Макс треть жизни спал со своим соперником — разве это не безумие?

Росио не оттолкнул, не надсмеялся. Болезненная улыбка тронула уголок его губ. Он уже знал, что беда пахнет солью, и что слова его – первый шаг. Ведь юноша еще не понимал, что значит быть потомком непризнанного бога. Не знал, что в таких, как они, кидают камнями, даже за благие побуждения. Не подставлял спину врагам – под удары, и друзьям – под целительные прикосновения. Не догадывался, что Росио может быть так нежен к чужим ранам. Не представлял, что способен так самозабвенно любить.

[Полицейско-медицинское АУ] Какую из бусин ожерелья ни возьми, Оллария всегда будет держаться на плечах одних и тех же людей. Даже если синеглазый следователь едва уворачивается от Багерлее, его невозмутимый лучший друг обещает вот-вот отбросить копыта от двенадцатичасовых смен над трупами, а у молодого поколения окончательно сносит крышу.

Достоевский – нацист в гитлеровской германии. Жестокий и циничный, его боятся даже сослуживцы. Достаточно увидеть его допросы, и мысль о возможной неверности покончит с собой. Гоголь – советский летчик. Немного бешенный, немного психованный и сильно самонадеянный. Талантливый и строптивый до безумия. Их судьбоносная встреча происходит в реалиях Второй мировой, где дико абсолютно всё. Особенно человеческие нравы.

Гоголь и Достоевский, как они есть: в завораживающем вальсе, начисто лишенном чувств. С отдающей мертвечиной романтикой, холодными руками на щеках и одиночеством, поделенным на двоих. Со своей странной-страшной связью, что незаметней нити и важнее швов на свежей ране. Намного важнее. Жаль, Николай не смог понять такую простую истину сразу. До того, как разорвал швы.