Портрет души, портрет тела

Дориан – чудовище. Мысль эта с простотой и ясностью пришла ко мне в тот самый момент… Впрочем, если по порядку. Если по порядку, когда он оставил меня с пачкой купюр, я решил сходить за самой необходимой едой, чтобы потом вернуться в свою комнату и сразу же приступить к работе над портретом. Точнее, чтобы продолжить работу. Но… Но как-то само получилось, что в этот день всё было иначе. И я сам стал иным. За одно мгновенье. Из художника Бэзила, которого в жизни интересовали лишь две вещи, его живопись и его модели, да и то, только пока я их писал, я вдруг по какой-то совершенно неясной мне причине, стал Бэзилом, просто человеком. Человеком, который неторопливо разгладил и сложил все купюры, что дал мне Дориан, на том же верстаке (боже, это единственная деталь мебели в моей комнате, не считая подоконника!), положив сверху чистый загрунтованный холст, чтобы не испачкать деньги. Считать я их не стал. Кошелька у меня не водилось с тех пор, как последний украли, так что, я уложил купюры в карманы, как и Дориан, разве только с большей аккуратностью и заботой, и вышел на улицу. И… увидел её. Увидел день. Не как фон для картины, а просто, как место, как мир, в котором, я, оказывается, имею счастье жить. Я стоял и смотрел, как листва золотится на солнце, как её колышет ветерок, и впервые смотрел на это просто так, не думая, какие смешать на палитре краски, чтобы передать этот блеск, и как изобразить колыхание. Не знаю, что сделал со мной этот короткий визит Дориана, и его похвала, но они словно переключили внутри меня какой-то тумблер, их позиции «художник» в позицию «простой человек». Он сказал, что я никогда не придумаю образ, чтобы влюбиться в него, что я слишком умён для этого. Я рассмеялся. Несколько громче и фривольнее, чем полагалось. Несколько человек неодобрительно посмотрели в мою сторону, а две дамы, пожилая и юная, видимо, совершавшие моцион, даже перешли на другую сторону дороги, чтобы не проходить мимо моей двери. А я именно это сделал. Я влюбился в Дориана, ничего не зная о нём. Я влюбился в красивую картинку его очарования, точно также, как и его несчастная любовница. И точно также был обречён погибнуть. Быть убитым им. Я так ясно это увидел, так чётко понял… Что даже не испугался. Это был мой путь, моя судьба, что уже прочертила линию и даже подготовила антураж. Но… Но что-то пошло не так. Пойдёт не так. Иначе. Я… я нет, я не позволю этой придуманной любви убить меня. По крайней мере, не сразу. Я пожалел, что у меня нет зонтика, так хотелось взмахнуть им, как я часто видел, делают щеголи. А впрочем… Позабыв про еду, точнее, про магазин, где я всегда отоваривался, я двинулся дальше по улице, как впервые оглядывая её. Да для меня сегодня, и правда, это было, как впервые. Я просто шёл, просто дышал, просто смотрел на людей и мир вокруг, не думая об оставленных дома холстах и красках, и будто даже не чувствуя их зов. На минуту это напугало меня. Пронзило ужасом. Я что же, потерял вдохновение, потерял свою суть художника? Но страх этот также быстро прошёл. Также быстро и развеялся. Просто художника Бэзила Дориан уничтожит, едва получив от него портрет и более не нуждаясь в нём. А вот нового меня, кем бы я сейчас не стал, он станет уважать. Искать моего общества. Говорить со мной. Потому что никто больше во всём его окружении не поймёт Дориана так, как понял его я. Ни с кем больше он не сможет общаться вот как со мной – без маски. Он даже поцелует меня куда раньше, чем я закончу обещанный портрет… Но тут я забегаю вперёд. Я шёл куда-то не потому что мне нужно было быстренько что-то купить, но потому, что мне очень нравился сам факт прогулки. Что я живой, что я двигаюсь, что почти все встречные с удивлением смотрят на меня. Эх, жаль, что у меня нет шляпы, чтобы должным образом приветствовать их. Впрочем, это дело поправимое. Я остановился перед довольно неплохим магазином одежды. Обычно, такие пафосные места я не посещал. Да и покупать что-то, пока то, что на мне, не износится до дыр, считал лишним, но не сегодня. Сегодня я решительным шагом заявил о себе. Не только шагом, но и звоном колокольчика над дверью. В мою сторону повернулись все. Их можно было понять. Не часто в их приличный магазин захаживают подобные оборванцы. – Мне нужно полностью сменить гардероб, – обратился я ко всем вопрошающим взглядом сразу, и положил на ближайший ко мне угол стойки пачку банкнот. Понятия не имею, сколько там было, но профессионалы сразу оценили и толщину пачки, и номинал, и забегали вокруг меня, будто я был наследный принц. – Конечно, сэр! Разумеется, сэр, просим сюда, сэр! В магазине я оставил куда больше, чем положил в первый раз, но вышел оттуда в костюме, в котором не стыдно было бы прийти на тот приём, с длинным зонтиком, что повесил на предплечье, и даже в шляпе, которую тут же начал снимать в галантном жесте, приветствуя всех встречающихся мне дам. И впервые на моей памяти, они не отводили от меня глаза, прячась за кружевными зонтиками, а галантно кивали, а иные и приятно улыбались в ответ! Пару свёртков, размером с хороший дорожный чемодан, те же работники магазина обещали доставить прямо ко мне домой к шести вечера. Тогда я наивно полагал, что вернусь домой в это время, не зная ещё, что сегодня ночью вообще туда не вернусь. Впрочем, с покупками моими ничего не случилось. Их доставили позже, с поклонами и улыбками. Я оставил обслужившим меня ребятам неплохо так на чай, да и грузчикам потом отсыпал, так что все были довольны, никто не был в обиде. В ту же минуту, я решил зайти и поесть в кафе. Также, впервые в этой жизни. Не знаю… не могу объяснить, что творилось со мной, но мне безумно понравилось просто жить её. Просто идти, ловя на себе восхищённые взгляды, просто присесть за столик и сделать заказ. Боже, в этом кафе за один этот завтрак он же обед, с меня взяли столько, сколько я обычно тратил, закупаясь на неделю! Но я ничуть не чувствовал печали по этому поводу, и первый раз, опять же, не переводил все тратимые мной деньги на тюбики краски, холсты и кисти. Еще вчера я думал бы, что вот за эту чашку кофе я могу купить новую кисть, а сегодня я просто наслаждался горячим вкусным напитком, как и мои соседи по кафе. Они мило болтали в обществе друг друга, и никто из них не бежал скорее к мольберту… У них у всех было в жизни что-то ещё. Это деньги так на меня подействовали? Да нет, на весь гонорар от миссис Лопуш я купил красок и холстов, выделив самые крохи на крышу над головой и самый минимум еды и вещей, а тут… Это Дориан меня отравил? Всё, к чему он прикасается, пропитывается ядом его души? Он – монстр прожигающий жизнь. И… И я хотел узнать этого монстра лучше. Я хотел быть к нему так близко, как это только возможно. Я хотел бы пригласить его в подобное место вместе со мной. Хотя это и не его уровень. Закончив с едой, я опять же не поспешил домой, хотя больше мне на улице делать было нечего. Я решил отправиться домой к Дориану. Да, вот так. Но только сначала… Сначала, я зашёл домой, и собрал этакий «походный набор художника», с которым раньше выезжал на этюды. Вот только сегодня моим этюдом станет гостиная моего чудесного Дориана. Почему-то, я ни на минуту не подумал, что его может не быть дома, или, что меня просто не пустят. Или, для начала, что я знать не знаю, где он живёт. Последняя проблема, впрочем, была самой легко решаемой. Я подошёл к газетчику, пара фраз, пара купюр, и у меня был адрес. Разумеется, сам газетчик в том районе не бывал, но легко вспомнил, что несколько раз читал в своих же газетах о приёмах в доме Дориана Грея. Прошёл я туда также безо всяких сложностей. Да, мой костюм плохо сочетался с моей ношей, но каждому болвану было ясно, что я художник, и пишу, очевидно, не последних лиц в этом мире. Привратник, или кто там был этот цербер у дома Дориана, выслушал, кто я такой и что пришёл писать портрет, не велел мне катиться вон, как случилось бы, не вздумай я сменить гардероб и сытно поесть. Голодные глаза и бледный вид очень хорошо считываются такими людьми. Он послал кого-то, кого я не видел, доложить обо мне Дориану… И меня велели пустить. Доложили, что меня ждут. Хм. Меня проводили даже. И встретили. Сам Дориан вышел навстречу, и по его лицу, по его глазам, я понял, что он не пропустил моё преображение. – Бэзил, вас не узнать! – сказал он мне, когда мы остались одни, и за мной закрыли входную дверь. Сказал совсем иным тоном, нежели разговаривал со мной раньше. – Трачу ваш задаток, – улыбнулся я, и без приглашения, двинулся дальше, мимо него. – Нужно выбрать наиболее светлую комнату. – Вы будете писать меня здесь? Я даже не обернулся на его вопрос. Я изучал блеск той жизни, к которой привык этот человек. Смотрел и впитывал. Шёл дальше и дальше, минуя холл, заглянул в гостиную. Потом открыл дверь в спальню. До этого я не знал, что это она. Я обошёл все помещения в доме, двери в которые попадались мне на пути, нахально открывая их, будто открывая разные входы в душу Дориана. Я слышал его шаги позади, но он ни разу не окликнул меня, не остановил, не возмутился, как я смею. И я смело шёл дальше. Что мне понравилось, во всех комнатах, что я осмотрел, было чисто и приятно пахло. Да, кое-где что-то лежало небрежно, что-то даже валялось, но так это было место, где Дориан жил. Где он ходил, думал, принимал гостей. Этот дом был частью его самого, настоящего. Наконец, место было выбрано. Самая большая и светлая комната, с окнами на двух стенах. Я поставил мольберт и разложил краски и кисти. Обернулся к моему нанимателю. – Вы желаете портрет, стоя или сидя? – Хотелось бы стоя, но сколько часов придётся стоять? Я улыбнулся. – Вы можете сидеть, пока я буду писать лицо и плечи. А постоять придётся совсем недолго, пока я набросаю общую композицию фигуры. – Понятно. В этом не было необходимости, но он ко мне подошёл. Посмотрел очень близко на чистый холст, на разложенные краски, кисти и прочие мои инструменты. На палитру, что я уже взял в руки. В этом не было никакой нужды, но почему-то мы вот так стояли рядом, ощущая дыхание друг друга, и смотрели на пустоту, где вскоре возникнет моё величайшее творение, портрет моей единственной любви. Здесь, в доме Грея, преображённый деньгами Грея, я смогу изобразить его тело. Я сумею передать каждую чёрточку его так, что он будет казаться живым, и не только мне. Я изображу именно то, что видят все, божественно-прекрасную оболочку, и ужасные виденья его души не будут вылезать и вести мою кисть. Я буду работать весь день, до темноты. С перерывами, конечно, для себя и для модели. В эти перерывы мы будем есть и разговаривать друг с другом. Я больше узнаю о Дориане, а он – обо мне. А уже поздним вечером, когда солнце сядет, я устану писать, а он позировать, Дориан покажет мне место, где я мог бы почистить свои кисти и руки, мы будем сидеть в каком-то тайном закутке его дома, будто прячась от всех и каждого, за какими-то занавесками, Дориан будет касаться моих уже почти чистых рук, называя их волшебными, и… и мы будем всё ближе друг к другу. Очень долго мы не сможем решиться сделать последнее движение, ни один из нас. Вчера ещё от одних только мыслей об этом у меня не выдержало бы сердце, но сегодня я легко справлюсь с этим. Я буду смотреть на него, то на его глаза, то на его губы, и всё же он сделает это первым. Покажет, что мне это не показалось. Что я всё верно понял. Что он тоже желает меня не меньше, чем я – его. А когда он отстранится, после краткого, но обжигающего касания губ к губам, едва ли не напуганный тем, что сделал, уже я повторю его движение, но ярче, напористей, обхватив одной рукой его затылок, а другой оглаживая его лицо. Уже я буду вести, будто это я опытен в этих вещах, а не он, и будто у меня это не впервые. И ночью я никуда не уйду. Но это всё ещё только будет. Пусть и скоро. Пока же я только смотрел на него, выбирая за его спиной кресло, в которое хотел усадить. – Желаете переодеться для портрета? – спросил я. – Как-никак, этот образ останется в вечности. – Поможете подобрать? – спросил он.