пустота в глазах сменилась чем-то опасным. Металлические пальцы сжались, пластик гарнитуры под левой рукой затрещал, не выдерживая давления. — «Выключи шум, Старк,» – голос был хриплым. Тони замер на миг, мгновенно оценивая глубину ярости, затем резко махнул рукой. Оглушительный шум стих, оставив после себя звенящую тишину, в которой слышалось только тонкое жужжание оборудования и собственное, внезапно участившееся дыхание Старка. — «Серьезно?… Интересно.» Он скрестил руки на груди, отступив на полшага, но не от страха, а для лучшего обзора, как ученый перед опасным экспериментом. «Что она такого делает? Ну кроме того, что Росс кинул тебе её с тем унизительным приказом "присматривать", про "если полезет под юбку, она разведет ноги" до сих пор шепчутся в коридорах, Росс конечно не выбирал выражений тогда. Ну и твоя импульсивная выходка с "переселением" её в свои апартаменты, конечно, тоже подливает масла в сплетни. Но а вообще, что еще она такого сделала? Дышит в твоем направлении? Слишком громко перелистывает страницы? Имеет ту несчастливую профессию, которая тебя бесит? Или…» – Тони сделал еще один маленький шаг назад, инстинктивно чувствуя грань, но его взгляд был прикован к лицу Барнса, к этим горящим, глазам, – «это не профессия? Это… что-то другое? Она же Русская. И доктор. И... ну, внешне... слишком похожа … на тех… да?» – его голос стал тише, серьезнее, – «На тех чудовищ в белых халатах, что ковырялись в твоей голове? На тех, кто включал и выключал Солдата? Это прямой провод в ад?» Последнее слово он произнес тихо, без обычной насмешки. В глазах мелькнуло понимание, смешанное с научным интересом и… осторожностью. Барнс не ответил сразу. Он сорвал с головы прототип, небрежно, с силой швырнул ее на ближайший стол, заваленный микросхемами и паяльниками. Гарнитура с грохотом покатилась, сбивая дорогие детали на пол. Один из манипуляторов дернулся в сторону, пытаясь поймать падающий чип. Дыхание Джеймса стало глубже, грудная клетка задвигалась отчетливее, ноздри раздулись, втягивая воздух, пахнущий маслом и горелым металлом. Он не мог объяснить. Не хотел. Это было глупо. Это было опасно. Это было его. Личный ад. Проклятие. И мысль о том, что кто-то еще может видеть ее так… как видели те девчонки его – как объект вожделения, трофей, диковинку… или как Стив видел ее – хрупким, нежным цветком, нуждающимся в защите от таких, как он… Она сводила с ума. Левая рука, почти без участия сознания, схватила край тяжелого стального верстака, покрытого царапинами, пятнами масла и кислоты. Металл под пальцами прогнулся, как пластилин. На поверхности остались четкие, глубокие вмятины от протеза, как от тисков. — «Эй, полегче с железяками! Это не дешевый хлам с барахолки!» – прикрикнул Старк, но без настоящей злости, скорее с профессиональной досадой механика, видящего порчу инструмента, и скрытым беспокойством. Он наблюдал. Анализировал. Видел реальную ярость, бьющую через край, готовую разрушить все вокруг. — «Барнс, слушай, если там что-то… личное…» – он выбрал слово осторожно, подчеркнуто, как будто тыкая палкой в спящего зверя, – «и это мешает работе, тем более когда Фьюри толкает тебя в пасть ГИДРЫ "обратно" как основной ключ, к проникновению на базу... Может, тебе поговорить с кем? Но точно не с тем твоим… психиатором? Как его? Тот, что вечно пишет заметки в блокнот и смотрит как на лабораторную крысу?» «Доктор Хеллстром – идиот,» – Барнс выдохнул сквозь стиснутые зубы, отрывая взгляд от помятого металла, его голос звучал глухо, пропитанный ледяным презрением. – «Он хочет вырезать Солдата. Как опухоль. Сделать меня… "чистым". Джеймсом Барнсом без… этого.» — В его голосе прозвучало глубочайшее отвращение к самой идее, к этому невозможному "очищению". — «О да. Я краем глаза видел его отчеты для Фьюри, даже интересно, на кой черт Ник его держит. Видимо, чтобы иметь еще один рычаг давления, альтернативу. Ну а Азовская?» – спросил Старк тише, подходя чуть ближе, но сохраняя дистанцию безопасности в пару метров. — «Чем ее подход… так цепляет? Заставляет тебя буквально вымораживать все вокруг взглядом? Что в ее словах или взгляде заставляет тебя вот так…» – он кивнул на вмятины в стали. Барнс замер. Он все еще смотрел сквозь Старка, в какую-то внутреннюю, темную точку, где смешивались обрывки кровавых воспоминаний, холод кода и эта невыносимая, пожирающая ярость. «Она…» – он искал слово, тяжелое и точное, – «она не боится… точнее… боится не так. Не лепит слюнявую жалость, как этот идиот Хеллстром. Не смотрит как на экспонат в музее ужасов.» Он сделал паузу, глотнув воздух, как будто ему не хватало кислорода. —«Она смотрит на… меня . Видит… все.»— Он умолк, но незаконченная фраза висела в воздухе, опасная: И это бесит. Она видела хаос внутри него, не пытаясь немедленно "исцелить" или отрезать кусок. Она видела Солдата не как отдельного монстра, а как неотъемлемую, пусть и окровавленную часть целого. И этот ее взгляд, профессиональный, но без ложной жалости, без страха, без осуждения… Он прожигал все слои брони, душевной и физической. Потому что в нем было… признание. Признание его, целиком. Со всем дерьмом, кровью, болью и убийствами. И это было невыносимо. Потому что он сам себя целиком не признавал. Не хотел признавать. И яростно не желал, чтобы кто-то другой, особенно она, видел эту грязную, кровавую целостность и называл ее человеком. Это стирало границы между тем, кем он был, и тем, кем он должен был быть. Это делало его уязвимым. Это давало ей власть. Власть, которой он не хотел никому давать, особенно ей. Тони присвистнул, медленно, протяжно, с оттенком почти уважения и трезвой оценки ситуации. — «Видит все. Звучит… чертовски интимно. И потенциально болезненно для всех участников. Особенно для нее, парень, если ты будешь смотреть на Нат вот так, как сейчас». — Он указал пальцем прямо на лицо Барнса, на его глаза, полные одержимости и чего-то почти… отчаянного, безысходного. — «Фьюри это заметил, знаешь ли. Он не дурак. Он видит, как ты за ней следишь на брифингах, как твоя рука сжимается в кулак, когда она смеется с кем-то, даже со мной или с Брюсом. Как любой взгляд, направленный не в твою сторону, тебя… напрягает. Фьюри использует это, Барни. Как крюк. Чтобы удержать тебя здесь. Функциональным. Управляемым. Через нее. Через эту твою… реакцию.»— Старк перевел дыхание. Становясь предельно серьезным —«Но так не пойдет. Миссия в Альпах. Джеймс, она опасная, не только для тебя. Для всех нас, Мстителей. Один сбой, один момент, когда ты будешь не здесь, а там, в своей голове и мы все можем оказаться в очень глубокой заднице. И пока есть время…» – Тони сделал паузу, его взгляд стал жестким, лишенным привычного сарказма, – «иди к ней. Говори. Она тебе поможет. Хотя бы даст шанс на спасение. Потому что то, что вижу я сейчас – это путь к самоубийству.» «Я знаю,» – прошипел Барнс. Его пальцы снова впились в сталь верстака, углубляя вмятины, металл стонал, скрипел под нечеловеческим давлением. Он знал. Отлично знал. Фьюри манипулировал им, используя его же собственную, необъяснимую одержимость как якорь. И это бесило еще больше, добавляя к ярости горечь ловушки, унижение от того, что он позволил приковать себя к чему-то живому, хрупкому, опасному. Он не должен иметь… этого чувства, этого проклятого слова, стучавшего в висках, отравляющего кровь, превращающего каждую ее улыбку, брошенную не ему, в пытку. Моя. Оно горело в груди ледяным пламенем, смешивая дикое желание обладания с яростным стремлением к разрушению всего, что могло ее отнять. Оно было его клеткой, его проклятием.