Сальери и Моцарт

Капитан, капитан, улыбнитесь,

Пока солнце ещё светит Вам в глаза.

Капитан, капитан, оглянитесь,

Ещё шаг – и Ваша жизнь завершена.

Ваша палуба – пустующая крыша,

Трюм – заваленный, прокуренный чердак.

Вы заплыли в гавань, не услышав,

Что корабль не отправится назад.

Нет команды, должности и плана,

Бунт прошёл, не Вам кричат "Виват!"

Лишь старпом припомнил капитана:

"Вы не пленник, это просто каземат".

***

      Мозолистые пальцы перебирают струны гитары. Мелодия бодрой песенки разносится по комнате, разрежая давящую тишину.       Волк в комнате один. Сидит посередине кроватей с закинутой на колени гитарой и надсадно поёт. На улице тепло, почти жарко, но пока солнце не приблизилось к зениту, все отправились во двор, не считая, конечно, Слепого, который опять шатается где-то по Дому, и самого Волка. У последнего просто не хватит сил выйти куда-то. От перенапряжения, волнения и угрызений совести парня колотит, а в ушах стоит гул, который перекрыть не может даже музыка.       Рядом валяются «Маленькие трагедии» Пушкина. Учёба закончилась ещё месяц назад, да и не то чтобы Волк собирался читать какие-то книги из летнего чтения, но в конце года бубнёж учителя о наступающих экзаменах достал парня настолько, что он, благородно спасая остальных домовцев, покивал на все преподавательские замечания и с самым прискорбным выражением лица взял у учителя книгу, которая должна была, по его мнению, помочь подготовиться хотя бы к итоговому сочинению. Читать Волк её, конечно, не планировал. Однако последнее время плохо было настолько, что для отвлечения от давящей атмосферы Дома и всех её создающих парень решил полистать книгу. Лучше бы не листал.       «Скупой рыцарь» был ещё ничего, хотя Волк забыл о его содержании уже на следующий день, но «Моцарт и Сальери»… Ладно, открывать книгу явно было ужасной идеей.              Сюжет, как две капли воды повторяющий его с каждым днём всё более никчёмную жизнь, убивал. Он унижал своей правдивостью, простотой и очевидной моралью: неважно, что делаешь ты, гений остаётся гением всегда. Волк мог валяться в ногах Слепого, молиться Дому, готовить восстание или даже помириться со своим врагом, однако всё это было неважно. Всё меркло в сравнении со Слепым и его волей. Волк узнал Дом, подружился с ребятами, сделал их сильнее, стал их лидером, победив Спортсмена. Но это давно не имело смысла. Дом сказал своё слово. Хозяином Дома и великим гением личной драмы Волка стал Слепой. Слепой, а не Волк.       Иногда парню, правда, хотелось выть. И он выл. Взбирался на пустую крышу, потому что Сфинкс опять командовал в Доме, выполняя волю Слепого, или таскался за убогим, напрочь забывая о Волке, и, закинув голову, вытягивал какие-то несвязные ноты. Оказавшись там в прошлый раз, парень прихватил с собой книгу и уже через пару минут был готов сбросить эту макулатуру с крыши, а потом сброситься сам. Строки о гениальном Моцарте, не замечающем с Олимпа своей исключительности, не видящем этой мелочной, глупой, но такой до боли знакомой зависти Сальери, червями прогрызали путь к сердцу Волка, оставляя в мыслях ледяные полости. Монолог Сальери, который словно говорил Волку о том, что тот никогда не сравнится с настоящим Вожаком, а его зависть, его желание избавиться от Слепого только подтвердят это, колючими шипами обвивался вокруг сердца. Гений не может быть злодеем. Он не может завидовать. Как иронично. Ему ведь просто некому.       И ладно бы Волк был таким же отчаявшимся, как Сальери, и решился отравить Слепого, хотя того, наверное, не взял бы ни один яд, однако нет. Нет, он собирался использовать другого человека.       Ангел без крыльев, святой без нимба и просто абсолютный альтруист. Македонский помогал всем и всегда. Вопрос о том, приносило ли это ему удовольствие, оставался открытым, но не особо волновал Волка. Однако стоило ему узнать тайну рыжеволосого мальчишки, и парень думал, что всё понял. Оказывается, нет. Уверенность в том, что раз Македонский — какой-то святой полубог, то помогать людям ему только в радость, развеялась без следа, стоило Волку увидеть затравленный, полный ужаса взгляд Македонского. Да, парень припугнул мальчишку, но он же не собирался выполнять эти глупые угрозы, хотя, возможно, с маниакальной улыбкой Волка, святой этого и не понял. Однако это был такой шанс. Идеальный шанс. И, похоже, последний. Чем больше шло дней, тем хуже выглядел Македонский и тем больше сомневался Волк. Возвращение на первое место было для него смыслом жизни, парень не сомневался, что справится, ведь мысли о воле Дома и о том, чем придётся пожертвовать в этой войне, до определённого момента удачно удавалось отгонять. Но приближение к развязке, долгожданной победе или сокрушительному поражению, вместо ожидаемого облегчения приносило угрызения совести, сомнения, страх, стыд и вернувшуюся будто в троекратном размере боль в спине.       От всего происходящего к сегодняшнему утру настроение и моральное состояние Волка было настолько поганым, что он, не задумываясь, послал Слепого (обычно парень делал это крайне редко и то только с наигранно дурашливой интонацией), на завтраке поцапался из-за чего-то с Табаки и вишенкой на торте после болезненного прострела в спине наехал на Сфинкса, который опять собирался тащиться куда-то за Вожаком. Для полноты картины оставалось только разреветься.       В итоге парень остался в Четвёртой, угнетаемый тяжёлыми, затуманенными мыслями. Мыслями о том, что он в любом случае не справится с Домом, не сможет победить Слепого, не получит такого же признания от Сфинкса, которое получал этот калека, и о том, что Волк буквально шантажирует человека, который намного слабее его, просто потому что сам настоящее ничтожество, которое своему врагу даже в глаза не в состоянии посмотреть.       От чёткой формулировки последней, такой очевидной с самого начала мысли руки дёргаются, гитара с обречённым треньком скатывается с ног, а Волк истерически улыбается. Горло сдавливает болезненный ком, давящий на лёгкие. Пока парень пытается прийти в себя, в бессильной злобе он замечает, что удушающий ком подкатывает к горлу и глазам.       Господи боже, он просто ненавидит Слепого. А ещё боится. А ещё мечтает упасть ему в ноги, моля о снисхождении. Может быть, извиниться, а может, схватить того за горло и треснуть о стену, а может, просто подойти и поговорить. Однако больше всего на свете где-то там в глубине души он хочет, чтобы Слепой понял его, понял и сам подошёл. Сказал бы Волку, какой тот молодец и как сильно достоен места Вожака, и вся проблема лишь в желании Дома, возможно, предложил бы как-то помочь, поделился обязанностями и статусом Вожака. Жалкие мысли, в которых Волк не признается никому и никогда, стараются выбраться из своих тёмных углов, однако парень быстро загоняет их обратно, вспоминая одну простую истину: Слепой в любом случае так не поступит. В ответ на просьбу он, безусловно, окажет свою снисходительную помощь, но, в целом, ему плевать на всё и на всех, ну, кроме Дома, конечно. И Сфинкса. Конечно же, Сфинкса. Может быть, Волк завидует даже не Слепому, не только ему, но и Сфинксу. Хорошо, наверно, иметь такого друга. Однако у Волка нет таких друзей, нет тех, кто всеми правдами и неправдами вытянет из него переживания и сможет помочь так, чтобы Волку не пришлось просить об этом. Именно поэтому парень сам должен решить свои проблемы, он справится. Наверное.       Горловой спазм переходит в тошноту, и Волк подрывается с кровати, параллельно хватаясь за спину, в очередной раз за сегодняшний день ощущая там нестерпимую боль. Стискивая зубы и стараясь не хромать, парень добирается до уборной и, облизывая искусанные губы, опирается на бочок, склоняя голову. Рвотные позывы прекращаются, но Волк продолжает медитировать над чашей, пока с ужасом не ловит себя на мысли о самоубийстве в туалете. Морщась от мерзости, он захлопывает крышку и садится на неё, однако поганые мысли не проходят. Фантазия об утоплении сменяется желанием смерти во имя искупления от рук Слепого или Македонского, и осознание всё больше съезжающей на нервной почве крыши приводит парня в полное отчаяние.       Глаза начинает нестерпимо щипать, и Волк со всей силы прикладывается о кафельную стену позади бачка. Может, физическая боль всё же заглушит душевную? Волк хочет что-то делать, он хочет бороться. Он точно не сможет стать таким, как Чёрный. Примириться с тем, что тебя покорил убогий? Ну да, конечно. Однако Волку в последнее время хреново настолько, что он готов идти и петь под гитару с бывшим Спортсменом, лишь бы не видеть Слепого и этой толпы, смотрящей на Вожака взглядом, полным обожания. Но Чёрный бесит. Бесит, как и все остальные (разве что, может, кроме Сфинкса). Сидеть и жалеть себя на виду у всех? Ну да, конечно.       Иногда Волк готов не просто выть, он готов рыдать. Как сейчас, например, когда глаза застилает пелена, а руки трясутся настолько, что невозможно зажечь сигарету. Но плакаться на людях… Ни за что. Пусть Чёрный горюет один. Лучше веселиться, смеяться, радоваться, делать вид, что у тебя всё прекрасно.       Делать вид. В этом-то вся проблема. Рыжий делает вид, что он конченный клоун, главный придурок и весельчак всея Дома. Но это не отменяет того, что он остаётся Смертью, которая ночами приходит к подыхающим ребятам. Волк делает вид, что он самый сильный и харизматичный на районе, что его ни капли не смущает то, что Слепой — Хозяин Дома («ну, все ведь всё равно знают, что я из жалости уступил ему место Вожака» — смеётся он на любые комментарии о Слепом), Волк делает вид, что лучше Слепого. Но в том-то и дело. Делает вид.       Сальери делал вид, что лучше Моцарта. Хотя на самом деле он отлично знал, что по сравнению с Модестом никто. Волк это тоже прекрасно знает. Слепой — Бог в теле отброса. И Волк готов поднять на него руку. Готов, потому что иначе просто наложит руки на себя. Хотя парень не уверен, что то, что он собирается сделать, отличается от самоубийства.       Зажигалка, доставшаяся Волку в честном бою, отказывается работать, и наконец парень бросает эту затею, зажимая зубами незажжённую сигу. Учитывая состояние Волка, он мог бы просто блевануть от табачного дыма, так что так даже лучше.       Волк притворяется во всём, но сам не верит ни одному своему слову, как не верит и в то, что способен победить Слепого. Даже с помощью Македонского.       Македонский похож на чудо. Но весь этот Дом — одно сраное чудо. Чудо, которое во всём подчиняется Слепому и ни в чём — Волку. Спасибо большое. Чудо расползается по стенам яркими пятнами надписей и рисунков, нашёптывает на ухо истории, произошедшие здесь давным-давно, проникает в сердце лёгкой прохладой Леса и его травяным запахом.       — Только не сейчас, — шепчет Волк, обречённо закрывая глаза.       Парень отлично понимает, кого найдёт там, если, поддавшись чувствам, отправится в Лес. Спасибо, звериное чутьё. Конечно, зачем Слепому какой-то двор, освещённый ярким солнцем, когда есть Лес. А Волку из-за этого даже негде отдохнуть перед… перед непонятно чем, просто некуда убежать от этого томительного ожидания. Хотя, наверное, если бы он был Хозяином Дома, тоже проводил бы там много времени. Если бы.       Парень трясёт головой, пытаясь отогнать тяжёлые мысли. Седая чёлка падает на глаза. Кажется, она побелела ещё больше. Это всё стресс, да? Волк хмыкает и наконец поднимается, распахивая скрипящую дверцу кабинки. Спина после такого неудобного положения предательски ноет, дешёвая невыкуренная сигарета оставляет на зубах противный налёт, а душа просто болит. Выходя из умывальной, Волк сталкивается с каким-то брюнетом-колясником из Фазанов, который удивлённо отшатывается и что-то быстро сжимает в ладони.       — Свали, — тихо шепчет Волк. Хочется наорать на парня, но Волк ловит себя на мысли, что то, что он такой жалкий, явно не проблема каких-то новичков.       Приходится интенсивно потереть виски, чтобы всё-таки не решиться убиться о стену.

***

      Звёзды яркими огнями проникают в Четвёртую, когда Волк удивлённо распахивает глаза. Боль сковывает всё тело, не давая вдохнуть, что-то огненное, разъярённое приближается к нему. Сквозь слёзы боли Волк замечает силуэт, возвышающийся на подоконнике. Белёсые глаза устремлены на умирающее тело, словно Слепой может видеть. Ах да, конечно, может. Слепой чуть наклоняет голову, смотрит пристально, внимательно, будто говоря: попроси о помощи, и я помогу, ты ведь знаешь. Волк чувствует приближающуюся смерть, подступающую со спины, и отрешённо думает о том, что Сальери, наверное, согласился бы на спасение Моцартом. Чтобы потом вонзить ему нож в спину. Но Волк отчётливо понимает, что он так не может. Не может вонзить нож в спину? Не может принять помощь от Слепого? Не может больше жить? Волк не знает. Но он точно знает, что не скажет Слепому ни слова.       «Лучше уж сдохнуть», — думает Волк, проваливаясь в темноту.