па́дай на руки мне

...я буду твоим

завершением дня

силой

в моменты бессилия

      Антон возвращается домой поздно, хотя, в его случае, поздно – понятие всегда относительное. А вот то, что он сейчас выебан и высушен этим рабочим днём – вполне себе абсолютное. Ноги не слушаются, тело ноет, в висках пульсирует боль, а единственное оставшееся в живых желание звучит как "поскорее бы принять горизонтальное положение и вырубиться на хрен до утра". Но это, конечно, в идеале. А в реале, в два часа ночи он только ещё заходит на цыпочках в квартиру, внимательно вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Тишина стоит гробовая, свет везде выключен, никто не бежит его встречать – значит, Арсений уже спит. Это и не удивительно, он же не сумасшедший. Точнее, сумасшедший, конечно, но только не в плане режима – тут у него всё строго.       Ключи кладутся на полочку – аккуратно и максимально бесшумно, вся одежда стягивается одним движением и огромным комком летит в корзину – как-нибудь сама постирается, а секундное колебание - идти в ванную мыть руки или сразу завалиться в кровать – быстро сменяется мысленно-ленивым "похуй" и шлёпающими шагами в сторону спальни.       Антон ныряет под одеяло и пристраивается с краю, стараясь не потревожить чужой сон – знает, что Арсений спит чутко. А ещё знает, что хоть его внутренняя батарейка и высажена в ноль, уснуть сейчас у него вряд ли получится – так всегда происходит, когда он весь день двигается на кофеине, адреналине и наигранном позитиве.       А сегодня было особенно тяжело. Настолько, что палец до сих пор ковыряет болезненную заусеньку, глаз дёргается, а поток бесконечных тревожных мыслей разрывает переполненную голову – съёмки, дедлайны, выступления, гости, диалоги, реклама, не забыть, записать, напомнить, съездить, купить, оплатить... Бляяять. Будильник стоит на шесть тридцать и мозг начинает судорожно считать, сколько ему осталось спать, если Антон всё же умудрится уснуть вот прямо здесь и сейчас. Ответ приходит неутешительный – катастрофически мало. Он с силой надавливает пальцами на белкИ и шумно вздыхает, мысленно проклиная себя за доброту и безотказность – всё же стоит научиться говорить нет, иначе в таком адском темпе можно окончательно ёбнуться. Или он уже?       Голова на соседней подушке слегка дёргается и поворачивается на бок.       – Шаст, о чём ты так громко думаешь? – хрипит сонный голос.       – Блин, прости, не хотел будить тебя, – виновато шепчет Антон, а Арсений тем временем подползает ближе, обдавая всё ещё прохладную кожу своим горячим дыханием. Не дав опомниться и объясниться, он тут же по-хозяйски закидывает ножку сверху, впечатывая в матрас так хорошо потяжелевшее тело. Талию рукой своей обвивает, льнёт все ближе и ближе, устраиваясь поудобнее, носом в шею утыкается, линии кончиком чертит от скулы до уха и обратно – его обычное приветствие, ничего удивительного.       – Ты такой напряжённый весь... День был тяжёлый?       И откуда только знает всё?       Антон кивает. Хочется пожаловаться, рассказать так много всего, разделить на двоих то, что одному уже никак не вывезти – что Стас заманал окончательно, что мотор в Тахо стучать стал нехорошо, что Савине подарок надо не забыть заказать, что мозг плавится от информации люто, что выжат до последней капли, как старая тряпичная кукла. Но он молчит. В горле ком, язык свинцовый, неповоротливый и слова все в рассыпную куда-то, как назло – не собрать при всем желании.       А Арсений будто и без них всё понимает. Он губами сухими по плечу водит, дорожку из поцелуев рисует и говорит тихонько, как бы между прочим:       – Могу помочь.       Помочь?       Антон не успевает сообразить, как чужая рука откидывает одеяло, и проворные пальцы тут же начинают скользить по коже, лаская тугое, словно сжатая пружина, измученное тело. Двигаются медленно, бережно, едва касаясь поверхности – вверх-вниз, вверх-вниз. Так неуловимо и плавно, так чувственно и тонко, словно невесомые пёрышки, которые оставляют за собой лёгкую дрожь и тепло. И всё, что хочется Антону прямо сейчас – довериться этим рукам, раствориться в их касаниях и провалиться в ощущение уюта с головой, спрятавшись в нём от невыносимой суеты внешнего мира.       А вообще, он был уверен, что Арсений отреагирует иначе на своё внезапное пробуждение – как минимум ворчанием и лекцией о сбитых биоритмах, что совершенно в его стиле. Но сегодня что-то пошло не так. Или напротив – очень даже так, и сейчас его руки натурально исцеляют Антона, двигаясь божественно и медитативно, заземляя и расслабляя. И Антону, конечно, абсолютно всегда приятны все эти арсовы прикосновения, но сейчас, в полумраке их спальни, под нужной тяжестью чужого веса, на контрасте с бешеным съёмочным днём, они кажутся просто чем-то посланным свыше, не иначе. Настолько невероятным, будто и не эти пальцы касаются его каждый день, не они игриво забираются под футболку, не они ласково гладят пушистые волосы на загривке, не они настойчиво сжимают бедро в Тахо по дороге домой...        Антона только и хватает на то, чтобы прикрыть глаза и мысленно умолять Арса не останавливаться, подставляясь и придвигаясь ближе.       Ему хорошо.       Так преступно хорошо, что тело тут же откликается на гипнотические прикосновения, которые с каждой секундой всё больше и больше засасывают в себя. А напряжение и тревога, так прочно сковавшие его, медленно сбавляют хватку, сваливая куда-то на задний план, и всё лишнее, что ещё недавно казалось таким важным, тихонько стирается из головы, будто ластиком, оставляя после себя чистый белый след.       Антон обмякает окончательно, откидывается назад и тихонько постанывает – на большее просто не осталось сил.       – Вот так, мой хороший, ты дома, выдыхай, вот так, – приговаривает Арсений на ушко, продолжая успокаивающе поглаживать. Пальцы чертят узоры, бегают, щекочут, волнуют. Подушечки сканируют кожу, точно зная, где будет приятно, и пуская волны удовольствия от макушки до пят – одну за одной, одну за одной. И Антон вмиг осознает, что весь этот грёбаный сумасшедший день он мечтал как раз об этом, чтобы вот так, как сейчас – дом, кровать, тишина, пальцы эти длинные и...       – Аррссс... – он прерывисто выдыхает, задрав вверх подбородок – неугомонные руки добрались до низа живота, и тело тут же окутала мелкая дрожь, словно по нему пустили разряд тока. Арсений ловит реакцию и улыбается, зарывшись в волосы лицом – хитрец. Его касания из нежных и чувственных становятся настойчивыми и уверенными. Пальцы начинают ощутимо давить, скользя по бокам, бёдрам, ягодицам. Проходят по ткани трусов, игриво забираются под тугую резинку, чуть отодвигая её и слегка царапая ногтями кожу – чувствительно, но не больно. Арсений явно недвусмысленно даёт понять, чего добивается – дышать начинает глубоко, губами касаться мокро, жаться тесно, не давая возможности развернуться.       – Я даже руки не помыл, – лениво признаётся Антон.       – Они тебе не понадобятся.       – И я пиздецки устал, так что...       – Я всё сделаю сам, не парься, – нетерпеливо обрывает Арсений, а тело под его руками, как примагниченное, само подаётся навстречу – больше неосознанно, чем как-то иначе. Оно так предательски сладко выгибается и горит от ярких прикосновений, что прерывать сейчас всё это действо было бы глупо. И сопротивление в таких случаях всегда бесполезно – уж Антон-то знает. Да и какое тут к чёрту сопротивление, когда проступившие мокрые пятнышки на ткани говорят о его желании громче любых слов.       – Сегодня игра в одни ворота, ты же понимаешь? – снова пробует объяснить он – вдруг до Арса ещё не дошло, но в ответ получает лишь раздражённое цоканье и лёгкий кусь за мочку:       – Шаст, завали хлебало, будь добр.       Антон завалил, конечно же, позволив Арсению хозяйничать дальше. Ему эти руки сейчас – позарез, совершенно точно, до крайности. Как долгожданный спасательный круг, когда сил держаться на воде уже не осталось. Они передышку ему дают столь необходимую, опорой выступают несгибаемой — знают, как надо, чтобы полегчало. И Антону легчает. Медленно, но верно.       А Арсений не медлит – сегодня уж точно не до долгих прелюдий, сегодня дрочка запланирована исключительно в терапевтических целях. Он пальцами ныряет под резинку трусов, обхватывая в кольцо давно заинтересованный член, и начинает ритмично двигать по нему вверх-вниз-вверх-вниз, оглаживая подушечкой большого мокрую от предэякулянта головку.       Антон шипит и морщится – естественной смазки ощутимо не хватает. И в другой раз он бы прервал процесс и отправил Арсения за лубрикантом или попросил хотя бы облизнуть ладошку, но сейчас так лень всё это мутить, что на сухость становится катастрофически похуй – не хочется тратить силы, которых итак нет, на лишние мысли, манипуляции, действия. Он прикрывает глаза и сосредотачивается на пальцах, которые так правильно сжимают его плоть, что одного этого жеста вполне достаточно, чтобы кончить прямо здесь и сейчас. А ещё на рваных поцелуях, что мурашки пускают по коже; на обнажённом теле, что так хорошо жмётся к нему сзади; на приятной истоме, что горячей волной разливается внизу живота; на дыхании сбивчиво-жарком, что распаляет всё сильнее, сильнее и сильнее...       Антон бёдрами подмахивает в такт, дышит тяжело, часто. Чувствует, как кожу на шее прикусывают настойчиво, как фрикции внизу становятся более активными, быстрыми, а касания – жадными, тяжёлыми, липкими.       Арсений поцелуями осыпает щедро, грудью прижимается всё крепче и крепче, шепчет что-то там на ушко важное, но Антон его уже не слышит – в голове гул, как от роя пчёл. Он тазом дёргает резко, губу закусывает сильно, жмурится до красных точек, готовый вот-вот, прямо сейчас, уже. Арсений чувствует это и, не прерывая процесса, резко ныряет под одеяло, обхватывая губами член. Антон, не успев удивиться, на автомате впивается пальцами в спутанные волосы, выгибается в спине и громко хрипит, изливаясь в горячее узкое горло.       Арсений выползает наружу – раскрасневшийся и довольный, как не знаю что – и плюхается рядом на чужую подушку, облизывая языком и без того влажные губы.       – Лучше в рот, чем на чистое постельное, – отвечает он на немой вопрос.       – Кто бы сомневался, – хмыкает Антон, распластавшись звёздочкой и пытаясь восстановить сбитое напрочь дыхание.       Арсений глазками своими хитрыми стреляет, явно удовлетворённый проделанной работой, а Антон смотрит на него из-под полуприкрытых век и чувствует, как каждая клеточка его организма превратилась в желешку – усталость трансформировалась в глубокое расслабление, а вместо крови по венам течёт гармония и спокойствие. Ему так хорошо, что словами не описать. В теле – легко, в голове – пусто. В яйцах, кстати, тоже. Благодать. Он растекся лужицей, словно льдинка, что наконец-то оттаяла в умелых нужных руках, и причина всего этого необъяснимого волшебства лежит сейчас рядом и сопит ему в ухо, как единственная константа в этом бешеном непостоянном мире. Как таблетка обезбола, которая избавила его от мучений. Только у Арсения, в отличие от лекарств, нет серьёзных побочных действий, разве что одно – привыкание, но это сейчас меньше всего смущает Антона. Он готов вот так вот пАдать в арсовы руки хоть каждый день, снова и снова. Потому что знает главное, нерушимое и фундаментальное – его совершенно точно поймают. Всегда.       И Антон не дурак. Он прекрасно понимает, что вся эта разрядка хоть и приятна до ужаса, но совершенно точно не решает навалившихся проблем и уж тем более годами копившейся хронической усталости, которая, похоже, уже никогда не рассасётся и останется с ним до конца его дней. И всё же осознание, что их дом – это уже давно не просто адрес, а самое настоящее состояние души – падает сверху тёплым пуховым одеялком, мягко укутывает и невесомо баюкает, позволяя отключиться от лишнего шума в голове хотя бы на время.       – Ну так что, тебе легче? – Арсений прерывает молчание первым, сладко потягиваясь и широко зевая.       – Легче, – благодарно отвечает Антон и, глядя на него, тоже зевает, смаргивая проступившую влагу.       – Тогда спать?       – Ага, – и оставшиеся силы Антон тратить на то, чтобы развернуться, обхватить руками Арсения и одним движением подмять его под себя, облепив с головы до ног конечностями – так-то лучше. А тот, не успев среагировать, только ойкает от неожиданности и возмущённо фырчит ёжиком в кожу, пытаясь вырваться и увернуться от свалившихся на него поцелуев.       В теплых объятиях сон накрывает обоих моментально – глубокий, крепкий и такой необходимый.       Впервые за долгое время Антон не просыпается до самого будильника. конец