Близнец любовника, или то, что Наполеону уж точно не понравилось бы

      Британия гнался на своём коне быстрее, чем делал то же самое в любую другую пройденную войну. От него отставали собственные солдаты, что еле как щадили своих коней, что явно завидовали сильной выдержке белёсого жеребца Самодержца. Десяток гвардейцев преследовали своего владыку, не давая нежданным нападникам и шанса. Скрылись они давно, оставив после себя немало следов, но которые ни в коем случае не дадут хоть каплю подсказки на то, куда мог запропаститься Франсуа, и где должен был скрыться Франсис.       Прибыл Великобритания во дворец, когда ливень давно прошёл, а конь его требовал очистить копыта от оставшейся грязи, которую сметал на своём молниеносном пути. Никто не ждал прихода Самодержца, но повезло Жюльену, что увидел его в окне перед погашением света по всему дворцу. Поспешил он вниз, как раз встретившись с вошедшим Британией, что был страшнее прошедших тёмных туч.       — Your Holy Majesty, — поклонился кровный француз, не успев дойти до Самодержца, что во много быстрее приближался к лестнице, с которой только что спустился камердинер. — His Excellency rests in his chambers, beset by heavy dreams, yet Morpheus has seen fit to grant him a measure of peace.       — Are you certain it was France himself who stood before you, pure in the divine blood that courses through his line? — громкие ноты сомнения были в голосе британца, за которым по лестнице поспешил слуга.       — Without the slightest doubt, Your Most Holy Majesty. None could assume the true François’s guise save, perhaps, his very own brother.       — Continue believing your own words, and mayhap I shall find something of worth in them.       Слова Британии заставили Жюльена засомневаться в том, что тот видел перед своими глазами, но спихнул растерянность от манеры речи Самодержца.       Оказавшись около дверей в покои, где Франсису удалось ненароком уснуть, Великобритания на огромный страх Жюльена вошёл и закрыл за собой дверь. Лёгкое беспокойство камердинера объяснимо тем, что Франции стоит отдохнуть после случившегося, нежели терпеть параноидальные проверки Британии. Но пойти против того, кто пошёл на встречу Республике и оставил Жюльена в живых, тот не может, и покорно ожидает его за дверьми.       Франсис превосходно играл свою роль Франсуа даже во сне, самого не осознавая, как сильно его выручили отросшие волосы до длинны локонов брата. В небольшой тьме, где близкая луна всё ещё освещает комнату благодаря открытому балкону, несущий последождливую свежесть под нос спящему, его лицо выглядит куда мягче. Лунные лучи сглаживают его белёсую кожу, пока на оробелом лице царит настоящий непокой. Он принёс во дворец маленькую хмурую тучку. Всё тело было укутанным в несколько одеял и накрыто пледом, но рука была подана вперёд из-под тяжёлой теплоты. Направлена прямо в сторону кинжала, о котором британец знал.       — Ох, Франц… — вздохнул Великобритания, которому боль причинял хмурый вид спящего француза. — Спишь как убитый, словно я тебя лишился этой ночью… Столь обманчив ты кажешься сегодня, но делаешь это неряшливо, не скрывая дерзости в мою сторону.       Британия уверен, что француз крепко спит, но почему-то позволяет рассуждать вслух, словно где-то во сне его слова прозвучат подобно ангельскому пению.       — И это я в тебе ценю… Изящен ты как всегда, что не должно удивлять меня, но каждый этот раз я думаю, что схожу с ума. Не может абсурд быть реален, но ты способен хоть Господа на землю спустить, чтобы не дать моим векам от скуки сомкнуться.       Не закончив второй круг вокруг самого себя, Британия резко обернулся на Франсуа. Прозвучал шаг вперёд. Голос стал тише.       — И умудряешься ты сохранять на лице своём красоту двух начал. Кому знать, об какую грязь оно падало ради свободы сегодня, но прикоснусь я к нему ещё раз, чтобы ослепить себя красотой фарфора твоих ланит, живописно разрисованных румяным цветом.       Рука самовольно тянулась в сторону спящего, подчиняя своим желаниям всё тело, что подалось вперёд. Пальцем он затронул спадавший на румяную щеку локон, чтобы почувствовать костяшкой пальца настоящий пожар.       — Не видел раннее, как милость может красить борьба, что уж говорить о том, чтобы прикоснуться к тебе во время такого вихря. Мелкая кислинка смешивается со сладостью, которую я чувствую на твоих устах… и выходит превосходный вкус, мой Франсуа.       Британия не отставал от спящего, но не желал подолгу задерживаться, чтобы не обжечься об француза. Он убедился, что пред ним лежит его любовь. Он одарит её слабым, но глубоко нежным поцелуем обожаемый лоб, проведя рукой по сладко пахнущим волосам. После этого Британия неспеша покинет покои, ибо он чувствует, что ходит по тоненькой волосинке от того, чтобы разбудить Франсуа. Уже за дверью Великобритания прикажет Жюльену подготовить ему покои, чтобы встретить утро вместе с Францией.       А вот в покоях раздастся еле уловимый шум покрывал, который можно уловить тому, кто прислонит ухо к самой замочной скважине. Одарённый поцелуем француз резко присядет, словно его сон был прерван неожиданным кошмарным криком в собственной голове. Но это не так: Франсис всё это время не спал, успев уловить каждое слово Британии. Каждое слово.       — Whose François?! — опешил Империя, чьим лёгким не хватало воздуха, хотя комната была заполнена свежестью. — Are you mad, Britannia?       Кошмар продолжался.       Франсис сидел в постели, как подстреленный олень: глаза расширены, дыхание прерывисто, сердце будто стучит сразу в груди и в висках. Некогда храбрая грудь в страхе поднималась и опадала быстро, словно из него хочет вырваться настоящий Франсис, что не готов чувствовать себя в шкуре Франсуа. Его локон всё ещё касался щеки — тот самый, к которому минуту назад прикоснулась чужая рука. Украшенная камнями рукоять кинжала, будто нарочно, сияла в полутьме, дразня его взгляд, но рука Франсиса не двигалась. Он цепенел.       — Non… non… ça… c’est un rêve… un rêve… — дрожал Империя, едва слышно, заикаясь на собственном языке, будто язык отказывался подчиняться сознанию. — Mon frère… toi… toi?!       Он провёл рукой по лбу, как будто хотел стереть остатки наваждения, но обжигающий след грешного поцелуя был живым, тёплым и страшно настоящим. Всё ещё пахло Британией. Той пряной смесью воска, влаги и благородного шёлка, что отличала королей, выросших среди соли и ветров. Он был присущ и Франсису, не исключая и Франсуа, но в каждом благовонии была своя нота.       — Il t’aimait… — Франсис не мог поверить в это. — Il t’aimait!       Империя выдохнул почти со злостью, хотя глаза оставались больше обиженными, чем гневными. Перед ним всплывал образ брата, того упрямого и резкого, который всю жизнь игрался чувствами как принцесса куклами, одевая их в наилучшие наряды и ради забавы круша фарфор вдребезги. Франсуа всегда был сердцеедом, хоть никогда не давал кому-либо надежды на высшие чувства, которые чужды природе Самодержца. Тот пошёл против природы, видя в этом азартную игру, в которой выиграл доверие всей французской нации.       Но Британия… Неужели и он поверил в эту лесть?       — Et toi, François… tu le savais?! — почти выкрикнул он, сжимая край покрывала с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он не знал, слышит ли его кто-то, но страх быть услышанным был меньше, чем страх осознать, что всё это – правда.       Франсис не знал, что больнее: что брат прятал любовь к Британии… или что Британия, этот враг, этот холодный, надменный островной лев, на самом деле пришёл к нему сегодня с открытым сердцем, полным печали и нежности. И, вероятно, делал это не один раз.       — Он… он правда любил тебя… он думал, что я — ты!..       Франсис не мог удержать дрожь. Ему было холодно от жара, что сильнее раздражал пожирающее его сердце пламя в груди. Британия видел перед собой не Франсиса, а Франсуа. Он так ослеплён, что спутал двух братьев, ибо в жизни не видел Империю. Он кланялся его волосам. Говорил в темноту, надеясь, что его услышат за гранью снов. Шептал, как влюблённый юноша под окном. Но не для Франсиса. Для… того, кого Империя считал пленённым как преступника. Всё иначе: Франсуа пленён сердцем Британии.       — Mon Dieu… François… что ты натворил?.. — откинулся француз на подушку, уставший, опустошённый, с горящими глазами, и шепнул, не зная, к кому обращается: — Скажи мне, что это неправда, гнусная дурь с непревзойдённой игрой театра… Молю тебя, скажи!..

***

      — Mon Seigneur, — коснулась рука плеча Франсиса, которую тот в тот же час почувствовал. Она мгновенно пробудила француза, что, раскрыв глаза, резко, подобно резкому удару плавников хищной рыбы, отскочил от напуганного камердинера. — Je m'excuse, monseigneur, je voulais juste m'assurer que vous étiez en bonne santé.       — Julien!.. — глубоко дышал Самодержец, чьи кошмарные отрывки сна стали мыльными, но с очевидной примесью британского знамени. Но перед камердинером нужно сохранять образ. Франсис крайне рад, что возымел прекрасную привычку пробуждаться со свежим разумом, ибо этот абсурд тревожнее внезапной утренней атаки американцев в битве при Трентоне. — Cela m'est arrivé cette nuit, je ne tolérerai pas ce genre de… comportement. Je ne me fais pas enlever à chaque fois.       — A votre guise, — виновато поклонился Жюльен.       — Je vais bien, tu peux y aller, — сказал Империя, удобно усевшись на постели.       — Monseigneur, je dois vous déranger avec la nouvelle, — на Жюльена упал недовольный взгляд, но Франсис будет пытаться ухватиться за каждую крупинку информации о том, что на деле вытворяет Франсуа. — His Holy Majesty, en apprenant la nouvelle de votre enlèvement, s'est immédiatement précipitée à toute vitesse ici et a souhaité rester jusqu'au matin, jusqu'à ce que vous ouvriez les yeux. Il veut vous voir, et même la flotte française de la côte sud ne peut l'en empêcher.       Тело оцепенело, а в место проклятого поцелуя словно влетела смертоносная пуля. Франсис не узнает самого себя в сей момент приговора, где ему во много раз приятнее оказаться возле гильотины, нежели дать волю Британии войти сюда. Когда Франсис вовсе не Франсуа, но является его зеркалом, от которого британец не желает и стёклыша оставить. И если тот не заметит дивной разницы, то протянет без всякого стыда и совести свои руки, развяжет свой растлённый язык и в присутствии самого Бога расскажет обо всём, что говорит ему обезумевшее сердце. Не может это быть подвластно здравой голове.       — Non, — раздался сам голос объятой страхом души Франсиса, отползающего в бок, подальше от спокойствия Жюльена. — Il... ne devrait pas me voir comme ça. Je veux être seule.       — Mon Seigneur, suis-je capable de contrecarrer Sa Sainte Majesté ? Je ne fais que vous transmettre le message en tant qu'humble Hermès, mais je ne suis pas capable de mentir.       — Dites-moi que je suis tourmenté par la fièvre, que je ne laisse aucun espace libre pour respirer, qu'une fièvre contagieuse m'a affligé. Tout ce que tu voudras, Julien!       — Monseigneur, vous savez qu'il allumera un feu plus grand que le vôtre pour avoir menti. Britannia se jettera dans le feu pour vous en sortir, et Julien ne l'arrêtera pas avec une excuse stupide. Mes paroles ne sont que des avertissements.       — Oh, Julien! — угрюмо произнёс Франсис, глухо ударив по плотному пледу. — Pourquoi es-tu toujours de son côté?       — N'utilise pas ce langage. Je ne serai jamais fidèle qu'à toi, mais je n'ai pas d'autre choix.       В покоях теперь реально стало тяжело дышать, но только для Франсиса. Он словно пребывает в кандалах в этой постели, к которой вновь подойдёт Великобритания. А, может, делал подобное и не раз. И Бог свидетель тому, как в те моменты вёл себя Франсуа. И Британия.       Франсис ударил себя по лицу, удивив Жюльена, что лишь на секунду отвернулся, как тут его господин вновь совершает странные действия. И ведь камердинер, что каждый день видит Франсуа, поверил в игру Империи. Но тот не берёт фальшивые надежды, что Британия сам поверит в его ложь. Влюблённый человек помнит каждую складку на теле дьявольски любимого человека, распознает чужое звёздное сияние в глазах. Глаза братьев одинаковы, словно две пары ночного покрова, с до боли одинаковыми звёздами. Форма лица не изменилась за целый век, слеплены одной рукой и теми же лёгкими движениями Господа. Кожа их нежнее лепестка лилии, которую с гордостью носят они около своего сердца. Она мягче пуха, белее снега с небес, ярче сердца Солнцехода, и чувствительнее сотен девичьих сердец.       Не пожалел эту ангельскую плоть Франсис, когда с диким румянцем на щеках и побитыми костяшками рук, что держали меч и ружьё, он нёсся прямо в пучину войны. Его от смерти защищал сам Бог, потому он поддавался риску ради веселья, которого не постигнет ни одна пьяная душа человека. В этом он отличался от брата, что любил быть зрителем, что не заморает руки в крови и не поднимет ни один тяжёлый ящик. Ружьё брата в его руках будет казаться тягостнее поводьев, что крепятся к дикому коню. Не приучен Франсуа к делу, тяжелее подписи Самодержца на очередном указе. Умён тот в том, что не даётся под силу Франсису. Не в тот мир попал Империя, чтобы хоть один его талант нашёл здесь место. Играть нужно по правилам Франсуа.       — Donnez-moi un conseil, Julien, — поднял на того взгляд француз. — Il n'est pas fréquent que je demande votre aide en tant que pauvre homme se tenant sur le seuil du palais d'un noble comte. Mais je ne peux même pas sentir le lit sous mon corps. Est-ce que… dans un tel état, je peux me présenter devant Britannia ? L'orgueil fait rage dans ma poitrine, et je ne peux chuchoter mon malaise à personne d'autre qu'à vous.       — Monseigneur, toute demande que vous faites est ma loi, — присел на ложе Жюльен и готов был слушать Франсиса.       — Mes pensées sont complètement embrouillées, et faire confiance à ma propre volonté est quelque chose que je redoute à ce stade. Je veux que Britannia… croie que je vais bien. Je veux qu'il me voie comme il me voit toujours et qu'il reparte réconforté. J'ai besoin de savoir, Julien, comment il m'attend? Comment dois-je lui parler? Regarder? Respirer? Je ne sais pas comment être moi-même quand il ne me regarde pas moi, mais lui. Dites-moi ce que je dois faire quand il m'embrasse la main? Que dois-je dire quand il me dit qu'il m'aime? Comment soutenir son regard sans perdre mon âme?       Жюльен внимательно слушал его, после каждого вопроса кивая в знак понимания.       — Dites-moi, qu'espère-t-il en entrant dans ces chambres? Combien de mots m'apporte-t-il, combien en laisse-t-il sur mes lèvres? Dis-moi franchement : lui ai-je permis plus que des regards et des mots? Je dois savoir. Je ne peux pas me tromper. Un seul faux geste… et il saura tout.       — Pfouu, Monseigneur… — обескураживающе произнёс камердинер, слабо почесав свой висок. — Je ne sais pas si vous lui avez permis d'en faire plus. Je n'ai fait que boutonner ton col et je savais que ses lèvres étaient un peu gonflées à force de te regarder.       Для Франсиса этого было достаточно, чтобы вновь вернуться в тот ночной момент, где около него кружил Британия. Но нужно через силу слушать дальше, понимая, что всё сказанное Жюльеном — ещё приличное, нежели то, что на деле происходит в этих покоях. На этом ложе.       — Tu as toujours joué avec lui comme un violoniste aux cordes tendues. Il s'attend à ce que vous soyez facile. Souriante, paresseuse, détendue - comme si le monde entier avait été créé juste pour le plaisir que vous vous permettez de partager avec lui. Il entre ici en sachant que vous lui mettrez votre épaule à nu plus vite que votre âme, mais qu'il cherchera toujours les deux.       Империя поправил рюши рубашки около свободного воротника, дотянув края до самой шеи, но вскоре они невольно спустились обратно.       — Vous le regardez comme s'il était votre thé du soir, qui vous brûle doucement la gorge. Parfois, vous vous taisez pour qu'il vous compose un compliment. Parfois, vous embrassez sa tempe, non pas parce que vous êtes amoureuse, mais parce que cela vous fait plaisir qu'il soit amoureux.       Британия разве что обжигает Франсиса буквально, прямо как ведьму на костре. При всём глубочайшем уважении к легендарной персоне Жанны д'Арк, но мужчина хочет уже убежать с поля боя. Впервые причём. Даже австрийцы не вгоняли его в такой ужас месяцами назад. Да что там австрийцы — якобинцы не внушали в него больший ужас, чем описания Жюльена.       — Et… il espère que vous lui direz: «Reste un peu plus longtemps, tu m'as manqué». Mais le plus souvent, il entendи «Vous partez déjà?» – et dans ces mots, son paradis. Il quitte votre chambre le cœur plein d'une douce douleur.       «C'est un véritable enfer pour moi, — хмурился в лице Французская Империя, но оставил комментарии лишь для самого себя».       — Mais une chose est sûre: il n'est pas prêt à vous voir malheureux, sinon il restera longtemps à votre chevet, jusqu'à ce qu'un sourire vous éclaire. Ne soyez pas pâle, et si vous ne pouvez pas parler de votre malheur à Sa Sainte Majesté, souriez-lui gentiment. Il n'est pas si piquant qu'il soit comme une abeille pendant des heures devant sa fleur luxuriante préférée. Faites-vous plaisir un peu, puis… rappelez-lui les obligations de l'État. Je vois que d'autres autocrates viennent à Londres bientôt, et il devra s'absenter.       Как только Жюльен, наконец, что-то дельное предложил, сообразив своей хитрой наслушанной головушкой, Франсис словно расцвёл. Несомненно, вызвать на лице довольную ухмылку позволили скачущие нервы по всему телу, что могли сподвигнуть руку странно дёрнуться и случайно кому-то зарядить пощёчину. Однако Империя держался.       — Oh, éloquent Julien, je n'oserai jamais douter des merveilleux services que vous m'avez rendus, — похвалил того Самодержец, вызывая и на Жюльене улыбку. — Vous pouvez l'appeler.       — Comme vous l'ordonnez, mon Seigneur.       Жюльен встал и, на радость господина, неспеша вышел из покоев, и его шаги не будут отличительны от беззаботности улитки во дворцовом саду. У Франсиса есть минутка на то, чтобы подготовиться. Он даже не сомневается в том, что с приходом Великобритании в эту комнату его уверенность вся рухнет как мост в Дунае, но улыбка на лице сохранится. Страх должен танцевать в глазах, но является в приподнятых губах, что такие же, как и у брата его: бледные цветом, но живее за всё в этом мире, горячее за пламя в камине.       Были б на рубахе настоящие нити, что еле прикрывают грудь, то Франсис завязал их так, чтобы дышать не мог. На запястья начинают давить тугие нитки рукавов, где ладони спрятаны под пышными манжетами. Затылку становится ещё жарче, особенно когда тому приходиться держать волосы свободными, не заплетая в излюбленный простой пучок — тогда точно Империей выйдет, а не Франсуа, где каждый локон — новая складка помпезной юбки. Тело аккуратно пристаёт к задней части ложе, где спина уютно лежит на подушке, а затылок встречается с дубовым древом. Руки смирно сложены на животе, будто на них Франсис нацепил кандалы.       За дверьми слышаться шаги. Мизинец одной руки нервно скукоживается, но вмиг равняется со всеми пальцами. Франсис еле держит себя, ибо с каждым разом запалённая нить достигает своего конца, которого тот хочет избегать. Перепрыгнув через балкон, он может убежать по тому же пути, как сюда и проник, но за ним уже на подходе.       Дверь открывается и появляется Британия. Честно, никогда Французская Империя не встречался с ним воочию, зная его образ с портретов и словесных описаний. И жаль, что первая их встреча проходит не за столом, где некогда высокомерный британец с поражением подписывает мир, что вновь знаменует о триумфе Франции над ним и всей Европой. Она проходит в условиях, где Франсис — не Франсис, вынужденный притворяться братом, которому лестны его касания, что до безумия сводят его под ласковую песнь Великобритании об его красоте и покорности британскому величию. В условиях позора, ощутимый шкурой своего брата.       Британия так же высок, как и собственное грешного тщеславие, которому Империя хотел смеяться в лицо, но сейчас держит улыбку. Она расширяется, когда грудь заполоняет страх, что вызывает больший стыд, нежели деяния Франсуа. Но не может он перечить одному: Королевство очень высок. Здешние двери делали не только ради величественности и красоты интерьера, но и для практичных целей, иначе тому пришлось бы склонять каждый раз голову. Кроносу скорее подобен, нежели Зевсу.       Лицо было грубым, сильно отличающимся от нежности французской семьи, где она была прелестным шармом и правой рукой дипломатии. Скулы сразу же падают под взор, пока на французе уловишь его щёки двух цветов — у британца они острее, прямо как его меч, что сопровождает его образ на портретах. Его губы сжаты, словно их вовсе нет, но выдаёт их притемневший оттенок — у француза они чуть пухлее: стоит лишь приподнять скромно уголки губ, как тут на лице появится завораживающая улыбка, что разогреет обледеневшее сердце. При Британии хочется вжаться в самого себя, если сейчас особой краски его образу не придаёт тот факт, что он имеет совсем другие планы на Франсуа.       Это видно по его глазам. Такие же тёмно-синие, будто бы создатель наделил его такими же очами вместе с французами, но нет. Это был другой крой. Не небеса были под его тяжёлыми веками — скорее ночной океан, освещаемый теми же звёздами, что имеются у Франсуа. Только при виде возлюбленного эти глаза наполняются светом, не превращаясь в темень, что, наоборот, присуща глазам Англии. И то, та кромешная тьма заимеет звёзды, когда на глаза попадётся желанный силуэт возлюбленного — Шотландии. То же самое и с Британией: он видит Франсуа, чьи огоньки в глазах засияли в бескрайних водах британца. Но где он эти звёзды нашёл, когда перед ним далеко не Франсуа? Это вводит Франсиса в ступор, хоть позволяет на секунду отвлечься от надоедливого страха.       Глаза были единственным местом, где Великобритания оказался мягок. Они всё выдавали. Рушилась устоявшаяся картина Самодержца, что словно из огня сотворён, что обрёл твёрдую форму, пред которым железу стыдно металом назваться. Франсис видел саму гордыню Господа, которой выпала плохая карта — оказаться сыном Англии, наследником его амбиций и непостижимых разуму стремлений. Всё ангельское бесстрастие исчезало, когда француз заглянул тому в глаза, не заметив того, как тот скромно улыбнулся.       Их глаза встретились друг с другом и не смогли развязаться. Во Франсисе горел страх, который прикрывали поднятые веки от улыбки, заставляющая неметь уставшие щёки. В Британии же была радость. Невинная, искренняя и опасная радость, которой и пугался француз. Не было этой генеральской спесью, когда глаза хищно бегают по новому трофею. Великобритания смотрел на него свысока, но взглядом где-то гулял снизу, встречаясь лицом с коленями Франсуа. Приближаясь к французу, он казался всё больше, словно давно заполучил весь золотой Индостан: чёрный фрак наверняка бы уместил в себя чью-то целую семью, ибо Британия, как видно, не был особым ценителем облегающих тканей. Премного величественнее он выглядит в мундире, в котором только и видел того Франсис, нежели в каждодневном фраке. Под ним была еле видная рубашка, что и так была прикрыта жабо и толстыми лацканами фрака. И только глаз опустится вниз, чтобы увидеть панталоны, в которых «Величество» хоть позабавит глаз, но нет — на том были брюки, в которых без всяких дурных шуток поместятся оставшиеся великие богатства его колониальной империи.       То, что Британия с каждым годом становиться всё больше, закрывая французу само солнце, слишком напрягает. Однако это крайнее, что волнует Франсиса сейчас. В этом огромном плевке Господа прямо ему в лицо кроется такая же огромная… любовь.       — Франц… — имя было сыграно на быстрой игре клавиш роскошного рояля, на котором мастерски играет Франсуа. Правда, вместо клавиш — каждая чувствительная нить, что ведёт к сердцу Великобритании.       Франсис освободил одну руку из заточения, преподнеся её прямо Британии. Сделал он это самовольно. Скорее свыкнуться с настигающей реальностью надобно, и лучшая защита для него — нападение первым.       И Британия поведётся на это, обхватив его пальцы своими. Своя рука становится совсем уж крошечной в руке британца, удавшегося в низкий поклон ради поцелуя. Снова эта пуля, что разразит каждую извилину в руке Франсиса, что еле сдерживается от резкой пощёчины и вырывающегося смеха из глотки. Если в Империи, как говорят его враги, засел сам Дьявол, то он сам поскорее желает покинуть эти покои, где адский котёл ему отдыхом покажется.       Держась за руку француза, Королевство присел на ложе, придвинувшись к тому ближе. Не хватает одной руки, чтобы угомонить свои непокорные уста, нуждающиеся в ласке. Губы Франсиса почувствовали это, будто бы на ушко прошептали ему то, что надоумило ненасытного британца. Британия двинулся вперёд, но тот в ответ на один шаг сделал все двенадцать. В надежде на поцелуй, Великобритания был заключён в объятия, когда локоны волос щекочут макушку его уха, а запах… что удивительно, слишком слаб, чтобы достаться его желобка. Он принимает жест Франсуа, прижимая его тело к своему и утыкаясь носом в шею. В этот момент Франсис может выпустить из себя весь ужас, раскрываясь перед ликом того, что имеет возможность увидеть его в столь срамном положении. Этому должен быть хоть один свидетель, чтобы положить надежды на хоть чьё-то вмешательство в столь омерзительное безобразие.       Хочется ещё раз принять ванну, всячески натирая место, где Британия пытался уловить желанный запах лаванды — аромат его любимого. Но его не было. Пахло свежестью, но не той, которую ждал Королевство. Франсуа… безвкусным стал.       — Совсем утратил прежний аромат свой… — прошептал британец, не двинув после скорби своей и кончиком пальцев, что смирно лежат стрункой на талии француза.       Просидели они так ещё мгновение, под чей конец Франсис тяжело выдохнул свой страх. Ложь это — он затаился в груди, где в припадках бьётся его сердце на все четыре стороны сего света.       — Но сердце… — рука Британии скользила по крепкому телу, что обманчивой бархатостью и нежностью казалось знакомо отощалым. Ладонь блуждала, пока не прислонилось к груди, на место сердца, чьё биение ударяется о пальцы Королевства. — Что с тобой, моя необоримая страсть? Откуда страх?       «— Какая проницательность, — дёрнулся глаз у Империи, принявшего прежнюю улыбку перед тем, как встретиться с Великобританией лицом к лицу».       Рука француза держала дистанцию, опираясь о грудь, напоминающая древний могучий дуб. Это не сфальшивишь плотной тканью мундира, чьим взмахом можно ненароком птицу в полёте убить. Британия был открыт перед Франсуа… а пытаться восхититься этим пытался Франсис. Нет, не сможет, если того потребует дипломатия иль от этого зависит исход новой войны. Богу будет нескончаемо клясться, что не способен на это.       — Я… — Империя решил шептать, чтобы не выдать в голосе своём дерзость, которую Франсуа ни за что не выразит своему обожаемому. — Очень рад оказаться здесь. Дома.       Франсис не может смотреть на Великобританию. Он скрывал своё лицо как мог, чтобы тот лишний раз не вглядывался. Кто знает, насколько сильно изменился в обличии своём Республика, когда вся его жизнь — пример, как земля сменилась на воздух, а воздух — на землю, перевернув всё вверх ногами.       — Не думал… что когда-то так восценю то, что мог потерять из-за… глупости, о которой даже шут не догадается…       — Это моя вина, — перебил того Британия, подняв руку с груди и приложив к горячей щеке. Он подтолкнул француза вверх, чтобы тот не бежал от него. Хочет рассмотреть всё, что осталось на его лице. — Я должен был позаботиться о твоей безопасности. Впредь такого ни за что не повторится.       На это Империя хмыкнул, опустив взгляд вниз. Голова поднята, но взор не подвластен британцу.       — В глазах ты вмиг возмужал, — гладил того щеку Великобритания. — Ты давно не юн, хоть краса по-прежнему очаровательна, как эфемерный яд, которым я упиваюсь каждую встречу с тобой. Несмотря на твёрдость в твоём светлом лике, спрятанные очи твои говорят об ином.       «— Как же я ненавижу проницательность, — теперь слегка дрогнула бровь у Империи, что на момент одарил того взглядом».       — Пожалуйста, отложим сию ночь на потом, — попросил Франсис и аккуратно положил голову на широкое плечо Британии. — Крепкий я духом, но сейчас тело пожирает жар. Боюсь, что прикоснусь… устами… и обреку тебя на мучения в постели. Нельзя тебе сейчас хворать…       — Кидаешь мне вызов? — а вот этот смешок Империи аж никак не по нраву.       — Не в этот час, Британия… Брит?.. — перебирал Франсис.       — М? — тот посчитал это за обращение.       — А… Эх, всего лишь хотел сказать вновь о том, что рад тебя видеть, — не умеет Франсис вдаваться в романтику, когда ему подсунули слишком специфического партнёра. — Ты пришёл и мне… стало хорошо. Я не хотел и глазком взглянуть на окружающий мир… разве что кроме как на тебя. Хоть и осторожно… но смотрю, и на душе становится легче.       — Я рад это слышать, — Британия запустил свою руку, подобно грубой клешне какого-нибудь ракообразного, в волосы Империи. Чутьё француза говорит, что тот ему явно череп проломит голыми пальцами, если хоть капля сомнения будет насчёт образа Франсуа. — Жюльен сказал, что ты был слаб этим утром. Мне не нравится видеть тебя в таком состоянии.       — Ой, Жюльен, — закатил глаза француз. — Лучше послушай меня. Ты слышишь моё сердце, но для тебя это словно отголоски…       Франсис не создан для романтики. Он не может подобрать и метафоры.       — Но что мне сделать, чтобы натянуть иллюзию на глаза? — неожиданно обратился Британия. — Моя лилия была чуть ли не сорвана с корнями, ещё омякнута кошмарным ливнем, и сейчас не способна и слово подобрать… Как мне поверить завялой лилии, что она здорова? Не требует чрезмерного ухода моими руками? Не могу доверить тебя другим, ибо уже допустил ошибку.       Франсису уж точно не нужен уход руками Великобритании.       — Увявшая лилия… — задумчиво прикусил губу француз. — Хах, я ради тебя так стараюсь, а ты, как всегда, рушишь всю романтику. Но вам это свойственно, и я привык…       — Ох, Франц, я всё рушу? — британец посчитал это за издёвку, которая, наоборот, веселит его. Намного лучше за меланхолию, что исходит от Франсуа.       — Моё тело мучает хворь, а ты вот так со мной, когда я трачу на это все силы! И всё ради тебя, о, прекрасная жестокость!       А вот этот оксюморон самому Франсису понравился.       Британия переходит к действиям, когда толкает француза вперёд, но тот направляется в бок, падая вместе с окутавшим его британцем на постель. Королевство тихо смеётся, явно желая одарить его не одной сотней поцелуев, чтобы опровергнуть слова о британской чёрствости. А теперь Империи не до смеха.       — Нет-нет, оскорбил ты меня! Не желаю! Не желаю! — дразнился Франсис, рукой закрывая тому путь к своему лицу, несмотря на сильные рывки в свою сторону.       — Франц, не могу я с бременем сердцееда дальше жить, — не прекращал смеяться тот, подобно тяжёлым звуку клавиш готичного орга́на. — Смилуйся надо мной, о, прекрасная жестокость!       А вот передразнивание французу не по вкусу.       — Боюсь, что недуг мой заразен, а тебе… ещё с братом моим разбираться. Разве хочешь в поганом виде предстать перед другими? Боюсь представить, что тебя пугает во мне, а тут самовольно передам тяготу…       Возле француза решил упасть британец, для которого слова любимого аж никак не могли найти гармонию с их баловством.       — Ибо буду корить себя веками за то, чего мог избежать… — перешёл на привычный шёпот Империя и, приложив огромные усилия, нежно провёл рукой по щеке Британии. — Разве я способен?.. После того, как ты озарил мой день? Лишь один твой вид заменит десятки чашек целебных трав, которые мне несёт лекарь… И впервые хочу докорить брату своему, что лишает меня твоей благотворной компании.       — Разве позволяешь ты своему брату встать поперёк между нашим таинством? — Королевство сделал ответный жест, убирая свисающий локон с щеки француза. — Быть может, связано это с тем, что заставило мою лилию увять?       — А она у тебя всё ещё увявшая… — тяжело вздохнул тот, прикрыв глаза. — Тебе уже обо всём сказали?       — Многое, — тот заметно напрягся, что было на радость Франсису, что еле как взял контроль над театром. — Ты стал пленником своих же соотечественников.       Тот пропустил смысл слов мимо ушей, чтобы брови продолжали лежать в прежней позе: слегка приподнятыми, будто бы его глазам нужен шире кругозор, чтобы уловить всего Британию. Не нужно, чтобы они далеко за лоб полезли.       — Мне тяжело об этом… говорить, — запнулся француз, прикрыв паузу тихим кашлем. — Мне бы развеять туман, что настиг меня в тот миг и не покидал аж до встречи с тобой.       Франсис теперь показательно кашлянул, напоминая о простуде. Но Великобритании было по боку вся эта игра. Он действительно готов пожертвовать своим покоем, чтобы прикоснуться к Франсуа. Полное безумие.       — Когда будешь готов, обратись к капитану стражи, — сказал тот и решил приподняться, не отворачивая взгляд с неряшливо лежащего француза.       Франсис не желал в лишний раз что-либо говорить, перейдя на обвораживающий язык тела. Достаточно одного касания руки, что еле дотянулась до свободной ладони Британии, чтобы тот вновь смягчился в лице. В глазах явились звёзды, что порой являются в диких искрах зажжённой нити пушки. Этот взрыв намного тише, но причиняет не меньше боли, чем разрывной снаряд, способный снести целую колонну солдат. Франсис даёт тому ложную надежду на то, что Франсуа не хочет, чтобы его покидали сейчас. И в то же время он даёт ему волю уйти, не крепко хватаясь за его тело и плача прямо в шею о том, чтобы британец не уходил. Выбор без выбора. Франсис хочет одного, но вынужден неуклюже играть того, кто хочет другого.       Его рука была поднята и вновь притянута к тонким губам Королевства, что сделал свой выбор.       — Я приеду вечером, когда к ужину не успеешь притронуться, — сказал он, не отпуская руки француза. — И согрею тебя.       Лежащий расплылся в улыбке. За ней стояла нескончаемая французская брань, но хоть в этот раз Франсису удалось сыграть убедительную иллюзию радости. Скоро от переизбытка сил он заплачет как трёхлетнее дитя.       — Клянись, что придёшь, — сквозь зубы прошептал француз.       — Хоть склонюсь пред тобой, давая клятву, — забавно ухмыльнулся Великобритания.       «— Франсуа… увижу тебя вживую, дам другую клятву: скручу тебя как тряпку, не лишив и капли».