Сердцем наружу

Он блуждал по городам и селам бесцельно и безучастно. Не помня дома, приюта родного, не зная себя и не имея близких — он шел. Ни вперед, ни к цели, ни с надеждой рука об руку, он просто шел, потому что умел ходить, а большего ему было не дано. Он думал так, тощий мальчишка, чьи больные легкие не давали вдохнуть полной грудью. Он думал так, когда еще ничего не знал и не пытался узнать. Все началось в тот день, когда загрубевшие ноги привели его истоптанными тропами на юг. К бесконечному кобальтовому озеру, что звалось морем. К его темным скалистым берегам, таким же бесцельным на пути диких волн и безучастным. Он еще не мог вдохнуть, но здесь, среди оплетенных виноградом домов и кровавых брызг гранатовых рощ он почему-то решил, что это возможно. И он не ошибся. Впервые солоноватый воздух заполнил его легкие на ярмарке весеннего излома. Он чувствовал, как грудная клетка разрывается от широты вдоха, он дышал и не мог надышаться вкусом свободы и весны. Впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, яркость красок и громкость звуков была столь сильна, что практически оглушала. Гитара пела, вино лилось из глиняных кувшинов, а пестрые юбки мелькали перед плывущим взором. А он не мог надышаться. Второй раз ребра приятно заныли, когда слезы неба мешались со слезами земли. Люди носились, спасая нажитое от страшного шторма, а те, кому спасать было нечего, рвались помогать другим. В толпе и ветре, продрогший насквозь, он вдруг ощутил, что снова способен дышать. И так много было в этом воздухе со вкусом грозы и печали, что и он не смог сдержать слез. Потому что надрывать грудную клетку было счастьем, и счастье это было скоротечно. И так он думал до тех пор, пока третий раз его легкие не распустились хрупкими лепестками. В ту ночь он брел по узким улочкам меж глины и камня домов. Куска хлеба не было в его желудке за весь день, но он шел, ведомый шепотом далеких звезд и неотесанных стен домов. Пыль обвивала его ноги, подол тоги и ползла вверх, к самому носу, пока легкие вдруг не заполнились летом, полночью, остывающим городом и никогда не засыпающим морем. Он схватил за руку прохожего, случайного, внезапного, редкого, которого не должны было здесь быть, лишь бы не упасть от ударивших в голову запахов. Он держался за него, как за веревку над пропастью, как за глоток воды в засуху, за своего странного прохожего. Он чувствовал, что рядом с ним может дышать. Он поднял взгляд на своего незнакомца и сапфировые глаза посмотрели в ответ. Его не принимали. Среди всех пятнадцати, что набились ему в ученики, его, шестнадцатого, не принимали. Видит Создатель, ученики Росио были нужны еще меньше, чем беднягу — слуги. Это были мальчишки и девчонки, молодые и глупые, но смелые и верные, готовые пойти за истинной на край света. Или за тем, что считали истинной. За тем, в ком ее видели. Росио никогда не проигрывал споров, будь то споры с людьми или с самой смертью. Росио предсказывал, когда будут бури, а когда пульс моря замрет в штиле. Росио врачевал и разрешал ссоры, Росио мог все — и ничего из этого не хотел бы уметь. «Дитя Рассвета» — говорили одни. «Бастард Заката» — говорили другие. Росио знал: он потомок четверых, что ушли. И что это — единственная истина. Он учил, ибо умел учить и нес правду, ибо не видел смысла во лжи. Ученики хватали каждое его слово, впитывали каждый жест, увековечивали любую мысль. Он смеялся им в лицо, когда они называли его богом. И в глазах Ричарда спустя недоверие, неверие, опаску, он увидел то же восхищение. Но уже не смог засмеяться. Ричарда не принимали, потому что он не стремился быть принятым. Один, один, вечно один — непонятный, больной, неопрятный. Росио был красив, как были и его ученики — красота была странным дополнением их чуда. Ричард сам был странным дополнением: он не творил чудес, не блистал собой, даже толком дышать не умел. Он только знал, что истина за синими глазами. Таким мальчишка казался всем, кто не стремился его понять. А Росио… что ж, он умел наблюдать. Росио поймал его на берегу после заката. Одного, конечно одного — мальчишка задумчиво топтал древний песок, по голень утопая в крупицах жизни. Звезды серебрились на удивительно мирной водной глади, а в воздухе стоял запах винограда, лета и беды. — Трудно быть богом? — спросил он, заставляя Ричарда вздрогнуть. — Откуда же мне знать. Волосы чернее моря струились по спине, а синий взгляд острее лезвия пронизывал насквозь. — Думали, я не замечу, что вы ходите по воде? Ричард оступился. — Нет, что вы, это камни под моими ногами, я не… — Вы сильно моложе и ходите по воде, — не стал слушать Росио, разрывая расстояние между ними, — вы с чудесами, странный прохожий. Ричард не знал, что сказать, не знал, как объяснить то, что до сих пор не принимал за чудо. Он вывернулся из-под прицела синих глаз и встал плечом к плечу с тем, кого считал богом. С тем, кто называл богом его. Паутина путаницы застилала разум. Глубокий вдох, и Ричард сказал единственное, что не подлежало сомнению: — Мне рядом с вами становиться легче. Росио не оттолкнул, не надсмеялся. Болезненная улыбка тронула уголок его губ. Он уже знал, что беда пахнет солью, и что слова его — первый шаг. — Я чувствую, что рядом с вами все можно. И было это первым шагом в пламя Заката, которое с каждым прожитым вместе днем, с каждым выученным уроком, разгоралось все сильнее. А уроков было много. Настолько, чтобы узнать: Ричарда тяжелее согнуть, чем сломать. Он еще плохо понимал, что значит быть потомком непризнанного бога. Не знал, что в таких, как они, кидают камнями, даже за благие побуждения. Не подставлял спину врагам — под удары, и друзьям — под целительные прикосновения. Не догадывался, что Росио может быть так нежен к чужим ранам. Не представлял, что способен так самозабвенно любить. «Быть вместе негоже», — из раза в раз повторял Росио. А Ричард опускался на колени и оставлял целомудренные поцелуи на узких ступнях. «Вы сильно моложе», — пока Ричард касался губами тыльной стороны ладоней, как великой святыни. «Вы ходите по воде», — в напоминание, что взгляд снизу вверх, преданный и боголепный, неуместен, когда оба вы боги. Ричард только учился переживать поражения, переживать собственное бессилие в отношении людской глупости. «К себе легче, не та строго», — повторял Росио, вороша копну отросших волос. И даже простое: «расслабь плечи», — когда Ричард в отчаянии забывал, как дышать, было спасительнее самого воздуха. Иногда Росио казалось, что этот мальчишка — нет, почти юноша — рожден сердцем наружу. Иначе как объяснить всю честность и стойкость, твердость и ослепляющую искренность создания, столь избитого жизнью? Только пылким сердцем, что бьется где-то между ребрами и кожей. Не там, где у всех, не так, как нужно — мешая легким распускаться хрупкими цветками. О, Росио мечтал лишь об одном — забрать у него всю боль, с целовать каждый тяжелый вздох с губ, покрыть нежными прикосновениями худую юношескую грудь, лишь бы помогло хоть на миг. Четверо с ним, даже если бы не помогло! Весь Ричард был для него святыней. И дышать с ним одним воздухом было подобно молитве. Только вот молитве кому? Самому ли Ричарду или его праотцам? Случайные прохожие, они не выбирали называть себя не людьми. Но платили за это цену богов. За Росио шли, его любили, им восхищались. Ричарда терпели. Ричарду не нужно было ничье признание, кроме признания его странного прохожего. И все же, когда у него на глазах умирали люди, а Росио бездействовал, Ричард сомневался даже в этом. Мальчишка не соглашался с чужими методами, мальчишка не мог принять жестокую правоту. Он протестовал и бунтовал — тихо, во взгляде серых глаз и резком росчерке губ. В сущих мелочах, заметить которые почти невозможно, если не искать их намеренно. И Росио стоило бы заметить, понять, почувствовать раньше, прежде чем случилось непоправимое. Прежде, чем сладкий запах винограда сменился солью беды. Когда это случилось? Что пошло не так? Росио сотнями, нет, тысячами раз задавался этими вопросами. Росио знал, что его предаст тот, кому он доверяет больше всего. С кем он делит общее бремя и общую нежность. Тот, кого он — о, как глупо и предсказуемо — искренне любил. В городе у моря давно шла молва о чудотворце, о его странной вере и его еретиках-учениках. Но впервые молва набрала такую силу, что люди у власти начали всерьез опасаться. Они просто испугались. Плоско, просто и по-человечески. По городу пронесся звон монет, и все поняли — предательство неизбежно. Шестнадцать и один пили вино вместе в последний раз — они знали это так же точно, как знали и то, что завтра море захлебнется в шторме. В последний раз они гуляли по саду в переплетении зреющих виноградных гроздьев и плодов граната, в последний раз говорили, прежде чем на круги вперед замолчать. Все было в последний раз, и Росио удивился меньше, чем мог бы, когда его губ коснулись чужие. Он думал — прощание. Сладко-терпкое, как окружающие их ягоды. Он думал, что ему — пьянящему и дикому — в пару как раз достался тот, до сути которого не добраться, не испачкав все руки в кровавом соке. Он думал только о том, как невозможно и нежно влюбился. Пока не понял. Пока не услышал, как сад заполняют стражники. Они расталкивали людей и топтали растения, они делали все, чтобы быть замеченными, а Росио мог смотреть только в скалистые глаза напротив. В когда-то любимые глаза, в которых стояли соленые слезы. — Прости, — только и успел прошептать Ричард. На него накинулась стража, заламывая руки, вдавливая коленями в пыль. На него. На Ричарда. Росио не понимал, что пошло не так. Когда смотрел на приготовления к заведомо несправедливому суду, когда шепоток молвы разносил сплетни о поцелуе предателя. «Он был предан», — только кто «он» и предан кому-то или кем-то? Как Ричард смог обмануть всех и подставиться, защищая своего странного прохожего? Люди много после так и не смогли разобраться, в чьих карманах звенело правительственное серебро, а кто был обречен погибнуть за идею. Некоторые продолжали считать величайшим предателем Росио, что сдал своего лучшего ученика, начавшего превосходить учителя. Некоторые, как и большинство учеников, считали обманщиком Ричарда, что попался в сети собственной лжи. Правда была известна только двум, один из которых медленно и мучительно умирал за чужие грехи. Его глаза засыпали песком, а голову закидали затвердевшими плодами граната и грейпфрута. Его прибили гвоздями к полыхающими плодами дереву, в лесу кровавых брызг. Мальчишка забывал, как дышать каждый раз, когда его любимый незнакомец не мог быть достаточно близко. Росио знал, что до конца кругов не сможет избавиться от ощущения перца в глазах. От сковывающих череп головных болей. Он готов был разделить все выпавшую на участь мальчишки боль, но не знал, что даже здесь окажется бессилен. Ведь до последнего Росио ожидал, что кисти и ступни его начнут кровоточить в такт любимым. Ждал час за часом, уже представляя распустившиеся цветки стигматов на собственном теле, и не испытывая никаких сожалений. Но он не учел, что оба они были детьми богов. Что каждый оставленный Ричардом поцелуй на его коже станет щитом и благословением. Проклятием. Ночью, под прикрытием звезд и человеческой усталости, Росио снял своего мальчишку с дерева. Он нес избитое и израненное прекрасное тело к скалам, чтобы вернуть камень камню. Чтобы отплатить хотя бы спокойной смертью за дарованную ему жизнь. «Расправь плечи», — шепнул он напоследок и провел рукой по оголенным ключицам, помогая сделать последний глубокий вдох. Прежде чем камни забрали своего повелителя, грудная клетка Ричарда затрепетала как израненная птица, в последний раз впуская в себя полный соли, винограда и свободы воздух. Росио остался один. Он знал, что ему никогда не избавится от перца в глазах и мигреней. Что сотни изломов вперед он будет возвращаться и возвращаться к тому, кто был предан и к тому, чтобы быть преданным. Он знал — мальчишка останется Ричардом, а его собственное имя смениться на что-то грубее, жестче. Крепко-накрепко их судьбы переплелись — отныне и навсегда. И, даже если однажды он устанет нести это бремя, никто не оставит ему выбора. Соль всегда будет предвестником беды. А виноград ее незримым шагом.