Близнец любовника, или то, что Наполеону уж точно не понравилось бы

      Последние облака пара, заполонившие всю затемнённую комнату замка Беркхамстед, заставили наконец убедить рядом сидящего недовольного мужчину, что чай остыл. Он медленно преподнёс чашку к своим устам, пока глаза ядовито оглядывали сидящего рядом человека. Тот был в полном изобилии устремлённого взгляда Самодержца, и, лишённый иллюзий, чувствовал на себе кипящую на коже смертельную отраву. Но он держался, ибо верил, что перед ним тот самый Самодержец, который вновь покорил Австрию. Далеко не сердце того, кто ныне правит во французской Канаде и под своё крыло собирает индийские просторы.       — Мой Государь, простите за грубость… от беспокойного сердца осмелюсь спросить, в добром ли вы здравии? — не стерпел человек перед Франсуа.       — Всё в порядке, Лилиан, — придал своему голосу грубую тяготу Самодержец, что ещё хранил в памяти образ брата. — Загляделся, как на лилию. Забавный ведь каламбур?       — Хах, — нервно улыбнулся тот, оглядываясь на чуть вдалеке сидящих коллег. Они были зрителями его непростой участи, но не желали навлекать на себя недовольство «Франсиса».       Хорошо ведь для его брата то, что те не знакомы с ликом Франсуа – все шпионы давно сменились, а посреди их разговоров не было больше ранее знакомых фамилий. Британия от всех избавился… пощадил разве что одного.       — Даже если вы не дали солдату сбежать, всё равно должна была прийти весть от главного стражника в пункте моего нового заточения, — размышлял Франсуа. — Могли бы оттянуть новость о моём исчезновении на несколько часов, но вы предпочли их потерять.       — Тем не менее, Вы здесь, Мой Повелитель, — твёрдо глянул на того Лилиан. — Мы должны были принимать решения прямо на ходу, не замечая под собой ног. Уж лучше… пожертвовать самым ценным, чтобы уберечь вас от судьбы вашего брата.       — Ты сейчас будешь глаголить о моём брате? — разозлился тот, но, в отличие от настоящего пылкого характере Франсиса, сдержал при себе гнев в ответном твёрдом взгляде.       — Мой господин, смилуйтесь над нами, — осмелился высказаться стоящий чуть далее. — Вы бы пропали с наших глаз прямо как Франсуа, следа которого не хранит ни капля воздуха, ни один шёпот травы. Вы могли вовсе оказаться за проливом или быть затеряны в северных шотландских горах, где ни одна наша нога не сможет вступить. Поверьте нашему тяжкому опыту, в Англии вас намного легче было обнаружить, чем в любом другом регионе Королевства, а то и всей Империи.       — Достаточно, — не желал продолжать спор Франсуа. — Можете считать меня до боли милосердным, где я могу ценить каждую вашу жизнь. Уж поверьте и мне на слово: я видел много смертей, от бренной до резко оборванной, и давно утерял в коротком человеческом существовании всякий смысл. Но жизнь вашу я ценю за то, что она наполняет меня силой. Каждый ваш вдох говорит о том, что страна живёт, а её народ – огромен и силён, чтобы дальше идти в бой за свою жизнь. Сначала мы боролись за наше право, а теперь за заслуженную славу… И я не могу позволить, чтобы смерть заставила утерять веру в меня, в моё право на хождение по этой земле, в право сейчас дышать полной грудью и смотреть в глаза матерям, жёнам и детям, что ждут вас.       Тишина вновь окутала помещение, заставив выступившего человека вновь прикрыть себя в тени. Лилиану пришлось отвернуться, отказываясь возражать сказанному. Не может он перечь и быть смелее генерала, что имеет голос на поле боя. Перед Франсисом человек ниже по статусу не может так отважно себя вести, вызывая своей смелостью разве что оскорбление в сторону Самодержца. Даже если Лилиан — единственный паук, что объединяет все тончайшие нити французской разведки во всей Британии.       — Франсуа, услышав о вашей безрассудной самопожертве, предпочёл бы вовсе не выходить из плена, — продолжал Самодержец, сделав вновь глоток чая. — Я бы тоже не смог ему в лицо глядеть, зная, что я позволил этому случится, пускай мои руки были связаны.       Никто не желал продолжения спора, даже если знали, что могли бы сказать. Не осмелятся, ибо знают, что тот найдёт, где им ткнуть, причём не только пальцем.       — Хватит лирики, — звонко положил Франсуа чашку обратно на блюдечко. — Имеете ли вы представление, что нам делать дальше? Порты для меня закрыты, ибо их наверняка уже первыми обыскивают настолько, что чумную мышь умудряются достать.       — К сожалению, туман в дождливом Лондоне и то яснее, — ответил Лилиан, поправляя свои светлые волосы, что порой переливались седым блеском. — После вашего побега нам нужно держаться вместе, покаместь залезть на самое дно.       — Морское небось? — язвительно выдал Франсуа, подперев рукой подбородок. — Позабыли, в чьих владениях мы пытаемся затеряться?       Все посчитали это метко сказанным, вновь позволяя тишине окутать помещение и упасть ей прямо на им на головы.       — Но мысль весьма правильно звучит, — сказал Самодержец, расставляя ноги как можно шире для удобства. Прямо как в характере Франсиса. — Быть может, это из-за того, что я сам затерян в этом тумане, а солнце здесь увидишь не чаще чем снегопад в Каире… Но вот про гористую Шотландию я такое бы вряд ли осмелился сказать. Затеряться среди тех рельефов сам не отказался бы…       — Мой Государь, — обратился к Самодержцу человек, что был скрыт от него вдали за спиной, но сверкал идеей не хуже за рассвет за стенами замка. — За вами охотится чуть ли не вся наземная британская армия, ожидающая вас во всех портах архипелага. Наш ход был очень рискованным, и они это понимают, потому, смею предположить, думают, что мы затеяли вам побег. И здесь мы можем снова обхитрить врага: пойти на север и затаиться там, где слаб английский взор.       — Как бодр твой голос, юный Марго, — медленно обернулся на молодого Франсуа, свысока глядя на его всё ещё детскую смелость. — Предлагаешь мне затаиться подобно зверю в холодной берлоге и ждать, когда зима пройдёт?       Тот на мгновение застыл, пока в голове бессвязно заплетались между собой слова. Но Лилиан посмотрел на того с маленькой надеждой. Это придало юнцу сил.       — Не совсем… В ближайшие несколько дней в порт невозможно будет и шаг вперёд сделать, но в какой-то момент они ослабят своё присутствие. Тогда можно отвлечь их… тем, что несколько наших людей выдадут свой след, что ведёт в Шотландию. Они перенаправят туда часть своих сил, и мы сможем отыскать наименее защищённый порт.       — Марго, тебя вовсе не убедили слова нашего Повелителя? — пребывал в недоумении Лилиан. — Нас слишком мало, чтобы мы осмелились ещё раз кого-нибудь потерять!       — Мы отправим самых быстрых, что смогут скрыться среди шотландцев, — тому намного легче было объяснять суть плана Лилиану, нежели самой тени Франсиса. — Нам нужно выдать лишь то, что мы якобы пересекли границу с Шотландией, а дальше они могут разбежаться. Достаточно пройти чуть дальше границы, чтобы затеряться в небольших городках на пару недель. Пока англичане отвлекутся на их движение и не будут спускать взгляд с Севера, мы сможем спокойно выдохнуть. Думаю, что они перенаправят весомую часть солдат из Уэльса, где через пролив мы можем достать части Ирландии. Так как никто из нас до этого не засветися в Уэльсе, в Ирландии меньше всего нас ожидают увидеть с Нашим Повелителем.       Франсуа молчал, словно примеряя план на себя, как чужой и поношенный мундир: не для его плеч, не под его стиль, но подходящую для грязи, в которую решил окунуться с головой самоуверенный брат. В мальчишке, чей ум был свежее чем запах, царящий в любом дворцовом саду, тот видел отблеск характера своего брата. Но не стоит быть Франсисом, чтобы не увидеть в этом плане смысл, которого премного раз больше, чем в Библии.       — В твоих словах есть что-то, над чем стоит поразмышлять… хотя бы ради будущих учебников, — Франсуа откинулся в кресле и, скрестив пальцы перед лицом, задумчиво устремился в потолок. — План звучит слаще, прямо как лимонный пудинг. На языке чувствуется лёгкая кислинка, но десерта лучше на столе я не вижу.       Минимум неделю придётся Франсуа пробыть в образе своего брата, чувствуя всю «кислинку» заточения в тени от всего мира. Не отвык он от такой отшельной жизни, но теперь ему всё меньше видать солнца, обжигающего его лицо. Ситуация настолько накалилась, что даже зажжённая ночью свеча может дать наводку солдатам, что ночью и днём не будут спать, пока не отыщут исчезнувшего француза. Франсуа и не знает, от чего больше будет непокоя для британского гвардейца: та новость, что на территории Королевства, в самом его сердце появился сам Франсис, или же то, что их Повелитель не сдерживает ярость на всё живое вокруг от потери любовника?       А ведь в реальности, которую видит разве что Господь, на деле-то потерялся далеко не Франсуа, что знает здешние окрестности не хуже чем Лилиан. Из виду пропал непредсказуемый Франсис, что из-за своего надменного поведения не видит дальше своего носа, и сам далеко не привыкший к дворцовой скрытности. Он всегда в своих действиях был груб и громок как вылет ядра из пушки, возле которой любил подолгу стоять. Франсис не обладает той стойкостью, которая свойственна его вечно опрятному брату: возле него хоть пуля пролететь может, а он не дрогнет, а его взгляд будет по-прежнему полон холода. Франсуа полон грации, что позволяет ему чуть ли не сквозь толстые стены проходить, пока Франсис скорее поскользнётся с ровного места на ковре, разбудив глухой ночью половину столицы и соседнего графства. Каждое его действие готово чуть ли не кричать «Вот он, Франсис!», что придаёт ему шарм, но слишком яркий, чтобы спрятать его хоть под сотню плащей. Франсуа же научился прикрывать своё обличие даже среди столичной гущи. Именно благодаря этому таланту он, оказавшись в Британии, подался в шпионы. Да и сейчас он использует свои старые навыки, которые уж точно не устареют в ближайшем веке.       — Лилиан, ты начнёшь операцию в Шотландии. Марго, ты остаёшься здесь. Раскидай наблюдателей по округе. Мне нужны карты и списки всех переброшенных частей за последние три дня, мне нужная каждая деталь, которую ваш слух способен уловить. Покажите, на что вы способны, иначе… с горечью придётся признать, что Британия ныне непостижимый.       — Мы не подведём вас! — засиял Марго, сжав кулаки. — Мы как раз этим занимаемся, поэтому можем вскоре обсудить переброску наших коллег в Шотландию.       — Марго, ты не слышал, кому доверили это? — уточнил Лилиан. — Я этим займусь, у нас есть пара-тройка орлов.       — Пускай Марго побольше мечтает, пока это полезно, — сказал Франсуа, потянувшись к чашке. — Сейчас я не прочь вздремнуть.       Окружавшие люди, словно вороны над головой, молча последовали к приоткрытой двери. Последним выходил Марго, но того отозвал Франсуа, вводя юношу в недоумение с ноткой страха.       — Марго, подойти ко мне, — махнул рукой к себе Самодержец, на что тот невольно поспешил к нему с подкошенными ногами.       — Да, мой Повелитель? — чутка склонился над Марго.       — Марго… ты ведь умеешь хранить секреты? — Франсуа говорил до боли беззаботно, напрягая юношу всё сильнее, ибо такие слова не подходят под его твёрдый манер речи.       — Да, господин, — кивнул тот.       — Способен ли утаить это даже от ушей Лилиана? — наколял наступившую тишину Франсуа, в котором можно было услышать встревоженное биение сердца Марго.       — Господин… он во много опытнее меня, да к тому же что мне скрывать от него? — слова парня были чище облака, на мгновение закрывающего утреннее солнце.       — Могу ли я доверить тебе мои секреты, Марго? Верен ли ты мне иль же стал вассалом моего вассала?       — Господин… Порой вера в Бога несравнима с тем, какой долг чувствую перед Вами, ибо Вы мне видимы, да премного милосердны и мудрее… Я могу хранить Ваши секреты, даже от самого Господа.       — Чудно, Марго, — ухмыльнулся Самодержец, похлопав того по плечу – ещё одна выразительная черта брата, после которой у Франсуа иногда болели плечи. — Можешь идти.       Юнец вновь упал в недоумение, сию минуту ожидая некого секрета. Поняв, каков он на самом деле наивный, Марго пошёл к выходу, после чего ему стоит долго размышлять над своим детским поведением в столь опасной ситуации. Если бы Франсуа, как тот упоминал, с «милосердием» задумался о чувствах преданного ему гражданина, то не изменил бы своё строгое как колонны замка мнение, что Франсис куда небрежнее за всю французскую шпионскую сеть в Великобритании.       Из ранее услышанных разговор Франсуа понял истинную цель визита Империи: найти пропавшего брата прямо в сердце сильного врага, которого нельзя покорить в море и отыскать на суше. Вероятно, за последующую неделю Франсуа напишет красноречивые слова о выходке своего брата размером с энциклопедию, где будет подана вся характеристика Франсиса в алфавитном порядке. Это у него получится, если от количества ударов об свой больной лоб Франсуа не проломит собственный череп. Или чей-то ещё.       Но он не может полностью гневаться на Франсиса. Многим ведомо о том, насколько любовь ослепительной бывает: будь ты романтиком, что играет с теми нежными нотами не первый век, или же тем, кто крошит черепа на своём пути, когда в груди играет любовь — ты становишься ребёнком. Франсуа не может подобрать сейчас иного описания этому чувству, что позволяет что Франсису, что Британии быть настолько безумными — терять рассудок в угоду сердцу. Второй слишком одурманен чувствами, которые испытывает к кровному врагу, что мирно царствует в его ложе. Первый же, не взирая на гордыню и огромную славу, перекрывающую большое достояние Республики, наперекор судьбе брата желает освободить его. Это заслуживает огромное уважение, что прекрасно видно в образе Франсиса в глазах французских граждан. Это не фальшивый образ героя для сцены, чтобы срубить лишнюю монетку и минуту славы. Если бы Франсис делал всё напоказ, то не подвергал себя опасности, произошедшую в тишине ночи. Тогда бы никто не подумал, что мстительный гнев к Британии настолько его переполнит, что тот самовольно пойдёт его освобождать, надеясь лишь на свои силы. Безрассудный герой с большим сердцем и тяжёлым мечем — вот каков Французская Империя, что достиг своего: затерялся, скрылся ото всех глаз. Возможно, в том числе и Господь не способен заметить его.       В этом плане Франсис слишком дерзок, когда не даёт Франсуа и шанса на томный сон, в котором нуждаются уставшие глаза и раненые остриями веток руки и ноги. Франсуа, лежа на жёсткой кровати, провёл рукой по горячему лицу, смазывая внутреннюю ярость в утомлённую отстранённость от мира сего. Он знал, что брат вряд ли сидит сейчас где-то за столом и строчит великолепный план, что покорил бы Европу от Рима до Варшавы, но явно не сработает даже в самом ничтожном графстве Англии. Скорее всего, он по-прежнему действует импульсивно, где-то между корабельными доками и королевскими балконами, скрываясь в тени от орлиных глаз гвардейцев. Было бы славно хоть как-то разузнать о том, где он мог улизнуть с виду, и тревожащие мысли всё время вспоминали то поместье на северо-западе. Его новый дом, данный ему Британией для скрытного, но не менее роскошного образа жизни Самодержца. Один из шпионов небрежно кинул фразу о том, что они планировали разузнать как можно больше о тайном дворце, в котором засел некий «предатель». Чёткое описание Жюльена в глазах глупых юнцов, что не знают всей правды. Впрочем, как и Англия, у которого под носом крутятся уже целых два француза как две чумные крысы в итальянском порту XIV века.       — Вот надо было именно в этот чёртов момент появиться здесь, — недовольно буркнул Франсуа в подушку. — Если тебя примут за меня, будь добр, не позорь меня.

***

      — Ну, хоть не лично моя персона будет опозорена, — окинул взглядом собственное отражение в зеркале Франсис, надев на себя наконец-то удобные лосины по размеру, но терпя сжимающиеся одеяния брата. — Франсуа, я удивлён, что твоего корсета не нашёл ещё.       Придётся тому подолгу проводить беседы с воображаемым Франсуа, который через каждое слово готов задушить его, когда возле уха раздаётся противный скрежет слабых нитей фрака.       — Тебя точно голодом морят, — не мог полной грудью вздохнуть Империя, после чего решил, что ему нужно будет отыскать побольше разнообразных свободных рубашек, ибо только в них он не задохнётся. К сожалению, фраки в его присутствии покроются пылью.       Его ожидал разговор с капитаном гвардии, который должен был разузнать детали того, что произошло с Франсуа во время нападения. После нескольких минут дыхания Британии в его шею и сладостных речей в сторону любви, заточившую его сердце в тяжеленные кандалы, какой-то там гвардеец, что заслуживает поданный обесценивающий эпитет, не будет огромной тяготой для француза. Не имел бы его язык опыта в дипломатии, все заключённые перемирия не были бы такими роскошными для Империи.       — Разве я могу что-нибудь сказать, чтобы больше не запутать дело? Можете сказать, что со мной случилось в ту грозную темень, когда я возвращался? Что вам ведомо о тех людях?       — Похоже, что на Вас решили напасть ваши же граждане, — ответил капитан. — Французская разведка вышла на Ваш след.       — Ох, — опешил Франсис. Всё-таки достали его, несмотря на приказ не влезать в дело чести его семьи. — Прямо как десяток лет назад, не набрались нужного ума. Думали-то, что я вот так просто… способен глупо поверить в то, что отсюда есть выход. Мне ещё не хватало нарваться на гнев Британии, знаете ли.       — Они Вам о чём-то проболтались?       — Ещё чего, уж слишком лёгкое дело вы хотите. Я тогда думал, как освободиться, нежели сидеть и выслушать, что они нового мне расскажут. Последний писк моды в Париже? Или о том, что произошло вблизи Вены? Капитан, кроме невнятных возгласов и темноты я ничего не смогу столь детально вам описать, а вы явно устанет слушать то, как я расправлялся с неуклюжим всадником.       — Мы поняли вас, господин, — тяжело вздохнул гвардеец, понимая, что вряд ли станет полезен делу с такой информацией.       И всё. Для Франсиса это было подобно щелчку твёрдой раздавленной скорлупы ореха под каблуком сапога. Скорее он даже не вспомнит об этом разговоре через пару часов… Его волнуют вещи более острее, в десятки раз горче за жменю молотого перца в один заход. Вечером его желает навестить Британия, и британца трудновато назвать орешком — скорее непробиваемым тупым дубом, который всем столбом прищемит Франсиса к земле. Весьма больновато.       Проводить весь день с этой ужасной мыслью в голове было невыносимее за двухчасовой бой вблизи Фридланда. Сейчас-то рядом нет Маршала Виктора, который мог в критический момент засиять подобно ангелу и уберечь Франсиса от кошмара наяву. Здесь победы не будет, пускай на суше Империя непобедим. Теперь об этом превосходстве не хочется часто упоминать, когда его пояс больно сжимают ткани штанов. Ощущение, что Франсуа их на самой талии носил.       Ни одна книга не была способна отвлечь Самодержца, где каждая строка вновь была способна вернуть его на утренний разговор с Британией. «Словно лис, он кружил вокруг, не касаясь прямо, но уже оставляя следы когтей на горле» — это была последняя строчка, после которой Франсис со звучным хлопком закрыл книгу и кинул на стол, пока пальцы свободной руки чуть ли не выкололи господину глаза. Он вспомнил, как Британия впился ему в шею. Недавний ужин готов был вырваться из него более болезненным путём, но рвотные позывы были вовремя подавлены. Хоть что-то у него в силах подавить, кроме как неверного тика, выражаемого в постоянном постукивании туфлями о паркет. Это вскоре переросло в долгие хождения вокруг комнаты, пока голова пыталась придумать выход из театральной роли любовника Великобритании. Он заранее был в известии, что поиск брата будет одним из самых трудных его войн против Британии, но теперь он понимает свой главный промах: он должен играть по правилам Франсуа, где весь его талант растирается в пыль под старой тумбой. Ни сила воли, ни острый язык ему не помогут — всё это он должен скрывать, делая из себя другого человека. И вся проблема в том, что этот человек, которого он знал целый век, за пару горсток лет поменялся до неузнаваемости. Не таким он знал Франсуа: того, кто с отвращением произносил имя Британии и невольно закатывая глаза, чтобы аж зрачок спрятался за веком. В его памяти остался не тот Франсуа, что жаждет прикосновение чёрствых губ Британии, что мякнут на собственных устах, и вместо коры дуба он чувствует переливание нежного мёда. Франсис от таких мыслей скоро все губы в кровь искусает.       Самого удивляет, что за весь день он мало уделил внимание тому, что делать дальше. Не в плане того, как пережить вечер, убегая всё время от навязчивого Королевства, возомнившего себя всеисцеляющим лекарем. После нападения на настоящего Франсуа капитан гвардии скорее весь состав в качестве сопровождение пошлёт в следующий раз, из-за чего шансы на побег ничтожно малы. Не будет удивительно, что эту затею поддержит и Британия заодно. Если же и думать над побегом, то необходимо изучить каждую щель этого дворца, по которому успел немного прогуляться.       А вот Франсуа… По мнению Франсиса, здесь больше плюсов, чем минусов, ибо он один — Франсуа явно рассказали о всех планах брата, за которые тот получит прикладом ружья по всем своим конечностям. Но есть другая сторона этой побитой медали: тот находится на шаг ближе к свободе, к которой, конечно, его отношение не совсем ясно. Империя не сомневается в одарённой хитрости брата, что может пойти по дороге Франсиса и притворится его персоной, что уж точно за последний десяток лет не изменился. И даже если тот не скрыл свой истинный облик, то есть маленькая надежда на то, что Франсуа спасёт своего брата от настоящей беды… Если до момента откровенности Британии перед Франсисом узнает, в какую именно беду его угораздило попасться. Ради этого можно Империи в качестве благодарности дать тому избить его за выходку. По крайней мере и у Франсиса будет возможность высказать своё всем необходимое мнение о новом образе жизни Франсуа и его взглядах на выборе партнёра.       — Боже, партнёр, — скривился в лице француз, облокотившись о проём двери, что ведёт в сад. Солнце понемногу заходит. Приближается вечер.       — Господин! — послышался голос Жюльена позади, на которого резко глянул Франсис. — Пришёл посыльный от Его Святейшего Величества. Хотят знать о вашем состоянии.       — Эх, Жюльен, — вздохнул Самодержец, вновь повернувшись к картине природы впереди. — Паршивое.       — На это Его Святейшее Величество уж точно поспешит к Вам, — сказал с усмешкой Жюльен, встав рядом с ошарашенным Империей. — Это ведь правда, господин.       — Знаю, — твёрдо произнёс тот, скрестив руки. — Я… не хочу, чтобы он таким меня подолгу терпел. От самого себя тошно уже…       — Тогда что мне передать? Иль стоит что-то придумать?       — Эх… — без всякой надежде в голосе выдал Франсис… пока в голову не пришла колкая идея, заставив глаза удивлённо раскрыться. В них сияла пришедшая в голову мысль. — Знаешь… скажи, что я здоров, но уточни, что силы уже покидают меня, и к его приезду я вновь отдамся Морфею. Пусть лучше займётся делами… неспокойные времена нынче, чтобы вот так глупо всё бросать ради моего сонного храпа.       — Господин, что Вы так о себе говорите? Поверьте, что вы тише чем сами небеса над нашими головами.       — Не подлизывайся, — щурил глаза Франсис, но не скрывал довольную ухмылку. — Передай как можно скорее, чтобы гонец успел до того, как Британия начнёт пудрить свои щёки.       — Как прикажете, — поклонился Жюльен.       «— Итак, одно дело сделано… Пора бы узнать, кто у нас в лицо наблюдатель во дворце, — раздумывал Франсис перед тем, как скрыться в одних из коридоров».