Портрет души, портрет тела

Разумеется, я взялся за портрет сразу же, едва переступил порог дома. Конечно же, я не стал ждать, пока Дориан Грей найдёт среди своих больших и важных дел возможность прийти ко мне в мастерскую. Как и с миссис Лопуш, я не нуждался в модели перед глазами, чтобы начать работать. Я слишком хорошо запомнил его. Я запоминаю всех, чьи лица мне интересны. А тут… Я взялся за кисть, едва переступил порог, успев только снять с таким трудом отчищенный от краски костюм, не мог ждать ни минуты! Меня не могла остановить ни ночь, освещаемая лишь одной свечой, ни то, что вроде бы мне хотелось спать… После хорошего ужина да, тянет больше ко сну, чем к работе, но сейчас и это не так мешало. Очнулся я утром, когда за окном уже хорошо так рассвело, а тело всё же напомнило, что оно лишь тело, и, как бы не пылало вдохновение, оно нуждается в отдыхе и пище. Ну, или хотя бы в глотке воды. Я утолил свои первичные потребности, отыскав в самых дальних закромах кувшин с чистой водой, и разложил свои наброски на верстак, что этой ночью так и не превратился в кровать, чтобы оценить результаты при свете дня. Конечно, это был не портрет ещё, а множество набросков. Где-то только глаза, где-то только рука, где-то кружево воротника, или наклон шеи из этого самого кружева. Белая кожа на фоне белого воротника. И да, там нет ни капли белой краски. Я перебирал эти наброски, но вместо гордости собой в душе всё больше нарастал… страх. Я переводил взгляд с одного на другой, раскладывал их в новом порядке, пытаясь понять, что в них не так. Вроде и цвет хорош – а уж для рисования при свече вообще великолепен! И передано узнаваемо. Но… вместо благородного джентльмена, которого носит на руках высший свет, у меня получилось какое-то вместилище пороков. Глаза, которые я помнил полными света, тепла и симпатии, получились презрительными и холодными. Рука, кисть, скрюченной, будто желающей схватить, вырвать кусок плоти, а не взять батистовый платок. Шея – будто у мертвеца. Я даже заморгал, не веря глазам своим. Да почему так-то??? В задумчивости я подошёл к мольберту и снова взялся за кисть. Теперь передо мной стояла задача совместить все разрозненные черты во что-то более удобоваримое, и посмотреть, что получится теперь. Ночные наброски были выполнены на обрезках загрунтованного картона, теперь передо мной был холст. Я работал, позабыв про еду и воду, пока солнце не встало в зенит. Для меня это означало, что нужно сделать перерыв и оценить, что получилось теперь. Получилось… нечто. Во-первых, Дориан, почему-то на потрете был не один! Не знаю, что водило моей рукой, но я изобразил с ним вместе какую-то девушку! Замерев, я долго изучал её черты. Это совершенно точно не было моей фантазией. Это лицо я видел прежде, как и Дориана. Но откуда она взялась тут? Да ещё вот так… Девушка была распростёрта на земле, у ног моего принца и… совершенно точно уже не была живой. Это было тело, труп, совсем свежий, не утративший красок и пластики, но… Я никогда прежде мёртвых не рисовал! Да что со мной такое?! Так организм реагирует на непривычную сытость? Чуть успокоившись, я принялся изучать девушку дальше. Одета она была красиво, богато, но… несколько старомодно. Сейчас такое не носят. Вот Дориан был в том же наряде, что я видел его на приёме, а девушка словно пришла из прошлого. Я смотрел на неё, на рукава, на то, как уложены волосы под сеткой и… Ну да, конечно! Я вспомнил её! Узнал! Отложив кисть, я бросился к окну, где у меня были сложены рулоны бумаги для набросков. Большинство из них прежде были театральными афишами. Художнику любая бумажка в радость, всё пойдёт на пользу, а эта бумага довольно плотная, белая. За ней охотятся многие. Нужно знать, когда работники театра срывают старые, чтобы успеть разжиться ими. Судорожно покопавшись в рулонах, я нашёл её. Афишу примерно месячной давности. Вот оно. Постановка «Ромео и Джульетта». И Джульетта – это она и есть. А точнее… вот тут написано, молодая актриса Сибила Вэйн. Да, помню эту историю. Спектакль ещё идёт, но афиши уже сорвали. Потому что бедная девушка погибла. Я снова посмотрел на свою картину. Джульетта мертва, как ей и положено по канону. Но Ромео-Дориан стоит над ней не как влюблённый, готовый последовать за ней и принять яд. Нет. Он сам был ядом. Он сам был той силой, что… Он был Ромео, который погубил свою Джульетту и едва ли не доволен этим. С интересом смотрит на то, что совсем недавно ходило и дышало, а сейчас перестало жить. На его лице лишь злобный интерес. Наверное, я слишком долго простоял над своим творением, уложив картину на пол, рядом с афишей, схватившись за голову, и пытаясь понять, погрузившись в размышления. Я не услышал, как ко мне в мастерскую зашли. Хотя красть у меня тут особо нечего (если вы не художник, конечно), обычно, я всё же дверь запираю. Но видимо, в этот раз забыл. – Не помешаю? – услышал я голос Дориана Грея. Наверное, это теперь будет нашей традицией – начинать разговор, не здороваясь. Я кивнул. Что было делать. Я не успевал ни прикрыть как-то свои труды, ни убрать их. Дориан осторожно обошёл как холст, так и афишу, и встал рядом со мной, за моим плечом, разглядывая и то и другое. Я не видел его лица, но ощущал щекой его дыхание. И дыхание это показалось мне грустным. – У вас хорошо вышла мисс Вейн, – тихо сказал Дориан, и чуть отошёл от меня, обходя и холст, и кусок афиши. Остановился между головами обеих нарисованных девушек. Я мог ошибаться, но мне виделась на его лице не печаль, которую я ожидал, а досада. – Были на спектакле? Я чуть отступил, так чтобы встать точно напротив него. Да, точно. Как я успел это забыть! Я же и на спектакле побывал. Кто-то из клиентов расплатился билетом. На неплохое место, нужно сказать. Да, самое дальнее-высокое, балкон, но какая-нибудь колонна обзор не закрывала, видно было хорошо. – Был. Сейчас вспомнил. И девушка эта, мисс Вейн, справилась с Джульеттой хорошо. Она была такая живая и милая, что, уверен, весь зал молился, чтобы за Шекспира переписали финал. На сцене её самоубийства женская часть зала рыдала, а мужская еле сдерживалась. Всем было жаль такую молодую и влюблённую красавицу. Если я верно помню, ей пророчили блестящее будущее. – Да, она прекрасно изображала любовь, – голос Дориана по-прежнему был тих, и я не мог понять его интонаций. Но что эту девушку он знал не по афишам, а лично – сомнений не было. – Вы очень верно изобразили меня над ней, – он указал носком ботинка. – Да, это я её погубил. Я не удивился. И не испугался. Только посмотрел на него. – Видите ли, Бэзил, – Дориан поднял голову. – Когда мы наедине, могу я так вас называть? Разумеется, я кивнул, сожалея, что в моей мастерской нет самого завалящего стула, чтобы усадить моего гостя. – Кто из нас не влюблялся в актрис? Прекрасных, пьянящих, манящих. А уж в такую, как она? Как она играла любовь! Как он выдохнул это окончание «играла любовь!» – Я сам придумал, что она такая и есть, и не стал утруждать себя узнаванием её настоящей. Зачем? Я согласился, что незачем. – А потом, оказалось… Что она играла, как её научили. А сама никогда не знала любви. Не чувствовала. Но, благодаря мне, узнала… – И когда это случилось, не смогла больше это чувство играть… – я вспомнил, как на обрывке газеты, на которой как-то раз ел, была статья, где громили какую-то актрису, что блистала прежде, но совершенно потеряла всё очарование буквально в один момент. Очередной спектакль с треском провалился. Кусочек газеты был маловат, и это всё, что я тогда узнал. Дориан кивнул. – Она отравилась фуксином – театральным красителем, – Дориан осматривал мои склянки. Большинство составов тоже были смертельно ядовиты, если выпить. И терпимо ядовиты, если регулярно ими дышать. – Умерла, потому что я бросил её, стало скучно. А театральные подмостки были закрыты для неё. Условно… она бросила ради любви истинной призрачную… А любовь истинная бросила её. Мы помолчали. Я не знал, какой реакции от меня ждал Дориан. Сочувствия? Так он и сам его не испытывал! – Глупец я, что, придумав образ, сам же его и полюбил! – тут Дориан очень пристально посмотрел на меня. – Глупая она, что поставила всё на одно единственное чувство, позабыв про всё остальное, что может дать жизнь… А вот вы – вы умница, Бэзил! Я вытаращился на него. – Вы никогда не придумаете себе образ и не влюбитесь в него! Потому что вы видите людей насквозь! Кхм. Я промолчал. Дориан же ткнул носком в собственное изображение на холсте рядом с актрисой. – Вы видите весь порок на моём лице, хотя для всех прочих я – сладкий персик! Вы видите мои глаза без прикрас, и мои руки… – он методично обходил и осматривал так пугавшие меня наброски. – Поэтому я и обратился к вам! – он почти вскричал это, шагнув ко мне, прямо по холсту, но тут же осознал это и отступил назад. – Пишите! Пишите, Бэзил! Что видите, что чувствуете! Напишите портрет того Дориана, что не увидит никто, кроме вас, со всем его уродством и пороками! Покажите мне меня! Мою душу, что разъедает порок, если не разъел ещё совсем… – Зачем вам это? – очень тихо спросил я. А сам подумал, зачем это мне? – Хочу посмотреть, осталось ли во мне ещё хоть что-то… человеческое. Хоть что-то, за что меня можно любить. Ничего не бойтесь, Бэзил! Пишите то, что видит ваше сердце! А я… Он качнулся, будто падая, будто простреленный насквозь, и в моих руках оказалась пачка купюр. Мятых, но явно новеньких. Видимо, их только что привезли из банка и Дориан первым держал их в руках, но очень небрежно рассовал по карманам. – Это слишком много. Это… – Это на краски, кисти, холсты, что там ещё нужно для работы, – Дориан шагнул к дверям. – Чтобы вам писать не экономя и не стесняя себя. Столько, сколько нужно. А потом, за портрет, я заплачу отдельно. На этих словах он рассмеялся, а у меня от этого смеха дыбом встали волосы. – Не тороплю вас, но буду ждать! – сказал Дориан, и, наконец, вышел, а я остался один посреди своей мастерской с этой кучей денег.