Where the ashes settle

--- Иногда, чтобы начать жить, нужно полностью сгореть. --- Лето в этом городе всегда наступало резко. Словно кто-то просто щёлкал выключателем: вчера ещё майский ветер срывал с крыш пыль, а сегодня асфальт начинал плавиться под ногами. В последние дни учебы всё вокруг будто замирало в предвкушении чего-то — длинных дней, тёплых ночей, свободы и, возможно, начала чего-то нового. Никто из них ещё не знал, что этим летом всё действительно начнётся. Только не так, как они надеялись. Кай стоял в школьном дворе, прислонившись к колонне у выхода. Свет пробивался сквозь листву и рисовал неровные тени у него под ногами. Он был тихим, замкнутым, но не отстранённым. Просто уставшим. От людей, от школы, от вечного притворства. Его глаза не искали никого, но стоило рядом пройти Бомгю, как он на секунду задержал дыхание. Бомгю был другим — открытым, ярким, солнечным. Иногда это раздражало. Иногда — спасало. ---- Кай проснулся от холода. Не от холода тела — от холода внутри. Будто кто-то вычистил его изнутри до дна, оставив только гулкую пустоту и ощущение, что он больше не принадлежит себе. Белый потолок. Ровные плитки. Мигающая лампа. Тихое гудение вентиляции. Он сразу понял, что находится в больнице. Не потому что всё было стерильно, не потому что слышал капельницу — просто... это был единственный возможный итог. Он не помнил, как сюда попал. Всё оборвалось где-то между ночью и поломкой. Не было крика, не было сцены. Было только усталое решение. Помнил, как шёл по улице босиком. Помнил запах мокрого асфальта и горячую боль в ступнях. Помнил, как его пальцы тряслись, когда он подписывал бумаги на приём. Помнил, как медсестра спросила: — Родителей предупреждать будем? Он покачал головой. Ему было плевать, поверят ли ему, подумают ли, что он лжёт. Его мать всё равно не брала трубку. Уже месяц. С тех пор Кай не говорил. --- Он лежал на спине, глаза открыты. Считал секунды. Молчал. Утро пришло, когда он уже не мог сказать, спал ли вообще. Было странное чувство: как будто стал лёгким, почти невесомым. Как будто его больше не удерживала земля. Дверь открылась тихо. Он не повернул головы. — Доброе утро, — сказал незнакомый мужской голос. Медленно, не спеша. Как будто говоривший не хотел тревожить. — Я доктор Пак Сонхун. С сегодняшнего дня я буду вести ваше лечение. Кай всё так же смотрел в потолок. Молчал. Сонхун не настаивал. Он подошёл ближе, взглянул на капельницу, затем на показатели на мониторе. — Вес критически низкий. Дефицит жидкости. Мышечная атрофия. У вас сильное истощение. Пауза. И чуть тише: — В глазах — признаки сенсорного шока. Вы, вероятно, давно не спали. Больше двух суток? Кай кивнул. Почти незаметно. — Хорошо, — спокойно отозвался врач. — Мы начнём с самого простого. Никаких разговоров, если не хотите. Еда — по капельнице, пока не сможете самостоятельно. Будем восстанавливать базовые функции. Дальше — видно будет. Он говорил без нажима. Сухо, но не жестоко. Как хирург, который знает, каково это — резать по живому, но делает это, чтобы спасти. Кай впервые за всё время перевёл взгляд на него. Свет из окна падал на лицо врача — молодое, с острыми и идеальными чертами лица, но до жути уставшее. Чёрные волосы собраны на затылке, в уголке губ — тонкая линия напряжения. И в глазах Сонхуна… не было жалости. Только сосредоточенность. Это понравилось. Пак поймал его взгляд. — Тебя как звать? — …Хюнин Кай. — Ладно, Кай. Я приду вечером. Пожалуйста, попробуй немного поспать. --- Он не спал. Он лежал, чувствуя, как боль от простого дыхания ползёт под рёбра. Он думал: если исчезнуть полностью, сможет ли кто-то это заметить? Не "узнать", а заметить? За окном лаяла собака. Потом всё стихло. Сонхун вернулся вечером. Принёс с собой тетрадь и ручку. — Если не хочешь говорить — пиши. Всё, что приходит в голову. Кай взял тетрадь. Полистал. Бумага пахла пылью. Он медленно написал на первой странице: > "Я не знаю, зачем я здесь. Но, кажется, если бы я остался дома, я бы умер." < Он закрыл тетрадь. И выдохнул.