Рассыпая серебро

𝑂𝑐𝑐𝑖𝑑𝑢𝑎 𝐷𝑜𝑚𝑢𝑠 — уᴄᴧоʙно «зᴀᴋᴀᴛный доʍ» / «доʍ, ᴋᴧонящийᴄя ᴋ ᴨᴀдᴇнию».

Пенсильвания. Заброшенная водоочистная станция к северу от старого участка Pennsylvania Turnpike.

            Гул вертолёта ещё держался в небе, когда они добрались до старой сервисной дороги. Звук уходил на восток, за серую линию деревьев, но не исчезал сразу. Он тянулся над Пенсильванией низким, тяжёлым напоминанием о том, что Эйхорст остался слишком близко. Где-то там, на трассе, среди разбитых машин, мёртвых стригоев и человеческой крови, немец уже собирался воплощать свои планы.                          Куинлан стоял у края заросшей дороги и смотрел назад. Узкая полоса асфальта под ногами давно потрескалась, проросла сухой травой и грязными корнями. В канавах стояла тёмная вода, на обочине ржавел дорожный знак, перекошенный так сильно, что стрелка уже указывала не направление, а пустоту.                          Отступление оставляло во рту металлический привкус. Он ненавидел это чувство. Ненавидел тот миг, когда цель уходила из рук, карта с планами рассыпалась на отдельные куски, и враг получал время. Но очередное отступление было необходимостью. Сохранить ослабленную группу сейчас, чтобы потом сыграть финальную партию по собственным правилам. Всё это часть одной многовековой войны.                          За спиной сдавленно кашлянул двигатель. Потом ещё раз. Затем Фет выругался так громко, что даже Датч подняла глаза от рации.             — Ну, давай, старая ты водопроводная ведьма… — пробормотал он, сидя за рулём облезлого служебного пикапа. — Один раз в жизни сделай вид, что американская промышленность не была ошибкой.             Машина когда-то принадлежала водоочистной станции. На боку ещё угадывались остатки синей надписи Clearwater Water District, хотя большая часть букв облезла вместе с краской. Кузов проржавел по нижнему краю, а капот держался на проволоке и упрямстве Василия. Внутри пахло старым бензином, мокрой резиной и инструментами. Двигатель снова кашлянул, дёрнулся и заглох.             — Прекрасно, — буркнула Датч, не отрываясь от рации. — Нас сейчас ищут люди Хозяина, немец с личной охраной и, возможно, половина Пенсильвании. Самое время умереть от карбюратора.             — Хочешь помочь? — бросил Фет.             — Я занята тем, что слушаю, как нас будут убивать.             Рация в её руках трещала, давала рваные обрывки чужих голосов. Канал ещё не успели закрыть полностью, но эфир уже разваливался: позывные, короткие приказы, сухие подтверждения. Велдерс ловила их по кускам, сдвигая частоту едва заметными движениями пальцев.             …сектор PA-HRV… подтверждение прибытия…             …периметр трассы держать…             …доклады напрямую…             …Шорох… приоритет…             Фет замер на секунду, потом медленно повернул голову.             — Слышал?             Рождённый не ответил. Он всё ещё смотрел на серую полосу леса, за которой осталась трасса.             Фет снова повернул ключ. Двигатель издал звук, похожий на предсмертную обиду, и снова захлебнулся. Куинлан подошёл молча. Фет открыл рот, но сказать ничего не успел. Дампир поднял капот, несколько секунд смотрел внутрь, затем протянул руку к одному из проводов, проверил крепление, сжал что-то в глубине механизма и резко дёрнул. Металл скрипнул. Клемма встала на место с сухим щелчком.             — Попробуй.             Василий недоверчиво прищурился, но повернул ключ, и на этот раз пикап завёлся. Сначала неровно, с хрипом и дрожью, потом двигатель поймал ритм и затарахтел, выплёвывая в холодный воздух вонючий сизый дым.             — Вот поэтому я и терплю твою манеру смотреть на людей как на плохо собранную мебель. — Фет легонько хлопнул Куинлана по спине с искренней благодарностью.             — Езжай.             — И это тоже терплю с трудом.             Они забрались в машину быстро. Фет сел за руль, Датч устроилась сзади, прижимая к коленям рацию и найденные бумаги. Куинлан занял переднее пассажирское сиденье. Машина дёрнулась с места и медленно поползла по старой сервисной дороге, уходя от трассы всё глубже в лес.             Асфальт под колёсами давно перестал быть дорогой в полном смысле слова. Местами его разорвало корнями, местами занесло глиной и прошлогодней листвой. Пикап качало на промоинах, ветки скребли по дверям и борту, оставляя на облезлой краске свежие чёрные царапины.             Фет вёл осторожно, без фар, только по тусклому ядовито-жёлтому свету атмосферы и памяти дороги.             — Топлива у нас на сколько? — спросила Датч.             — Если эта кляча не начнёт жрать его как свинья, то ещё на пару коротких выездов. Может, три, если Господь внезапно решит заняться логистикой.             — Сомневаюсь, что он сейчас на нашей стороне.             — Я уже не прошу быть на нашей. Пусть хотя бы не помогает тем лысым уродам.             Рация снова треснула.             …Эйхорст прибыл…             …внести в расписание…             …Не выступать без приказа…             — Вот это мне всё ещё не нравится… — Фет бросил короткий взгляд на Куинлана.             — Что именно? — спросила Датч.             — Ну, вы сами всё слышали. Часть, где нашего древнего смертельно опасного приятеля внезапно ставят после местной страшилки с винтовкой. Без обид, Кью.             Датч сдвинула настройку. В рации пискнуло, потом снова прорвался чужой голос, уже дальше и глуше.             — Судя по тому, что мы слышали, она, этот Шорох, работает по их маршрутам давно, то есть, это не единичный случай, а целая система.             — Ладно, — сказал Фет. — Допустим, девчонка портит им поставки крови. Молодец, хлопаем стоя. Но, с какого момента Рождённый стал задачей второго сорта?             Куинлан, наконец, повернул голову.             — С того момента, когда Эйхорст перестал пытаться догнать меня вслепую.             В машине стало тише. Фет не сразу нашёл ответ. Куинлан смотрел вперёд, где старая дорога ныряла между голыми деревьями.             — Девять месяцев они теряли людей, конвои, патрули и время. Теперь немец увидел на одной дороге два сбоя. Меня. И её. Если он приказал не преследовать Рождённого без приказа, значит, пустая погоня ему не нужна.             — А что нужно? — спросила Датч.             — Ловушки.             Василий тихо выругался. Пикап перевалил через глубокую колею, кузов тряхнуло. Где-то сзади звякнули инструменты.             — А Шорох? — следом спросила Велдерс.             Куинлан опустил взгляд на свои перчатки. В памяти снова вспыхнули чёрные глаза в прорези балаклавы, мгновенное узнавание красного уробороса. Слишком быстрая реакция, чтобы быть случайной, и слишком опасная, чтобы оставить её Эйхорсту.             — Лёгкая добыча, — сказал он. — Человек. Испугана сильнее, чем хочет показать. Немец это поймёт.             — И ты тоже, — заметила Датч.             Куинлан не стал отрицать, а Фет покосился на него:             — Только не говори, что собрался найти её раньше.             — Собрался.             — Конечно. Зачем мне вообще спрашивать.             Рация снова треснула, но теперь уже почти без слов. Датч выключила звук до шёпота.             — Если она знает что-то о нашем пропавшем человечке, которому известно место положение арсенала…             — Эйхорст не должен услышать это первым, — закончил Куинлан.             Фет крепче сжал руль.             — Кью, но ведь она может быть не одна.             — Возможно, но не факт.             — Это может быть целая группа. Может, кто из армии.             — Тем более.             Фет усмехнулся без веселья.             — Иногда мне кажется, что ты специально выбираешь задачи, от которых у нормальных людей начинается язва.             — У нормальных людей осталось мало времени.             На это Фет уже ничего не сказал. Дорога впереди сузилась. Кустарник подступил вплотную, ветви били по лобовому стеклу. За следующим поворотом показалась низкая бетонная будка с провалившейся крышей. Возле неё, под навесом из старых труб и сорванных листов жестянки, темнело место, которое они использовали для машины.             Василий заглушил двигатель не сразу. Дал ему несколько секунд поработать, прислушался к звуку, потом выключил зажигание. Тишина после тарахтения пикапа легла резко и странно успокаивающе.             — Дальше, как обычно, пешком, — устало констатировал он.             Это правило появилось в первый же день, когда они нашли станцию. Никогда не вести машину к логову. Не оставлять свежие следы шин у ворот. Никогда не давать случайному наблюдателю понять, что мёртвый объект снова стал обитаемым.             Фет и Датч быстро набросали на пикап грязный брезент, сверху навалили пару сухих веток и старую металлическую сетку. Со стороны машина плавно превратилась в ещё одну груду водоканального мусора, брошенную здесь до конца света.             До станции оставалось меньше полумили. К вечеру небо над Пенсильванией окончательно село в грязно-жёлтый цвет. Старый участок Turnpike остался за деревьями и рваными полосами кустарников. Впереди, над чёрными верхушками леса, поднялся облупившийся цилиндр водонапорной башни. Для любого случайного путника это был знак заброшенного объекта, но для тех, кто умел искать укрытия, верный ориентир.             Куинлан смотрел на башню и чувствовал, как само слово неприятно цепляется за мысль. Вместо очередного укрытия ему требовалась цель, зажатая в руке, направление, по которому можно идти дальше. Вместо этого он снова возвращался с обрывками: рация, бумаги, запах женщины в армейской балаклаве, след Эйхорста на дороге и пустота там, где должен был быть пленный, знающий про тайный арсенал Древних Нового Света.             Эта пустота раздражала сильнее раны. Левое плечо уже стянулось под тканью, но глубокая боль ещё сидела в мышце, вязкая и горячая, как напоминание. Тело заплатило цену, а цель всё равно исчезла. Незнакомка ушла. Немец остался жив и получил время. В этом было слишком много открытых краёв, много нитей, которые могли стянуться в петлю раньше, чем он успеет выбрать верную.             Где-то за спиной Фет проверял крепления на брезенте. Датч гасила рацию до едва слышного шёпота. Живые. Усталые. Уязвимые. Когда-то дампиру было проще одному. Один след, один клинок и одна цель. Ошибка принадлежала только ему, и расплачиваться за неё приходилось только его телу. Теперь за каждым решением тянулись чужие жизни: старик с Люменом, крысолов с руками механика и упрямством солдата, сломленный доктор, который всё ещё мог быть полезен, если успеет снова собрать себя по частям.             Он сам впустил их в свою войну. Или позволил войне собрать их вокруг себя. Разницы уже не имела значения. Эти люди не были армией или полноценной группой в старом смысле слова, но в мире Хозяина редкая способность думать, спорить, чинить, стрелять и не падать на колени перед страхом, стоила дороже серебра. Потерять их сейчас означало потерять возможность.             Куинлан отвёл взгляд от далёкой трассы. Одиночный путь ещё звал привычной тишиной, но тишина больше не являлась преимуществом. Не здесь. Не теперь.             Водоочистная станция лежала в низине, в стороне от дороги, как выброшенный из земли механизм. Бетонные резервуары, трубы и заросшие переходы сплетались между собой в грубую серую сеть. Мёртвое промышленное пятно среди леса.             Станция давно умерла как часть прежнего мира. За провисшей сеткой с колючей проволокой темнели бетонные чаши, трубы, лестницы и низкие технические корпуса. Когда-то здесь фильтровали воду для ближайших городков. Теперь в резервуарах стояла чёрная ледяная жижа, на перилах висел бурый налёт, а таблички с предупреждениями про хлор и служебный вход казались остатками мира, где опасность ещё имела форму инструкции. Но бетонные стены держались. Холодное освещение ламп цеплялось за мокрый бетон и ржавые вентили у входа. Изнутри тянуло сыростью, старой химией и металлом. Территория казалась мёртвой, но Куинлан знал: именно такие места лучше всего переживают конец света. Это место имело значимые преимущества. Несколько входов, сухие помещения, обзор на ворота и достаточно металла вокруг, чтобы любой чужой шаг отдавался эхом.             Куинлан остановился ещё до ворот. Он поднял голову. Чужой запах пришёл раньше вида. За шлейфами мокрого металла, бензина, гнилой листвы и старой воды, проступило чужое. Слабое и человеческое. Потом уже глаза отметили сорванную проволоку у нижнего края забора и след подошвы в размокшей глине.             Фет как раз собирался перелезть через провисшую сетку, когда Рождённый поднял руку, останавливая его без слов.             — Что? — Датч замерла с рацией в ладони.             Куинлан смотрел в сторону станции, где за деревьями начинался тёмный контур комплекса. Казалось, глаза его, и без того слишком светлые, заволокло ледяной сталью, как у зверя в режиме охоты.             — У нас гости.             Василий ещё стоял неподвижно. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять. Кто-то чужой вошёл внутрь, пока они отсутствовали. Туда, где сейчас находились Сетракян и Гудвезер.             — Старик… — выдохнул Фет, выдёргивая из кобуры заряженный пистолет.             Больше они не ждали. Фет двинулся к массивной металлической двери основного корпуса, держа пистолет у бедра. Велдерс осталась на полшага позади, с рацией в одной руке и фонарём в другой. Свет она не включала, только держала большой палец на кнопке, готовая ударить ультрафиолетовым лучом в первый же тёмный проём.             Куинлан пошёл иным путём. Чужой запах тянулся вдоль стены, через служебный проход у резервуаров, где бетон отсырел сильнее, а старая краска на табличках облезла до самого металла. Он исчез за поворотом здания бесшумно, минуя привычный вход в их логово.             Нижний коридор встретил его холодом, хлором и ржавчиной. Здесь вода ушла последней, сырой бетон всё ещё держал её запах, а в углах собиралась чёрная влага. Старые таблички висели на стенах с прежней служебной строгостью: «Chlorine Room», «Authorized Personnel Only», «Pump Control». Мир за дверью давно перестал быть служебным, но эти надписи упрямо делали вид, что порядок ещё существует. И теперь сквозь привычный запах сквозило чужой человеческой ошибкой.             Куинлан замер. Голоса дошли до него через трубы раньше, чем стали словами. Тонкие, сорванные, слишком молодые. Один говорил резко, с нарочитой грубостью. Второй шептал быстрее и заметно сбивчивее. А третий… Да, Рождённый чувствовал и третьего, который молчал, но дыхание его выдавало панику сильнее речи.             Слишком голодные и неумелые, эти трое ощущались, скорее, плохими ворами, чем угрозой, но дампир прожил в войне слишком долго, чтобы путать слабость с безопасностью. Пока чужак не назвал себя, он оставался неизвестным врагом.             Куинлан двинулся вдоль коридора, не ускоряясь. Станция отвечала на каждый его шаг влажным холодом и слабым металлическим эхом, но его собственные движения оставались тише падающей капли. Чужой след тянулся через боковой технический проход, где когда-то обслуживали трубы под резервуарами. Узкая щель между стеной и старой лестницей уходила вниз, в темноту, к комнате операторов.             Край пальто зацепился за торчащий штырь. Куинлан остановился, медленно повернул голову и взглянул на чёрную ткань, натянутую на ржавом металле. На миг в памяти вспыхнули обломки тоннеля, арматура в плече, потерянная цель и женские пальцы с красным лаком, забирающие его оружие.             Сегодня мир слишком щедр на мелкие оскорбления...             Он высвободил ткань одним коротким движением. Затем расстегнул портупею. Коричневая кожа с тихим скрипом сошла с плеч и спины; меч в ножнах вместе с ремнями лёг у стены, на сухое пятно бетона. Следом дампир скинул пальто и аккуратно оставил его рядом.             Тёмная ткань худи сидела близко к телу, у левого плеча зияла рваная дыра, края которой подсохли вокруг закрывшейся раны. Внутри мышца ещё помнила железо. Боль сидела глубоко, тупая и вязкая, но слушалась приказа. Для троих голодных мальчишек этого хватит.             Он опустился ниже, к старому сервисному люку. Крышку давно сорвали с петель, оставив в полу тёмный прямоугольник. Слабый жёлтый свет шёл из операторской комнаты. И голоса стали яснее.             — Быстрее, — шипел один из них. — Бери всё, что есть.             — Там только банки.             — Значит, бери банки.             Металл глухо звякнул о металл. Кто-то шарил под столом, задевая ящики и старые инструменты. Кто-то возился у стены, где Фет сложил найденные припасы. А кто-то стоял ближе к кушетке. Куинлан видел его через щель между трубами. Подросток. Худые ноги в грязных джинсах, слишком большая куртка, плечи, сведённые от холода и страха. В руке он держал револьвер.             Оружие смотрело на Авраама Сетракяна. Старик лежал на узкой кушетке, полусидя у стены. Лицо его казалось серым под лампой, дыхание время от времени срывалось в сухой кашель. Но глаза оставались ясными. Он смотрел на мальчишку с револьвером так, словно тот был не угрозой, а неудачным учеником, плохо подготовившимся к экзамену.             — Где ваши родители? — спросил Сетракян.             — Заткнись, — Мальчишка дёрнул оружием.             — Если вам нужна еда, её можно попросить.             — Да? — Тот резко наклонился, ухватил плед и потянул. Плед не поддался сразу, часть ткани оказалась прижата телом старика. Мальчишка упорно дёрнул ещё раз. — А если попросить, вы прям отдадите?             Сетракян кашлянул, но даже не поднял рук.             — Несколько банок. Но не серебро.             Другой подросток, на вид самый младший, уже держал металлическую шкатулку обеими руками. Он приоткрыл крышку и замер, глядя на серебро внутри с растерянным любопытством.             — Тут монеты какие-то…             — Закрой, идиот, — прошипел старший.             — Это не монеты, — пояснил Сетракян.             — Тебя спросили? — Подросток снова вскинул револьвер, теперь выше, к лицу старика. Рука его дрожала. Палец лежал на спуске неправильно и слишком напряжённо. — Лежать. Тихо. Иначе…             — Иначе ты промахнёшься, — спокойно сказал Сетракян. — С такого расстояния это будет неловко.             Куинлан двинулся. Подросток услышал только последний шорох. Резко обернулся, испуганно выжал спуск. Выстрел ударил по комнате оглушительно. Пуля прошла там, где мгновение назад была голова дампира, и вгрызлась в старую панель управления за его спиной. Куинлан уже стоял рядом. Он выбил револьвер из руки мальчишки одним движением. Оружие отлетело под стол. Второй рукой перехватил подростка за ворот куртки и развернул лицом к стене, прижимая так, что тот не смог даже вскрикнуть. Другой мальчишка рванулся к ножу на поясе, но Рождённый успел раньше. Пальцы сомкнулись на его запястье, и нож упал на бетон с коротким звоном.             Уставившись на всё это, как вкопанный, младший выронил шкатулку. Крышка хлопнула. Серебро внутри глухо звякнуло. Он бросился к двери. Та распахнулась как раз перед ним.             — А ну стоять, шпана! — рявкнул Фет.             Мальчишка врезался в него всем телом. Василий поймал воришку за шкирку и развернул обратно в комнату, как пойманного кота.             — Вы ещё кто такие? Жить надоело?             Датч появилась следом, с фонарём и рацией. Луч скользнул по стенам, по упавшему револьверу, по банкам у ног и по Сетракяну. Она сразу пошла к старику.             — Профессор? Вы в порядке?             — Я польщён скоростью реакции, — Сетракян с трудом подавил кашель. — Сегодня вы пришли быстрее обычного.             — Шутите, профессор, это хорошо, — Фет крепче перехватил мальчишку за ворот. — Только торта к чаю не будет. Гости больно дикие.             Пойманный пытался вывернуться.             — Отпусти!             — Конечно. Прямо сейчас. Подпишем тебе благодарность за попытку ограбить больного старика, и отпущу.             Датч подняла с пола револьвер и сразу проверила барабан.             — Ещё четыре патрона. Господи, они могли тут всех случайно перестрелять.             — Случайность, — тихо сказал Куинлан, удерживая сразу двоих без особых усилий, — не делает пулю мягче.             Оба подростка в его руках застыли. Только теперь они разглядели его по-настоящему: мертвенно-бледную кожу, лысый череп, заострённые уши, нечеловеческую неподвижность лица, по которому тянулись синие линии жил. Старший из детей побледнел так резко, что веснушки на его носу стали темнее.             — Ты… — прошептал он. — Ты один из них.             Дампир посмотрел на него сверху вниз.             — Хуже.             Младший перестал дёргаться в руках Фета.             — Очень успокаивающий ответ, — пробормотал Василий. — Прямо социальная работа.             Сетракян снова кашлянул. Датч помогла ему поправить плед, который так и остался наполовину стянутым к полу.             — Где, чёрт побери, Гудвезер? — спросил Василий, оглядываясь.             Сетракян указал взглядом в сторону коридора.             — Там же, где и всегда.             Датч тихо фыркнула, но в голосе её совсем не было веселья.             — То есть там, где от него меньше пользы, чем от этих троих?             Фет тяжело выдохнул.             — Великолепно. У нас больной профессор, пьяный доктор и детский кружок мародёрства.             Куинлан отпустил одного подростка ровно настолько, чтобы перехватить удобнее.             — Подсобка слева.             Фет сразу понял.             — Допросный кабинет с видом на плесень. Обожаю этот сервис.             Они вывели мальчишек в соседнюю комнату, бывшую кладовую для инструментов. Там пахло пылью, машинным маслом и старой резиной. Куинлан втолкнул старшего внутрь без лишней жестокости, но так точно, что тот рухнул на колени и больше не попытался встать. Средний сел рядом сам, прижимая ушибленное запястье к груди. Младшего Фет поставил у стены и ткнул пальцем в пол.             — Сидеть.             — Мы не хотели…             — Вломиться, наставить пушку на старика и стащить серебро? — Василий прищурился. — У вас, малышня, очень оригинальное «не хотели».             Дампир остался у двери. Подростки уставились на него, как на существо из мифов, которому не должно быть места среди живых. Без пальто и портупеи он казался ещё более чужим в тусклом свете станции. В дверном проёме его лысая голова казалась слишком близкой к верхней балке. Мощным корпусом он перекрывал выход так, что при желании ни один из них не смог бы просочиться в коридор. Казалось, в этот момент воришки окончательно поняли, во что ввязались. Нечеловечески светлые глаза существа не выражали ничего, кроме холодного расчёта.             — Кто вы, — спросил он, — и кто вас прислал?             Старший сглотнул.             — Никто.             — Неправильный ответ.             Фет покосился на Куинлана, затем на подростков. Все трое смотрели на дампира так, словно уже слышали собственный приговор.             — Кью, — сказал он осторожнее, чем обычно. — Постарайся без своих средневековых талантов. Не хочу потом объяснять профессору, почему мы вытираем с пола свидетелей.             Куинлан не отвёл взгляда от мальчишек.             — Иди к доктору. Я всё узнаю.             — Вот именно это меня и беспокоит, — буркнул Фет, но вышел.             Дверь закрылась за ним с глухим металлическим стуком. В кладовой стало тихо. Где-то за стеной Датч говорила с Сетракяном вполголоса. Вдалеке гудел генератор. Один из подростков задышал часто и неровно, пытаясь не заплакать.             Куинлан сделал шаг ближе.             — Начните с правды.

***

            Ему снова снился этот сон. Сначала не было ни комнаты, ни станции, ни бетонного пола под спиной. Был только резкий свет и собственная рука, сжимающая рукоять ножа так крепко, что пальцы казались чужими. Мышцы свело. Кисть не слушалась. Запястье дрожало от усилия, но лезвие уже вошло под подбородок Келли.             Эфраим слышал её дыхание. Или то, что от него осталось. Хрип, щелчок, влажное движение в горле. Жало собиралось выстрелить ему в лицо. Он знал это. Знал каждой клеткой, всей врачебной частью мозга, которая ещё умела различать симптом, рефлекс и смертельную угрозу. Это уже давно была не Келли. Всего лишь оболочка, паразит, память о женщине, которую он когда-то любил, собранная в страшную насмешку.             Но глаза… Во сне всегда оставались глаза. На одно короткое мгновение мутная тьма в них дрогнула, и Эфу снова показалось, что под ней проступила ясность. Мимолётная, но человеческая. Такая тонкая, что её можно было принять за надежду, если очень захотеть себя уничтожить.             Потом жизнь в этих глазах погасла. Нож вошёл глубже. Сердце Эфраима ударило так громко, что заглушило всё вокруг. Один удар. Второй. Третий. Кровь стучала в ушах, пальцы судорожно сжимали рукоять, а где-то рядом, совсем близко, стоял Зак. Зак видел. И понял только то, что мог понять ребёнок.             Я тебя ненавижу!             Голос сына прорезал сон, и под ногами пошла вибрация. Сначала слабая, как далёкий поезд под землёй. Потом сильнее. Стены дрожали, воздух разрывался, мир начинал рушиться изнутри.             Я тебя ненавижу!             Детонатор в детских руках.             Ненавижу!             Белый свет за спиной.             Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!             Фраза множилась, билась о стены, входила в череп, в зубы, в кости. Эф пытался зажать уши, но рука всё ещё держала нож. Он не мог разжать пальцы. Не мог отпустить. Не мог остановить ни себя, ни сына, ни взрыв, который уже пошёл через город.             Он закричал. И проснулся от удара в плечо.             — Эй. Док. Док!             Лицо Василия Фета висело над ним тёмным пятном, резким, перекошенным от злости и тревоги. Эфраим резко втянул воздух и дёрнулся назад, ударившись затылком о бетонную стену. Перед глазами всё плавало. Станция возвращалась кусками: низкий потолок, ржавые баллоны у стены, запах хлора, спирта, старой плесени и собственной кожи, холодной от пота.             — Господи, тише… — выдохнул Фет. — Это я.             Эф хотел ответить, но из горла вышел только рваный хрип. Его правая рука всё ещё была сжата в кулак. Нет. Не в кулак. В пальцах торчала рукоять ножа. Он уставился на неё, не сразу понимая, где взял оружие. Лезвие было чистым, если не считать старых пятен на металле. Но кисть не разжималась. Пальцы побелели, суставы ныли от напряжения.             — Дай сюда, — сказал Фет уже тише.             — Я…             — Дай сюда.             Василий не стал резко вырывать нож, а просто накрыл его ладонь своей, тёплой, грубой, и начал разгибать пальцы один за другим. Эф смотрел на это с тупым ужасом, словно рука принадлежала не ему. Последний палец поддался с болью. Нож ушёл из ладони. Фет отложил его на ближайшую тумбу, подальше. Потом огляделся. На тумбе стояли две пустые бутылки водки и одна полупустая виски. Рядом валялась крышка, смятый бинт, раскрытая упаковка таблеток и старая тряпка, пропитанная машинным маслом. Воздух в хлорной комнате был тяжёлым, сладковато-кислым от алкоголя и застарелой химии.             Фет медленно поднял брови.             — Поздравляю. Ты побил собственный рекорд прошлого месяца. И лишил нас антисептика.             Эф закрыл глаза.             — Иди к чёрту.             — Был там. Очередь.             Василий шагнул назад, давая ему место. Эф попытался подняться сам. Получилось плохо. Пол ушёл в сторону, желудок скрутило, колени отказались держать вес. Он всё же упрямо встал, упёрся спиной в стену, согнулся, положив руки на колени, и несколько секунд просто дышал. Воздух не помогал. Рубашка липла к спине. Лысая голова и лоб были мокрыми. Он вытер лицо рукавом кофты, оставляя на ткани тёмное пятно пота.             — У меня всё нормально, — сказал он.             Фет смотрел молча. И молчание это раздражало сильнее крика. В нём было слишком много не высказанного: бутылки, нож, старик в соседней комнате, мир, который катился в пасть, пока Эфраим Гудвезер, когда-то уважаемый глава эпидемиологической группы быстрого реагирования Центра по контролю и профилактике заболеваний, валялся на полу среди технического хлама.             — Там старика чуть не ограбили, пока ты тут…             Фет не договорил. Гудвезера согнуло. Он едва успел отвернуться к углу, прежде чем его вывернуло. Резко, болезненно, до слёз в глазах. Горло обожгло, желудок сжался пустым узлом. Он упёрся ладонью в стену, пережидая новую волну, и с трудом удержался на ногах.             — Я… — он сглотнул, сплюнул кислую слюну. — Я сам уберу.             — Ну, разумеется. Ты ведь не думал, что я стану твоей сиделкой, пока ты гробишь себя.             Эф усмехнулся, хотя губы дрожали. Смех вышел сухой и жалкий.             — Снова этот тон.             Он оттолкнулся от стены и, пошатываясь, добрался до тумбы. Пальцы шарили по поверхности, задевая пустые бутылки, бинты, грязную металлическую крышку. Наконец нашлась смятая маленькая бутылка с остатками воды. Эф открутил её не с первого раза и сделал несколько коротких глотков.             — Когда-нибудь наш доблестный крысолов сподобится и вынет из задницы этот кол самодовольства.             Фет сложил руки на груди.             — Можно заключить пари. Я вынимаю самодовольство, а ты перестаёшь играть бедного несчастного героя. Может, тогда мы наконец вернёмся к делу.             Эф покачал головой и снова усмехнулся. Теперь в улыбке было больше яда. Он схватил грязную тряпку, бросил её в лужу собственной рвоты и сделал вид, что убирает. Тряпка только размазала грязь по бетону.             — Это я играю? Забавно. По-моему, это вы изображаете из себя кучку революционеров. Старик со своим волшебным манускриптом, ты с гвоздодёром, Датч с рацией, которая вот-вот сдохнет. Очень вдохновляюще. Почти хочется поверить, что мир всё ещё не в полной жопе.             Фет посмотрел на него долго. Слишком долго для Василия Фета, который привык говорить всё сразу и в глаза.             — Закончил?             — Только начал.             — Ну, разумеется. Ты у нас всегда особенно красноречив, когда от тебя несёт дешёвым виски и отчаянием.             Эф сжал бутылку так, что пластик хрустнул.             — Не лезь ко мне в голову.             — Я и не лезу. Там сейчас, судя по всему, места нет. Всё занято твоим личным концом света.             Эф поднял на него глаза. На секунду в них не осталось ни злости, ни сарказма. Только усталость. Такая глубокая, что Фет пожалел о сказанном. Почти.             — Мой личный конец света нажал на детонатор, Василий.             Фет не ответил сразу. Генератор гудел за стеной. Где-то далеко по трубам прошёлся короткий металлический стук, затем снова стало тихо. Хлорная комната казалась слишком тесной для двух взрослых мужчин, которые уже видели больше смерти, чем могли унести.             Эф провёл ладонью по лицу.             — Я видел его. Опять. Как он смотрел на меня. Как будто я… — голос сорвался, но он сглотнул и добил фразу уже глуше, — Как будто я убил её просто потому, что мог.             — Ты спас себя.             — Я убил его мать у него на глазах.             — Его мать умерла задолго до того.             — Спасибо. Очень помогает.             — А должно? — Фет шагнул ближе, но голос удержал ровным. — Я не священник, док. И не психиатр. У меня нет красивой фразы, после которой тебе станет легче. Есть факт: ты жив. Профессор жив. Мы живы. И пока это так, ты нужен на ногах.             Эф тихо рассмеялся.             — Конечно. Всем нужен доктор, который не смог спасти собственную семью.             Василий резко вдохнул через нос. Пальцы на его руке сжались, потом разжались.             — Не заставляй меня говорить то, что ты потом будешь помнить.             — А ты скажи. Давай. Скажи, что я жалкий. Что я облажался. Что пока вы там бегаете за своим арсеналом, я валяюсь в углу и пью всё, что горит.             — Ты сам это сказал.             Эфраим замолчал. Фет отвёл взгляд к тумбе, к ножу, к бутылкам. Когда заговорил снова, голос стал ниже.             — Я скажу другое. Там, за стеной, трое мальчишек наставили револьвер на Сетракяна. Один выстрел уже ушёл. Если бы пуля легла на пару дюймов иначе, мы сейчас хоронили бы старика. А ты лежал здесь с ножом в руке и орал во сне.             Гудвезер побледнел. Алкогольная злость никуда не делась, но под ней дрогнуло что-то настоящее и испуганное.             — Сетракян?..             — Жив. Пока.             Фет ткнул пальцем в сторону двери.             — И вот это «пока» сейчас касается всех. Так что можешь ненавидеть себя, меня, свою судьбу, эту станцию и волшебную книгу. Потом. Сейчас умойся. Прополощи рот. Найди руки, которые перестанут трястись. И вспомни, что ты медик.             Эф посмотрел на свои ладони. Они действительно дрожали.             — Я не уверен, что могу.             Василий кивнул, будто именно этого ответа и ждал.             — Вот теперь похоже на правду.             Эф медленно опустился обратно к стене. Сел тяжело и осторожно, будто тело принадлежало человеку, которого пришлось заново собирать из обломков. Он закрыл глаза, потом открыл.             — Дай минуту.             — Одну.             — Василий.             — Что?             Гудвезер сглотнул. Горло болело. Во рту стоял вкус спирта, кислоты и старого страха.             — Нож убери дальше.             Фет посмотрел на него. Потом молча взял нож с тумбы и сунул себе за пояс.             — Уже.             Эф коротко кивнул. Фет ещё пару секунд молча стоял у двери прежде, чем выйти. В его лице всё ещё сидела злость, но теперь она держалась на цепи. Для этого места, дня и человека – это почти милосердие.

***

            Датч достала градусник из-под мышки Сетракяна, поднесла ближе к лампе и прищурилась, разглядывая тонкую полоску ртути.             — Ну, поздравляю, профессор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на самом деле. — Вы официально горячее нашего генератора.             Сетракян сидел на узкой кушетке, укрытый пледом до груди, и молча наблюдал за ней из-под густых седых бровей. Лицо его стало резче за эти дни. Сухие губы сжаты в тонкую линию, борода отросла неровно, скулы проступили жёстче. Но болезни не удалось лишить его взгляда ясности, скорее, сделала её неприятнее для всех вокруг.             Датч намотала манжету старого тонометра на его руку.             — Надо сказать Василию, чтобы помог вам справиться с растительностью на лице. Ещё пара дней, и у нас будет Санта-Клаус с серебряным мечом.             — Санта-Клаус, мисс Велдерс, раздаёт подарки, — сухо сказал Авраам. — Я всю жизнь занимался обратным.             — Отбирали подарки?             — Отбирал иллюзии.             — Звучит празднично.             Она накачала манжету, вслушалась в старый фонендоскоп и нахмурилась. Стрелка дёргалась нервно, как всё на этой станции.             — Сто шестьдесят восемь на девяносто два. Пульс сто четыре.             Сетракян едва заметно шевельнул пальцами, словно эти цифры были досадной мелочью на полях большой книги.             — При моих обстоятельствах это почти комплимент.             — При ваших обстоятельствах вам надо лежать и молчать.             — Два бесполезных занятия. Если бы вы сделали, что я просил…             — Профессор, — тихо перебила Велдерс, — вы слишком часто прибегали к своему алхимическому рецепту. В последний раз мы вас чудом откачали. Эта ваша смесь из крови стригоев перестала давать желаемый эффект. Нужно немного подождать.             Старик ничего не сказал в ответ, и она молча сняла манжету, аккуратно положила её на стол рядом с рацией, накладной, мотком проводов и остатками взрывчатки Василия. Вражеский канал всё ещё тихо похрипывал, на грани слышимости, изредка выплёвывая обрывки приказов и помехи. Этот звук неприятно держал комнату за горло.             Сетракян не обращал на это внимания. Он глядел в другую сторону, где на стене висела карта Пенсильвании, исчерканная карандашом, кнопками, красными крестами и тонкими линиями предполагаемых маршрутов.             — Вы начинаете относиться ко мне как к пленнику, — сказал он.             — Пленники обычно не спорят с температурой.             — Значит, мне досталась особенно некомпетентная тюрьма.             Дверь открылась, и в диспетчерскую вошёл Фет. Он остановился на пороге, коротко посмотрел на Сетракяна, потом на градусник, лежащий на краю кушетки. По глазам было видно: он уже успел устать от этого дня сильнее, чем от большинства ночей с крысами под Нью-Йорком.             — Сколько?             — Тридцать восемь и шесть, — Датч напряжённо поджала губы. — Давление сто шестьдесят восемь на девяносто два. Пульс сто четыре.             Фет шумно выдохнул.             — Отлично. У нас тут прямо курорт для людей, которые не умеют слушать рекомендации товарищей.             Сетракян откинул плед.             — Рано списывать меня со счетов, господа.             — Профессор…             Старик уже вытягивал из-под кушетки трость. Серебряная волчья голова Сарду тускло блеснула в холодном свете лампы. Рука Сетракяна дрогнула, но пальцы сомкнулись крепко. Он поднялся медленно, с такой упорной собранностью, что Датч успела податься вперёд, но не решилась его тронуть.             — Вы спали три дня, мы начали волноваться… — Фет сделал шаг ближе.             — Волноваться надо не об этом.             Сетракян опёрся на трость и дошёл до стены с картой. Каждый шаг давался ему дороже, чем он позволял увидеть. У стены дыхание всё-таки сбилось. Он переждал, сжал губы, потом ткнул тростью в район западнее трассы.             — Хозяин с каждым днём становится сильнее. Его сеть восстанавливает порядок быстрее, чем мы успеваем понять её новый рисунок. А вы продолжаете прятать от меня книгу.             Фет нервно потёр чёрную бороду ладонью.             — Не спрашивайте.             Сетракян повернул к нему голову.             — Где она?             — У Куинлана.             — Разумно. И трусливо.             — Зато книга цела, а вы пока живы. Мне нравится эта статистика.             — Статистика не выигрывает войны, мистер Фет.             — Зато помогает заметить, когда один упрямый старик пытается умереть красиво посреди насосной станции.             Датч тихо щёлкнула тумблером на рации, убавляя помехи.             — Сначала лечение. Потом книга.             Сетракян посмотрел на неё так, словно она только что предложила ему отложить конец света до удобного расписания.             — Болезнь не ждёт, пока человек закончит работу.             — Работа тоже подождёт, пока человек не упадёт лицом в карту.             На пороге бесшумно появился Рождённый. Фет заметил его первым и обернулся.             — А вот и Куинлан.             Датч подняла на него вопросительный взгляд.             — Ну что?             Куинлан остановился у входа. Лицо его оставалось неподвижным.             — Эти дети не опасны.             — И это всё? — Фет развёл руками.             — Нет. — Куинлан прошёл к столу, взял накладную и быстро просмотрел её, задержав взгляд на отметках маршрута. — Они пришли с запада. Там лагерь беженцев.             — Отлично, — Фет устало вздохнул. — Значит, вдогонку к немцу, бешеному снайперу и пропавшему хранителю места вампирского арсенала у нас ещё одичалые.             Сетракян повернулся к нему.             — Немец?             Датч устало посмотрела на старика.             — Да, профессор. Вы всё правильно поняли. Эйхорст в Пенсильвании. И настроен с энтузиазмом.             В дверях диспетчерской появился Эфраим. Он вошёл тихо, без прежней резкости. Рубашка на нём была перекошена, воротник влажный, лицо серое, с глубокими тенями под глазами. Он остановился у стены, заметил градусник, тонометр, руку Сетракяна на трости. Потом отвёл взгляд. Попытался поправить рубашку, но пальцы дрогнули, и он просто опустил руку.             Куинлан посмотрел на него. Эф встретил этот взгляд на секунду. В нём мелькнуло раздражение, стыд и что-то, похожее на готовность получить удар. Дампир ничего не сказал. Эф тоже промолчал и остался у стены, словно ещё не решил, имеет ли право занимать место среди них.             Фет сделал вид, что не заметил.             — Если Эйхорст так близко, — сказал он, — имеет ли смысл вообще высовываться именно сейчас?             Датч достала банку консервы, вскрыла её одним резким движением и ковырнула содержимое пластмассовой вилкой. Вид у Велдерс был такой, будто этот кусок тушёнки отвечал за последнюю связь с цивилизацией.             — А какой у нас выбор? Скоро прибудут его особые ищейки. Я не хочу узнавать, что это такое, когда они уже будут у ворот.             — Хочешь сказать, это наш шанс и стоит рискнуть?             — Я хочу сказать, что не могу думать на голодный желудок. — Она сунула вилку в рот, поморщилась и посмотрела на банку с отвращением. — И, возможно, вообще не могу думать после этого.             Сетракян медленно сел обратно на кушетку. Трость осталась у него в руке, волчья голова лежала на колене. Куинлан считал чувства старика быстрее, чем кто-то мог заметить его внутреннюю борьбу. От него сквозило злостью на собственную беспомощность, на отсутствие подходящего шанса ударить по врагу первым. Куинлан будто посмотрел в собственное отражение. Цель рядом. Слишком рядом. И снова приходится ждать.             — Шорох. — Дампир положил накладную на стол.             Фет повернулся.             — Что Шорох?             — О чём вы? — Сетракян поднял взгляд.             Датч ткнула вилкой в сторону карты.             — На трассе была девчонка. Снайпер. Судя по всему, местная легенда с винтовкой и очень плохим отношением к стригоям. Она уже давно режет им маршруты. Эйхорст здесь не только из-за нас.             — Это что-то новенькое… — Эф, наконец, подал голос. Хрипло, но уже собраннее, чем в хлорной комнате.             Фет посмотрел на Куинлана.             — Хорошо. Арсенал Древних нам ещё нужен, потому что система Хозяина успела опустошить всё, что только можно. Девчонка явно что-то знает, поэтому…             — Если она связана с тем, кого мы искали, — продолжил его мысль Куинлан, — и попадёт в руки Эйхорста первой, мы потеряем единственную нить.             За стеной, за тонкой металлической дверью кладовой, зашевелились пленные подростки. Куинлан услышал их достаточно чётко, чтобы оставить эти звуки без внимания.             Им нужен Шорох…             Заткнись, дурак!             Шорох спас нам жизни.             Куинлан уже шёл к двери. Фет успел только обернуться. Датч застыла с вилкой над банкой, а Эфраим сразу поднял голову.             Дверь кладовой распахнулась резко, ударившись о стену. Трое подростков сидели на том же месте, где их оставили. Старший вскинул лицо и тут же сжался. Средний побледнел, а младший, тот самый, что едва не плакал раньше, вжал голову в плечи.             Куинлан остановился на пороге.             — Что вам известно о ней?             Молчание вышло коротким и бесполезным. Василий подошёл следом, остановился чуть сбоку и посмотрел на подростков сверху вниз.             — Ребята, сейчас самое время стать разговорчивыми. Потому что он спрашивает спокойно. Это лучшая версия разговора с ним.             — Мы почти ничего не знаем… — Младший напряжённо сглотнул.             — Заткнись! — Тут же шикнул старший, пихнув того плечом.             — Нет, — смело рявкнул мальчишка, уже не глядя на товарища. — Я не буду. Они всё равно найдут.             Спустя пару напряжённых секунд заговорил средний, сжимая ушибленное запястье.             — Шорох нас вытащил. То есть, вытащила. Когда нас перевозили. Там были дети, женщины… всех куда-то везли. Потом началась стрельба. Мы думали, это они между собой. А потом кто-то открыл цепь на двери. Люди побежали.             — Шорох открыла дверь? — Фет нахмурился.             — Не знаю. Может, нет. Но она стреляла по ним. По тем, кто гнал нас назад. Потом… потом уже в лагере сказали, что это Шорох. Она и раньше так делала.             Куинлан чуть склонил голову.             — Кто в вашем лагере знает больше?             Старший, наконец, заговорил. Голос у него был злой, но злость держалась на страхе.             — Люди, которых она приводила. Некоторые видели её ближе. Кто-то, вроде, говорил с ней. Она не остаётся. Просто появляется, помогает и уходит.             — Где именно ваш лагерь?             Подростки испуганно переглянулись.             — Не заставляйте меня угадывать, — Фет тяжело вздохнул. — Я ужасно угадываю, а он угадывает так, что потом никто не радуется.             Младший сжал губы. Но медлить с ответом не стал, когда услышал, как дампир издал короткий низкий звук, похожий на рычание зверя.             — Старый известняковый карьер. Западнее отсюда. Внизу, за лесом.             — Сколько вас там? — спросила Датч уже из коридора.             Старший посмотрел на неё с явным недоверием и опаской.             — Не знаю, не считали. Тридцать. Может, сорок. Иногда больше. Иногда меньше.             — Оружие?             — Мало.             — Машины? Связь?             — Нет.             Куинлан молчал несколько секунд. Потом закрыл дверь кладовой не до конца, оставив щель, и вернулся к столу.             Фет выразил общую мысль вслух:             — Ферма, значит, отпадает.             Датч посмотрела на карту, потом на похрипывающую рацию.             — Если мы пойдём по каналу, по которому нас ждут, с Эйхорстом в соседнем квадрате и его новыми ищейками на подходе, это будет уже не разведка, а приглашение на ужин.             — Чудесно. Тогда у нас выбор между неизвестным лагерем, неизвестным снайпером и известным нацистом.             — Известный нацист хуже, — подметила Датч.             — Сильный аргумент.             Сетракян опёрся обеими руками на трость.             — Если девочка действительно срывала перевозки, она могла видеть не только маршруты. Но и нужных людей. Места смены конвоев. Возможно, даже тех, кто обслуживал закрытые линии.             Куинлан смотрел на карту.             — И если она пересекалась с нашим человеком или если тайно работает с ним, это узнают там.             — Значит, карьер. — Фет провёл ладонью по лицу.             Эф тихо подал голос, стоя у стены:             — Вы собираетесь идти к лагерю беженцев, который нас уже пытался обокрасть.             — Трое голодных малолеток не равны всему лагерю, док, — ответил Фет.             — Иногда равны.             Фет посмотрел на него. В этот раз без злости.             — Тогда узнаем на месте.             Куинлан перенёс взгляд с карты на западную отметку.             — Пойдём рано утром.             Датч отставила банку.             — Рано утром? Сетракян едва стоит, Эф едва трезвый, а с востока к нам крадётся Эйхорст со своими монстрами по спецзаказу.             — Сетракян и Эфраим останутся здесь. Пойдём втроём. Рано утром. — Уверенно сказал Куинлан.             Комната затихла. В соседней кладовой мальчишки снова зашуршали. В рации прошла короткая волна помех, похожая на далёкое дыхание. На карте Пенсильвании запад от станции был пустым пятном с несколькими старыми дорогами, линией леса и карьером, которого ещё утром для них не существовало. Теперь он стал единственным направлением.

***

            ...самолёт авиакомпании Regis Air совершил посадку в международном аэропорту имени Джона Кеннеди...             Белый свет большого телевизионного экрана резал глаза.             ...на борту находились двести шесть пассажиров...             Чей-то голос за стеной прорезал пространство. До боли знакомый и одновременно… чужой.             Ана, закрой дверь!             ...по предварительным данным...             Щелчок пульта. На экране вспыхнул другой канал. Женщина в красном пиджаке говорила слишком спокойно. За её плечом бежала строка новостей, а внизу новостной программы мигали кадры аэропорта. Полицейские машины. Прожекторы. Серый самолёт на мокром поле.             ...четверо выживших...             Телевизор, секундой назад мигающий яркими вспышками, вдруг испарился. Стены опустелой комнаты окрасились в потёки красного. Прозвучал оглушительный выстрел. Ана вздрогнула. Нет. Это была дверь. Кто-то ударил в неё снаружи.             Откройте!             ...просим жителей сохранять спокойствие...             Снова удар.             ОТКРОЙТЕ!             Сирена захлебнулась где-то совсем близко. Огромный экран снова вспыхнул перед глазами. На этот раз не телевизор. Огромный. Кинотеатральный. По этому экрану побежали новые слова.             CANCELLED.                   CANCELLED.                         CANCELLED.             Все рейсы...             Крики заполонили пространство. Стрельба взорвалась какофонией вокруг: автоматные очереди, шумовые гранаты, взрывчатка.             Настя!             ...сохранять спокойствие...             Закрой дверь!             ...сохранять...             НАСТЯ, НЕТ!             ...спокойствие...             — Мяу.             Голоса резко оборвались. Она провалилась в глубокую пустоту. Тёмную и поглощающую.             — Мяу-мяу.             Ана открыла глаза. Первые несколько секунд потолок над головой оставался чужим. Тёмный. Высокий. По старой штукатурке тянулась трещина, знакомая до каждой развилки, но мозг никак не желал собрать её в место.             Потом вернулся холод. И следом боль в затёкшей шее. Под лопаткой что-то твёрдо впивалось в спину.             Кинотеатр. Это был всё тот же кинотеатр. Её старая нора. Она лежала у стены в узком коридоре перед подсобкой, съехав набок так, что одна нога осталась вытянутой, а другая неловко подвернулась под себя. Из правого уха свисал наушник. Второй всё ещё держался на месте и тихо шипел музыкой.             — Мяу.             — Да слышу я...             Голос оказался сухим и хриплым. Ана провела ладонью по лицу и замерла. На подбородке было мокро.             — Фу...             Она вытерла слюну рукавом и несколько секунд просто разглядывала тёмное пятно на ткани, пока в ладони не напомнил о себе горячий пластик.             Айпод нагрелся от её пальцев и, очевидно, всё это время продолжал играть. Ана выдернула наушник, нажала кнопку и погасила музыку. Тишина вернулась слишком быстро. Рядом с бедром лежал пустой блистер. Она посмотрела на него и задержала долгий взгляд. Пальцем продавила одну из уже пустых ячеек. Атаракс.             Сколько?             Ана нахмурилась, пытаясь вспомнить. Две. Потом ещё одна. Или две? В памяти остались только Мэри, маленькие горячие пальцы и тишина после того, как всё закончилось.             Она перевернула блистер прозрачной стороной вниз. Пусто.             — Мда...             Она уже всё решила. Придётся найти что-нибудь посильнее, чтобы перестать думать хотя бы ненадолго.             — Мяу!             — Господи, Лилу...             Ана упёрлась ладонью в пол и попыталась подняться. Мир немедленно качнулся, поэтому пришлось снова сесть.             — Всё. Встаю. Видишь? Практически уже бегу.             Из подсобки донеслось короткое требовательное:             — Мр-ряу.             — Не дави на больное.             Со второй попытки получилось лучше. Ана поднялась, придерживаясь за стену, переждала вязкую волну слабости и шагнула в подсобку.             Лилу сидела у пустой миски. Шлейка съехала набок, длинный поводок тянулся к металлической полке. Длинный чёрный хвост с белым кончиком этого небольшого трёхцветного недовольного комка нервно ходил из стороны в сторону, а жёлтые глаза смотрели с таким обвинением, какое редко удавалось даже людям.             — Ну, прости.             Лилу снова мяукнула.             — Я не виновата.             — Мр-ряу.             — Нет, — Ана медленно опустилась перед ней на корточки и почесала кошку под подбородком. — Никто не придёт.             Лилу перестала махать хвостом. Разумеется, она всё понимала. Иногда Ане казалось, что она понимает даже больше, чем следовало.             — Мы с тобой останемся вдвоём. Будем прятаться, пока позволяют обстоятельства.             Кошка продолжала смотреть. Шевельнула ушком, как будто обдумывала констатацию хозяйки.             — Что?             Ана слабо улыбнулась.             — Хороший план.             Тогда Лилу прищурилась и медленно моргнула. Один раз. Второй. Потом тихо замурлыкала.             — Вот и я так думаю.             Ана поднялась и подошла к карте Пенсильвании над матрасом. Отогнула нижний угол, сняла карту с двух гвоздей и открыла деревянную нишу. Чёрный кейсы и контейнеры блеснули в тусклом свете лампы.             — Сейчас посмотрим, насколько мы с тобой бедные.             Она вытащила кейс обеими руками и положила на матрас.             — А потом мне придётся ненадолго уйти.             Лилу мгновенно мяукнула, внимательно следя за тем, что там задумала хозяйка.             — Как всегда. — Ана щёлкнула замками. — Ненадолго.             Крышка открылась. Несколько магазинов. Коробка с остатками винтовочных патронов. Россыпь боеприпасов в пластиковом контейнере. Старый пистолет, который давно следовало почистить. Два военных ножа.             Негусто…             — Двадцать семь... тридцать... сорок два... — она начала считать по привычке вслух.             Один магазин ушёл вправо. Второй следом.             — Восемь винтовочных. Прекрасно.             Лилу подошла ближе и понюхала край кейса.             — Это тебе нельзя.             Ана отодвинула её морду ладонью и потянулась к полке с едой. Там ничего не было для неё, кроме двух смятых пачек с мармеладом и старые кальмаровые палочки, но самое главное ещё осталась маленькая упаковка кошачьего паштета.             Кусок хозяйственного мыла лежал рядом, высохший до состояния строительного материала.             — Помнишь гель для душа? — Ана взяла его двумя пальцами.             Лилу вылизывала лапу. Этот разговор её явно утомил.             — Конечно, не помнишь. Ты варвар.             На секунду в памяти всплыло что-то невозможное: тёплая ванная, пар на зеркале, фруктовый и шоколадный запах пены. Флакон, который можно было бездумно выдавить на ладонь и даже не задуматься, сколько внутри осталось.             — Цивилизация была не так плоха… — Ана повертела каменный кусок мыла.             Живот Лилу, кажется, выразил иное мнение.             — Да поняла я.             Она вскрыла паштет и выскребла остатки в миску. Кошка сунулась туда раньше, чем упаковка успела отлететь в сторону.             — Приятного аппетита, ваше высочество.             Ана снова повернулась к матрасу. И увидела их. Два Micro Uzi лежали на краю полки там, куда она бросила их после тоннеля. Чужие. Даже отсюда они выглядели слишком новыми рядом с её скромным музейным собранием.             Ана взяла один. Тяжесть легла в ладонь знакомо и всё ещё немного неправильно. Перед глазами сразу вспыхнул высокий силуэт среди бетона. Лысая голова. Светлые глаза. Рычание, которое она до сих пор помнила грудной клеткой.             Лилу подняла голову от миски.             — Что? — спросила Ана. — Ты бы тоже офигела, если бы его видела.             Кошка вернулась к еде.             — Вот именно, — Ана повертела автомат. — Но оружие хорошее.             Большой палец нашёл защёлку магазина.             — Пригодится.             Магазин вышел с сухим щелчком. Ана машинально подхватила его второй рукой. Несколько секунд смотрела. Потом нахмурилась.             — Подожди...             Верхний патрон выглядел странно. Она вытащила его. Покрутила между пальцами. Пуля отливала тусклым серым блеском. Точно не медь. Не привычный свинцовый носик под оболочкой. Поверхность была светлее, с холодным металлическим оттенком.             — И что ты такое? — Ана провела ногтем по краю.             Она села на матрас и вытряхнула ещё два патрона на ладонь. Одинаковые. Взгляд скользнул к Micro Uzi. Потом обратно. В памяти всплыл тоннель. Очередь в тесноте. Тело хлыста, которое выгнуло от попаданий. Шипение в белой крови, как будто жижа закипала. Тонкий дымок над рваными ранами.             Ана замерла, вспомнив ещё кое-что. Клинок мечника. Он входил в тела с тем же странным эффектом. Раны кипели по краям, хлыстов скручивало сильнее, чем от обычного попадания.             Она медленно посмотрела на пули в ладони.             — Хрень какая...             Micro Uzi полетел на матрас. Резкое движение дёрнуло тело, и боль полоснула низ живота так внезапно, что Ана согнулась раньше, чем успела вдохнуть.             Она прижала ладонь к низу живота. Боль уже потеряла первую остроту, но внутри осталось знакомое тянущее сжатие. Оно медленно стягивало мышцы вокруг старой раны, добиралось до паха и отзывалось неприятной тяжестью в пояснице.             — Блядь... — Она выпрямилась осторожно, но получилось только со второй попытки.             Лилу замерла над миской и посмотрела на хозяйку.             — Всё нормально.             Кошка продолжала смотреть. Внимательно, принюхиваясь.             — Нормально, я сказала, — собственный голос прозвучал недостаточно убедительно даже для неё.             Ана провела ладонью по животу ещё раз и вышла из подсобки. Узкий коридор встретил холодом. Под потолком слабо потрескивали ультрафиолетовые лампы, включённые перед тем, как она окончательно вырубилась, потеряв счёт времени. Голубоватый свет делал стены болезненно-серыми, вытягивал из старой краски каждую трещину.             Остановилась у щитка и погасила две крайние секции, оставив основной коридор под светом на ночь, как делала это всегда. Но электричество всё равно следовало беречь. В Лэйквилле оно появлялось рывками и давно перестало подчиняться какой-либо понятной логике. Иногда старая городская сеть держала напряжение несколько часов. Иногда умирала надвое суток. Ана пользовалась ею так же, как любой найденной съедобной едой для Лилу: пока есть.             До уборной пришлось пройти через край бывшего зрительного зала. Под ногами хрустел попкорн, превратившийся за месяцы в сухую серую крошку. Между рядами кресел лежала сорванная обивка, куски потолочной плитки и старые рекламные буклеты. На одном ещё можно было различить чужую улыбку крупным планом и половину названия фильма. Ана машинально отвела взгляд. Сегодня кино раздражало.             Дверь женской уборной закрылась за спиной с тихим скрипом. Когда-то помещение, наверное, старались делать приличным. Светлая плитка. Серебристые краны. Длинный ряд зеркал над раковинами. Теперь всё покрылось серой пылью. На одном зеркале шла глубокая трещина от верхнего угла до самого края, второе потемнело пятнами, третье ещё сохраняло достаточно отражающей поверхности.             Ана подошла именно к нему. Несколько секунд просто смотрела на своё отражение. Потом медленно подняла край лонгслива. Под тканью открылся живот. Первым взгляд выхватил то, что было новым. Под левыми рёбрами расплылся тяжёлый фиолетовый синяк. Ниже, ближе к боку, темнело ещё одно пятно, уже тронутое грязной желтизной по краям. Через талию и бедро тянулись неглубокие ссадины, кое-где покрытые сухой корочкой крови. Ана повернулась немного боком, пытаясь вспомнить, откуда взялась каждая.             Тоннель. Лес. Падение. Какая теперь разница. Она снова встала прямо. И взгляд сразу нашёл старую линию посередине живота.             Шрам начинался под солнечным сплетением и ровно тянулся вниз по центру. Светлый, местами ещё розоватый на смуглой коже, плотный и неровный. Он проходил через пупок, рассекая его линией рубца, и уходил ниже, к границе лобка, где ткань всегда выглядела грубее.             Ана замерла, будто смотрела на старого врага, с которым приходилось жить. Пальцы легли на живот и медленно пошли сверху вниз вслед за шрамом. Под солнечным сплетением кожа почти не отзывалась. Ниже рубец становился плотнее. У пупка палец запнулся на неровности, а в самом низу мышцы снова сжались тугим болезненным узлом.             — Зараза…             Она придавила ладонью больное место и выдохнула через нос. Иногда ей казалось, что её тогда не оперировали, а просто вспороли, как рыбу, сделали своё дело и кое-как сшили обратно.             Очень вдохновляющий дизайн.             Рядом, ниже пупка, по коже расходились несколько тонких светлых полос. Старые растяжки, едва заметные в обычном свете. Ана задержалась на них взглядом всего на секунду и тут же посмотрела выше. Сегодня её тело решило показать вообще весь архив. Она снова провела пальцами по рубцу. Медленнее. Круговым движением растёрла самый плотный участок внизу, стараясь отпустить сведённые мышцы. Так было проще. Давление возвращало контроль.             Ана подняла глаза к своему отражению выше, и, кажется, очень зря. Она давно не рассматривала себя так подробно, и теперь видела совсем чужого человека, хотя оболочка всё ещё была узнаваема. Осунувшееся лицо, то ли побледневшее, то ли посеревшее, напоминало безжизненного зомби, призрака. Тёмные волосы сбились, несколько грязных прядей прилипли к вискам, под глазами лежали серые тени, губы потрескались от ветра, а на подбородке темнела свежая царапина, которая, скорее всего, останется видимым шрамом.             Брови свелись к переносице. Она нахмурилась, не в силах выдержать то, что видела, хотя могла смотреть на реки крови, гору трупов, внутренности хлыстов, но это… Это было выше её сил. Всегда.             Нет. Хватит.             Резко одёрнула лонгслив вниз. Ткань закрыла живот до джинсов. Она разгладила край ладонями один раз. Потом ещё, хотя всё уже лежало ровно, и в зеркале снова остались только лицо и плечи. Так было лучше, но Ана всё равно быстро отвернулась от отражения.             На краю крайней раковины лежала пластиковая бутылка с мутной водой, оставленная для умывания. На дне плескалось меньше стакана. Она взяла бутылку, покачала и поставила обратно.             Маловато.             Пахло от неё, уже как от человека, которого дважды похоронили и оба раза передумали. Ана подняла рукав и осторожно понюхала ткань у плеча. Лицо тут же скривилось.             — Ой, фу.             Из коридора донеслось далёкое мяуканье.             — Не комментируй!             Она ещё раз посмотрела на пустые раковины. Потом на своё отражение краем глаза. Вода. Сейчас ей нужна была вода. Много. И желательно такая, после которой кожа не слезет вместе с мылом.             Ана вышла из уборной и направилась обратно к подсобке. В голове уже складывался маршрут. Не самый безопасный. Зато с ванной.

***

            Вертолёт услышали задолго до того, как увидели. Низкий гул прошёл над крышами, заставив задрожать стёкла в окнах. В нескольких домах погас свет. Кто-то задёрнул шторы. На втором этаже углового коттеджа мелькнуло детское лицо и тут же исчезло.             Жилой блок три когда-то относился к тихому пригороду для семей среднего класса. Одинаковые двухэтажные дома, короткие подъездные дорожки, голые газоны, почтовые ящики на тонких столбах. После конца прежней жизни район внешне не изменился. Здесь по-прежнему вывозили мусор, работали два уличных фонаря, а в нескольких окнах горел свет. И свет здесь был постоянно, за исключением тех случаев, когда соблюдался комендантский час. Привилегии всегда старались выглядеть скромно.             Вертолёт прошёл низко над домами и ушёл к бывшему школьному стадиону в двух кварталах.             Миссис Мейсон стояла у окна кухни. Рыжая копна волос наспех собрана на затылке, а тёмный домашний кардиган хоть и выглажен, но помят с боков, будто она весь день не находила себе места. Одной рукой она держала край шторы, другой прижимала к груди телефон без связи, словно привычный предмет всё ещё мог кого-то вызвать.             За её спиной молчали четверо детей. Старший, Дэниел, стоял у лестницы; слишком широкие плечи для ещё детского лица. Рядом прижалась к стене его двойняшка, Ребекка, а младшие сидели за кухонным столом. Восьмилетняя Эми держала пятилетнего Томаса за руку. Мальчик дышал ртом сухо и слишком часто.             Миссис Мейсон отпустила штору.             — Наверх.             Никто не двинулся.             — Я сказала наверх.             — Это папа? — спросила Эми.             Женщина посмотрела на дочь. Ответить не успела. Через приоткрытую форточку послышались уже узнаваемые скрипучие животные звуки. На улице появились стригои. Первый вышел из переулка между соседними домами. Потом второй. Третий остановился у почтовых ящиков. Ещё несколько фигур рассредоточились вдоль дороги. Дёрганные и нетерпеливые. Они ничего не делали. Просто стояли. Лысые головы резко поворачивались вслед редким движениям за окнами.             — Мам... — Дэниел отступил от лестницы.             — Тихо. — Миссис Мейсон пошла к входной двери.             Три коротких удара прозвучали прежде, чем она успела коснуться ручки. Между ними выдержали одинаковые паузы. Женщина замерла. Снова три удара. И тогда она открыла.             Эйхорст стоял на крыльце один. Деловой костюм сидел на нём безупречно и выглядел нелепо лёгким для такой холодной погоды, Фрау Мейсон сразу это подметила, задержав на нём взгляд чуть дольше, чем позволяла вежливость.             Кожаные перчатки скрывали руки. Практической необходимости в них не было, но Эйхорст любил детали. Любил образ. Уже не одно десятилетие он с особым удовольствием играл роль цивилизованного человека.             Серое лицо казалось спокойным, даже приветливым. За его спиной пустовала улица, если не считать неподвижных стригоев.             — Фрау Мейсон, — его улыбка стала немного шире. — Надеюсь, мы не слишком поздно.             Женщина смотрела на него несколько напряжённых секунд.             — Где Фил?             Эйхорст слегка склонил голову.             — Вы позволите войти?             Она не ответила. И немец ждал. Терпеливо. С улицы донёсся шорох. Один из стригоев повернул голову к дому. Толпа эта продвигалась всё ближе к их двору.             Мисси Мейсон отступила. Эйхорст вошёл. Он медленно оглядел прихожую. Светлая мебель, семейные фотографии на стене, детские ботинки у лестницы. На крючке висела мужская куртка с эмблемой Pennsylvania State Police, заметно устаревшая для новой формы власти.             — Уютно, — произнёс он.             Дэниел встал чуть впереди сестёр. Эйхорст заметил движение.             — А вот и дети.             — Где мой муж? — Фрау Мейсон закрыла дверь.             Немец снял перчатки. Палец за пальцем. Аккуратно сложил их на узкой тумбе.             — Фил завершил службу.             В комнате стало слишком тихо. Маленький Томас засопел громче.             — Нет… — женщина медленно качнула головой.             — Боюсь, да.             — Вы сказали по связи...             — Я сказал именно это.             Она смотрела на него. Смысл добрался до неё постепенно. Но Дэниел понял раньше.             — Вы его убили.             Мать резко повернулась.             — Дэн.             Эйхорст посмотрел на мальчика с лёгким интересом.             — Очень прямой молодой человек.             — Идите к чёрту.             — Дэниел!             — И смелый, — Эйхорст улыбнулся.             Гул двигателей прошёл по улице. Сначала один. Потом сразу несколько. Миссис Мейсон дёрнулась к окну. Три Hummer вошли в жилой блок медленно, с включёнными фарами. Свет полоснул по фасадам. Машины остановились напротив дома.             Двери открылись. Вооружённые люди начали выходить на улицу. Женщина узнала некоторых сразу. Лица с дорожных постов. Люди Фила. Те, кого он приглашал на ужин. Один когда-то принёс Томасу коллекционную машинку. Последним из центральной машины вышел Клаус Рихтер. Фила среди них не было. Миссис Мейсон отпустила штору.             Эйхорст наблюдал за ней.             — Теперь вы понимаете.             Стук в дверь прозвучал уже без церемонии. Рихтер вошёл в гостиную после короткого кивка Эйхорсту.             — Herr Eichhorst.             — Господин Рихтер.             Эйхорст повернулся к хозяйке дома:             — Позвольте представить человека, который отныне будет исполнять обязанности вашего мужа.             Миссис Мейсон побледнела, прижала руки к груди, как будто готовилась защищаться от нападения.             Рихтер снял мокрые перчатки, сунул их за пояс и быстро осмотрел первый этаж. Никакого удовольствия. Никакого смущения.             — Кабинет?             Женщина молчала. Рихтер посмотрел на лестницу.             — Наверху?             — Последняя дверь справа, — тихо сказала она.             Он повернулся к своим людям.             — Кабинет, гараж и подвал. Всё служебное на первый этаж. Журналы, пропуска, оружие, радиоблоки.             Люди разошлись по дому. Один сразу поднялся наверх. Второй исчез за дверью в подвал. Двое прошли на кухню. Ящики начали открываться, дверцы шкафов хлопали одна за другой. Миссис Мейсон обернулась на шум. Мужчина в грязной тактической куртке вытащил из верхнего шкафа две банки кофе. Посмотрел на этикетки. Одну сунул в рюкзак. Следом исчезла упаковка сахара.             Его напарник открыл холодильник.             — Ого.             Внутри стояли яйца, небольшой кусок свиного мяса, завёрнутый в бумагу, масло, половина кувшина молока.             — Фил неплохо устроился.             Он достал мясо.             — Это служебное? — спросил первый.             Оба засмеялись. Рихтер даже не повернул головы.             — Документы не потеряйте.             Этого оказалось достаточно. Мужчина сунул мясо в сумку. Следом пошло масло. Миссис Мейсон шагнула к кухне осторожным шагом.             — Это еда детей.             Вооружённый человек посмотрел на неё. Потом на банку кофе в собственной руке.             — Теперь общий фонд.             Он забрал и вторую. Дэниел рванулся вперёд, но мать успела схватить его за запястье.             — Стой.             — Они забирают наше!             — Дэн.             — Это наше!             Эйхорст спокойно наблюдал. Он видел это не впервые, и взгляд его сделался крайне ностальгирующим. Мальчик тяжело дышал. Мать держала его обеими руками.             — Любопытно, — произнёс немец. — Ваш отец тоже часто путал предоставленное с принадлежащим.             Дэниел уставился на него без страха. Подростковая необузданная смелость сквозила из парня.             — Мы всё вернём!             — Разумеется.             Эйхорст подошёл ближе.             — Все молодые мужчины уверены, что время работает на них.             Он остановился в шаге от подростка.             — Потом время объясняет правила.             Миссис Мейсон оттянула сына назад. Наверху что-то тяжело упало. Из комнаты выбежала Ребекка.             — Мам!             За ней вышел один из людей Рихтера. На запястье у него блестели часы Фила, и женщина, разумеется, увидела. Он тоже заметил её взгляд, медленно опуская рукав.             — Нашёл в кабинете.             — Они были моего мужа.             — Были.             Рихтер, наконец, повернул голову. Несколько секунд смотрел на мужчину.             — Служебные бумаги?             — Внизу будут.             — Тогда продолжай.             Тот ушёл обратно. Никакого замечания. Миссис Мейсон прикрыла рот рукой, изо всех сил стараясь не показывать слишком точные эмоции.             Эйхорст прошёл в центр гостиной. На журнальном столике стояла деревянная миска с фруктами. Три яблока. Настоящие. Яркие на тёмном фоне старого интерьера.             Он остановился. Взял одно. Повертел в пальцах.             — Фрукты, — произнёс Эйхорст.             Миссис Мейсон подняла на него рассеянный вопросительный взгляд:             — Простите?             — Ваш муж уверял меня, что детям иногда привозят фрукты.             Он осмотрел яблоко.             — Приятно обнаружить, что хотя бы одна часть его докладов соответствовала действительности.             Эйхорст положил яблоко обратно. Эми придвинулась ближе к матери, хватаясь за подол длинной юбки, а маленький Томас закашлялся.             Немец сразу посмотрел на него.             — Подойди.             Мальчик спрятался за сестру.             — Он болен, — быстро пояснила миссис Мейсон.             Эйхорст перевёл взгляд на неё, и женщина сразу поняла ошибку.             — То есть... простужен.             — Я слышу.             Он подошёл к детям. Томас заплакал без звука. Эйхорст опустился перед ним на корточки. Улыбка осталась.             — Как тебя зовут?             Мальчик молчал.             — Томас, — ответила мать.             — Я спрашивал Томаса.             Женщина замерла. Эйхорст ждал.             — Томас, — выдавил ребёнок.             — Очень хорошо.             Немец прислушался к его дыханию.             — Давно?             — Что?             — Он всегда так дышит?             — У него астма… — миссис Мейсон сжала руки.             — Насколько тяжёлая?             — Не тяжёлая.             Эйхорст посмотрел на неё всё с той же улыбкой.             — Фрау Мейсон, — голос остался мягким. — Ваш муж уже однажды заставил меня работать с неточными сведениями.             — Ему нужен ингалятор, — она опустила глаза.             — Часто?             — Иногда.             — Сколько осталось?             Женщина молчала. К счастью или нет, но в гостиную вошёл Рихтер с чёрной папкой под мышкой.             — Нашли резервную ведомость дорожных постов. Два комплекта пропусков. Ключи от топливного склада. Радиоблок в гараже.             Он положил всё на стол.             — И ещё личный журнал Мейсона.             Эйхорст поднялся.             — Вот видите.             Он посмотрел на миссис Мейсон.             — Ваш муж продолжает быть полезен даже после смерти.             Дэниел сжал кулаки. Мальчишка из последних сил сдерживал себя, чтобы не наброситься на незваных гостей, что переворачивали их дом. Он сдерживался ради сестёр, брата и матери.             — Здесь старые отметки зачистки, — Рихтер раскрыл журнал.             — Покажите, — Эйхорст подошёл ближе.             Палец Рихтера пошёл по строкам. Названия дорог. Пустые склады. Мёртвые городки. Заброшенные автозаправки.             — Большую часть перепроверяли два или три раза.             — При Мейсоне?             — Да.             — Тогда перепроверят снова.             — Все? — Рихтер поднял взгляд.             — Начните с мест рядом с последними ударами Шороха.             — Там десятки точек.             — У вас теперь больше людей.             С кухни донёсся смех. Один из мародёров нашёл бутылку виски. Другой вытаскивал из шкафа детские шоколадные батончики и складывал в карманы. Миссис Мейсон и её старший сын увидели. На этот раз мальчишка ничего не сказал, хотя выражение его лица упорно не менялось.             — Лэйквилль, — Рихтер листал журнал.             — Что там? — Эйхорст посмотрел на него.             — Практически ничего. Маленький город. Сгнившая библиотека, три школы, пустая поликлиника, старый кинотеатр. Проверяли трижды. Последний раз около месяца назад.             — Результат?             — Пусто.             — Какая удача, — Эйхорст улыбнулся.             Рихтер нахмурился:             — Простите?             — Люди любят возвращаться туда, где их уже перестали искать, — он закрыл журнал ладонью. — Проверьте в четвёртый раз.             Рихтер кивнул.             — Возьму две группы.             — Три.             — Хорошо.             — И господин Рихтер.             Новый комендант остановился.             — Шорох нужен живым.             — Понял. Если будет возможно.             Эйхорст посмотрел на него. Улыбка исчезла.             — Я не люблю повторяться.             Рихтер выдержал взгляд.             — Живым.             — Прекрасно.             — А подкрепление? — Клаус закрыл журнал.             Эйхорст начал натягивать перчатки.             — Что именно вас интересует?             — Вы сказали, им не мешает свет. Когда они прибудут?             — Вам не следует об этом беспокоиться.             — Мне нужно понимать, кто работает в моём секторе.             — Они работают не в вашем секторе, — Эйхорст поправил манжету.             — Тогда на кого?             Немец посмотрел на него без улыбки и снисхождения:             — На след.             В комнате стало тихо, и даже Дэниел перестал дышать так громко.             — Кто они? — Рихтер закрыл журнал.             — Вы задаёте много вопросов для человека, получившего повышение меньше часа назад, — улыбка вернулась на лицо немца.             Клаус опустил взгляд.             — Понял.             Эйхорст повернулся к семье. Четверо детей стояли рядом с матерью. Миссис Мейсон уже не плакала. Она смотрела на него пусто, красными опухшими глазами.             — Что теперь будет с нами?             Эйхорст задумался. Именно это напугало её сильнее всего. Он действительно обдумывал ответ.             — Вы работали до эпидемии?             — В школьной администрации.             — Учёт?             — Да.             — Документы?             — Да.             — Полезно, — Эйхорст кивнул, взгляд перешёл на Дэниела. — Шестнадцать?             — Семнадцать через два месяца, — тихо сказала мать.             — Ещё лучше.             — Для чего?             — Рабочие бригады постоянно нуждаются в молодых руках.             Миссис Мейсон шагнула вперёд.             — Нет.             Два стригоя, стоящие уже во дворе слишком близко к окнам, одновременно повернули головы к дому, издав предупреждающий скрежет. Она увидела это и замерла.             Эйхорст слегка наклонился к ней.             — Фрау Мейсон, ваш муж обеспечивал семье исключительное положение. Свежая пища. Электричество. Медикаменты. Отдельный дом.             Он посмотрел на детей.             — Теперь его контракт завершён.             — Они дети.             — Это временное состояние.             Женщина закрыла глаза, она мысленно сдавалась, уставшая, отчаявшаяся. Сколько ещё ей предстоит пережить прежде, чем всё это закончится?             Эйхорст продолжил:             — Вы останетесь в административном блоке. Ваши навыки пригодятся. Девочки будут переведены вместе с вами.             Миссис Мейсон посмотрела на старшего сына.             — А Дэниел?             — Рабочее распределение.             — Нет.             — Да.             — Пожалуйста.             Эйхорст помолчал. Томас снова закашлялся, и немец перевёл взгляд на младшего.             — А Томас пройдёт медицинскую оценку.             Мать прижала ребёнка к себе.             — Нет.             — Ингаляторы являются ограниченным ресурсом.             — Фил служил вам.             — Именно поэтому вы всё ещё разговариваете со мной в собственном доме. — Эйхорст произнёс это очень спокойно.             Из кухни вышел подчинённый Рихтера с двумя набитыми сумками. В одной звякали банки. Из второй торчала горловина бутылки.             — Машины готовы.             Рихтер кивнул.             — Уходим через пять минут.             Миссис Мейсон посмотрела на сумки, на собственные кухонные шкафы, часы мужа под чужим рукавом, яблоки в миске. И одного уже не было. Эми держала его обеими руками и плакала. Девочка даже не заметила, как взяла фрукт. Эйхорст заметил. Он подошёл к ней и ребёнок замер.             Немец посмотрел на яблоко, потом на девочку:             — Ешьте.             Эми не двигалась. Большие светлые глаза, как блюдца, невинно смотрели на незнакомого человека, как смотрят дети, когда одновременно всё понимают, и нет.             — Сейчас.             Она послушно укусила. Сок выступил на светлой мякоти.             — Вот видите, фрау Мейсон. — Эйхорст улыбнулся. — Мы вовсе не чудовища.             За окном продолжали стоять стригои. Рихтер закрыл журнал погибшего коменданта. На улице заводились Hummer. А где-то западнее, среди пустых дорог и мёртвых городков, уже существовало имя, ради которого люди снова собирались вскрывать дома.             Шорох.