Ghost Love

Вокруг царила плотная, удушающая темнота, прерываемая лишь внезапными резкими вспышками неоновых огней, выхватывавшими из мрака призрачные силуэты. Басы музыки били по грудной клетке, отбивая бешеный ритм в венах, заглушая голоса и мысли, превращая весь мир в один гигантский пульсирующий организм. Воздух был тяжёлым, пропитанным едким запахом дешёвого алкоголя, пота и застоявшегося табачного дыма, который въедался в лёгкие и одежду. Намджун, не отрываясь, смотрел в пустоту. Бокал с ромом в его руке казался слишком лёгким, почти невесомым, хотя он и не помнил, сколько раз уже подносил его к губам. Его взгляд был расфокусирован и устремлён сквозь толпу танцующих людей, сквозь смех и крики, в какую-то собственную глубокую бездну. Он пришёл сюда, чтобы заглушить внутреннюю боль, чтобы это место поглотило его мысли, но даже здесь, в этом омуте порока, он не находил покоя. Душа ныла от какого-то неотвязного, необъяснимого беспокойства. И вдруг сквозь пелену алкоголя и усталости его взгляд, казалось, зацепился за что-то. Среди мелькающих силуэтов, ярких пятен и теней на периферии зрения мелькнуло что-то едва уловимое, знакомое. Намджун резко моргнул, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и на долю секунды потерял его из виду. Сердце сжалось от тревожного предчувствия. Нет, ему не показалось. Его взгляд снова наткнулся на него, на этот раз чётче. В одном из тёмных углов, куда почти не попадал свет, но где яркий луч прожектора иногда выхватывал фигуры, танцевал Чимин. Кожаные брюки, облегающие его стройные ноги, и футболка, что нисколько не скрывала его талию. Это было так неожиданно, так поразительно, что Намджун почувствовал, как мир вокруг него замер. Музыка, шум — всё слилось в нечто неразличимое. Весь мир сузился до одной-единственной фигуры. Что такое светлое существо, как Чимин, делало в этом грязном, пропитанном пороком месте? Бар, который Намджун посещал время от времени, был известен своей мрачной репутацией, своим дном, куда спускались те, кто искал забвения или быстрых и грязных удовольствий. А Чимин... Он был воплощением чистоты, даже несмотря на то, что его мир был разрушен. Пять лет. Пять долгих лет прошло с момента их последней разрушительной ссоры, которая разорвала их связь. Они были сводными братьями по отцу, связанными лишь причудливой прихотью судьбы. Чимин, незаконнорожденный, всегда был нелюбимым ребёнком в семье Ким. Ему даже не дали фамилию, не говоря уже о доле в бизнесе, которая принадлежала ему по праву рождения. Он был тенью, невидимым призраком в чужом доме. Но для Намджуна Чимин был больше, чем просто сводный брат, больше, чем тот, кого он, как старший, должен был опекать. Он всегда испытывал к нему необъяснимую привязанность, желание защищать. А потом это чувство переросло в нечто запретное, жгучее, то, что Намджун отчаянно пытался подавить. Он запрещал себе даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы чувствовать. Но Чимин, всегда такой ранимый и эмоциональный, не сдержался. И тогда каждая ночь, наполненная страхом быть раскрытыми, превратилась в тайные свидания, в шёпот в темноте, в нежные, а потом и страстные поцелуи, в жаркие объятия, которые обещали бесконечность, но в итоге оказались лишь мимолётными мгновениями, обещаниями, которые так и не сбылись. Их мир рухнул, когда их тайна была почти раскрыта, и Намджун, испугавшись за Чимина, оттолкнул его, сломав их обоих. В этом баре с такими, как Чимин, обращались слишком жестоко. Здесь людей вроде него накачивали наркотиками, ломали их волю и тело, предлагая на коллективное растерзание. Зачастую они были лишь «десертом» на празднике чужого разврата, сломанными игрушками для чужих утех. Намджун знал это, и ему стало по-настоящему страшно. Он резко поставил стакан на стойку и, не оглядываясь, ринулся сквозь толпу. Сквозь тела, которые он отталкивал, сквозь музыку, которая била по ушам, он пробирался к Чимину с единственной целью: увести его от всего этого кошмара. Его грудь горела от желания защитить, спасти. Добравшись до Чимина, он грубо схватил его за запястье, почти не задумываясь о боли, которую мог причинить, и с силой потянул за собой, выводя парня из душного прокуренного помещения. Чимин не сопротивлялся. Его тело покорно следовало за ним, словно марионетка, за ниточки которой дёргает невидимый кукловод. Глаза Чимина, когда-то искрящиеся озорством и жизнью, теперь были затуманены, взгляд расфокусирован, словно он смотрел сквозь Намджуна, а не на него. Движения тела, которые когда-то были воплощением грации, теперь были лишены всякой лёгкости, стали тяжёлыми и замедленными. Джун вытащил его на прохладный ночной воздух, где шум бара казался приглушённым, а воздух был свежее, хотя и пах городской грязью. Он прижал Чимина к холодной шершавой стене здания, почти впечатав в неё. — Что ты здесь делаешь? — прорычал Намджун низким голосом, полным сдерживаемой ярости и отчаяния. Он вглядывался в затуманенные, стеклянные глаза Чимина, пытаясь найти в них хоть искру чего-то прежнего. Чимин лишь бессмысленно, почти блаженно улыбнулся в ответ, его губы слегка изогнулись в какой-то болезненной, пустой гримасе. Он вяло дёрнул рукой, пытаясь высвободить запястье из крепкой хватки Намджуна. — Отпусти, Джуни, — прошептал он, и это прозвище, забытое ими обоими на долгие пять лет, это нежное, тёплое обращение болезненно кольнуло Намджуна в самое сердце. Он почувствовал, как что-то внутри него разрывается. — Мне весело. «Весело?» Ярость волной захлестнула Намджуна, обжигая каждую клеточку его тела. Ярость на Чимина, на себя, на весь этот проклятый мир. Весело, когда тебя вот-вот превратят в сломанную куклу? Когда твоё тело станет товаром, а душу разорвут на части? Он сжал его запястье так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Ты не понимаешь, что здесь происходит? — почти прошипел он, склонившись к самому лицу Чимина. Его глаза горели праведным гневом. — Тебя используют! Тебя просто выбросят, как мусор, когда наиграются! Чимин дёрнулся, пытаясь вырваться, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то похожее на ярость, но она быстро угасла. — Нет! Я сам... Я сам этого хочу! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучал странный, безумный вызов. Эти слова стали последней каплей. Намджун мог вынести многое, но не это. Непонимание или, что ещё хуже, циничное принятие своей участи были невыносимы. Не говоря ни слова, он резко поднял его на руки. Тот был почти невесомым, тело казалось бескостной куклой. Чимин вяло сопротивлялся, что-то невнятно бормоча, но сил у него явно не хватало, или же алкоголь уже полностью завладел его разумом. Намджун быстро дошёл до своей машины, припаркованной чуть дальше по тёмной улице. Он усадил Чимина на заднее сиденье, пристегнув его ремнём безопасности, как ребёнка, затем обошёл машину и сел за руль. Вдавив педаль газа в пол, Намджун почти сорвался с места. Шины взвизгнули, оставляя чёрные следы на асфальте, и машина, словно хищник, вылетела с парковки и помчалась по пустынной ночной дороге в неизвестном направлении. Чимин что-то бормотал на заднем сиденье, его голос был невнятным, прерывистым, и Намджун особо не вслушивался, сосредоточившись на дороге и своём внутреннем смятении. Пока слова Чимина не нарушили тишину в салоне, вызвав новую волну жгучего гнева. — Предатель, — прохрипел Чимин, и в его голосе сквозь пелену одурманивающих веществ прорвались нестерпимая боль и глубокое, застарелое отвращение. Он всмотрелся в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд Джуна. — Тоже везёшь, чтобы воспользоваться мной? Ты ничем не лучше их! Так зачем везти, можешь трахнуть прямо здесь! Почему бы и нет? Эти слова, ядовитые и отчаянные, словно пощёчина, задели Намджуна. Они попали точно в цель, в самое больное, самое уязвимое место: в его чувство вины, в его страх, что он на самом деле похож на всех тех монстров, от которых пытался спасти Чимина. Он резко, инстинктивно нажал на педаль тормоза. Машина с визгом заскользила по асфальту, протестующе скрежеща шинами. Секунда, другая — и с оглушительным лязгом она врезалась в массивный бетонный столб. Удар был невероятно сильным. Голову Намджуна пронзила острая пульсирующая боль, от которой в глазах мгновенно потемнело. На несколько секунд он погрузился в ошеломляющее небытие, пытаясь прийти в себя и ориентируясь лишь на ноющую боль. Из-под капота почти сразу повалил густой едкий дым, быстро наполнив салон горьким запахом горелого металла и масла. Намджун, с трудом сфокусировав взгляд, рывком отстегнул ремень безопасности, чувствуя, как протестует каждая мышца его тела. Он резко повернулся назад. Чимин лежал на сиденье без сознания, его лицо было бледным и безмятежным, как будто он спал. Джун тяжело и прерывисто выдохнул, и этот выдох, казалось, вобрал в себя всю боль и усталость мира. Он выбрался из искорёженной машины, ощущая спиной холодный металл двери, и, прислонившись к ней, достал сигарету. Дрожащими пальцами он прикурил. Голова невыносимо болела, каждый вдох сигаретного дыма лишь усиливал пульсирующую боль, но ему было всё равно. Дым, едкий и горький, был единственным, что казалось реальным в этот момент. Мимо проезжала полицейская машина. Заметив разбитую машину и стоящего рядом мужчину, она тут же остановилась. Фары осветили место происшествия, выхватив столб дыма и помятый капот. — Всё в порядке? — раздался из открытого окна заботливый голос. — Да-да, всё хорошо, — попытался убедить их Намджун, стараясь говорить ровно, хотя голос его звучал хрипло. Он прищурился от яркого света. — Но ваша машина... — спросил полицейский. — Всё хорошо. За мной сейчас приедут, не беспокойтесь. Можете ехать дальше, — настойчиво произнёс Джун, докуривая сигарету до фильтра и бросая её на землю. К его удивлению, полицейские послушно уехали, видимо, решив, что им незачем вмешиваться в чужие «семейные разборки». Как только их фары скрылись из виду, Намджун достал телефон. Быстрым движением он отправил геолокацию своему телохранителю и попросил прислать за ним машину. Пока охранники были в пути, ожидание казалось вечностью. Он действовал инстинктивно, не давая панике полностью завладеть собой. Аккуратно, дрожащими руками Намджун вытащил Чимина из искорёженного салона. Тот был удивительно лёгким, почти невесомым в его руках — как будто время и боль истончили его до предела. Намджун осторожно усадил Чимина на сырую траву на обочине, подальше от опасно дымящегося металла и осколков стекла, усыпавших асфальт. В свете фар проезжающих машин — редко, мельком — он видел, как мертвенно-бледное лицо Чимина контрастирует с его тёмными волосами. Небольшая рваная ссадина на виске, красная полоска на белой коже, притягивала взгляд. Намджун осторожно коснулся её кончиками пальцев, и Чимин, до этого почти неподвижный, слабо застонал, его веки дрогнули. Сердце Намджуна сжалось от острой боли. — Прости, — прошептал он хриплым голосом. Он и сам не знал, за что именно просит прощения. За аварию, в которую они попали? За то, что не уберёг его, или за те пять лет боли, которые он, Намджун, причинил Чимину, оттолкнув его когда-то? Наконец сквозь шум в голове Намджуна пробился нарастающий гул двигателя. Через несколько секунд из темноты вынырнули фары, и чёрная машина телохранителей резко затормозила неподалёку. Из салона выскочили двое крепких мужчин с напряжёнными лицами. Увидев искорёженный остов автомобиля и Чимина, свернувшегося калачиком на траве, они тут же бросились к ним. — Отвезите его домой. Срочно, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. Его приоритетом был Чимин, всё остальное можно было решить потом. Сам он остался стоять среди обломков в ожидании эвакуатора. Его мысли были далеки от технических проблем, он был полностью поглощён состоянием Чимина. Дома, едва переступив порог, Намджун не стал дожидаться новостей или отчётов. Он первым делом поднялся по лестнице, быстро, но бесшумно, в комнату, где лежал Чимин. Дверь была приоткрыта, и он осторожно заглянул внутрь. Чимин лежал на огромной мягкой кровати, накрытый одеялом, и его бледное лицо казалось ещё более хрупким в спокойном сне. Он дышал тихо и ровно, совсем не похожий на того измученного, потерянного человека, которого Намджун вытащил из бара. Намджун медленно подошёл и опустился на самый край кровати, стараясь не потревожить его покой. Он неотрывно смотрел на Чимина, пытаясь разглядеть в его лице черты, которые когда-то любил всей душой. Пять лет. Целых пять лет он пытался обмануть себя, забыть этот образ, убедить себя, что их отношения были ошибкой, просто мимолётным увлечением. Он возвёл вокруг себя стену из работы и безразличия, но стоило ему увидеть Чимина в том грязном прокуренном баре — потерянного, беззащитного, — как эта стена рухнула в одно мгновение. Все старые чувства, подавленные и загнанные глубоко внутрь, вспыхнули с новой, испепеляющей силой. Намджун медленно протянул руку и осторожно провёл ею по мягким, слегка растрёпанным волосам Чимина, убирая их со лба. Это прикосновение было невесомым, почти нереальным. Чимин едва заметно пошевелился во сне, и Намджун замер, его сердце забилось чаще. Что делать дальше? Этот вопрос, мучивший его с момента их встречи, теперь стоял ребром. Вернуться в прошлое, попытаться всё исправить? Или, как тогда, пять лет назад, снова оттолкнуть его, обрекая обоих на ещё большие страдания? Он не знал. Чимин медленно, с усилием открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, сонным, но при встрече с Намджуном в нём невольно мелькнуло что-то похожее на осознание. Намджун почувствовал, как его сердце болезненно сжалось. В этих глазах, которые когда-то светились нежностью и привязанностью, больше не было той знакомой искры. Лишь отстранённость, почти пустота, и лёгкое, мимолётное замешательство. Чимин попытался сесть, опираясь на локти. — Где я? — прошептал он слабым и хриплым голосом. Намджун тут же протянул руку, чтобы помочь ему приподняться, поддерживая его за спину. — Ты у меня дома. Чимин нахмурился, его брови сошлись на переносице, словно он пытался собрать воедино разрозненные фрагменты воспоминаний. В его глазах медленно разгоралось узнавание, и когда он снова сфокусировал взгляд на Намджуне, то резко отшатнулся, словно обжёгшись. — Ты… — прошептал он, его голос дрожал. В глазах плескалось недоверие, смешанное со страхом, и он осматривал себя, боясь увидеть, что, возможно, он без одежды и Намджун уже воспользовался им. В его взгляде читался невысказанный вопрос, обвинение, от которого Намджуну стало физически больно. Он ожидал чего угодно: крика, истерики, упрёков, но только не этого тихого, испуганного взгляда, полного отвращения и ужаса. Он опустил руку, чувствуя себя так, словно его ударили. — Я ничего не сделал, Чимин, — тихо сказал он, стараясь говорить ровно и спокойно. — Ты был без сознания после аварии. Я просто привёз тебя сюда, чтобы ты отдохнул. Чимин продолжал смотреть на него с недоверием, словно ожидая подвоха. Он огляделся по сторонам, изучая комнату, как будто впервые видел её. Он был в огромной спальне с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими в ночной сад. Комната была обставлена со вкусом и элегантностью, но в то же время в ней чувствовалась какая-то холодность и отстранённость. Наконец, Чимин медленно, осторожно слез с кровати, словно боясь спугнуть тишину. Он стоял, покачиваясь, и Намджун невольно протянул руку, чтобы поддержать его. Чимин резко отдернул руку, словно прикосновение Намджуна обжигало его. — Не трогай меня, — прошептал он с отвращением. — Что я здесь делаю? Зачем ты меня привёз сюда? — в его голосе, усилившемся от растерянности, прозвучал вопрос. Намджун отвернулся, словно получив пощёчину. Его сердце разрывалось от боли, но он понимал, что заслужил это. Пять лет назад он предал Чимина, сломал его сердце, и теперь ему приходилось расплачиваться за свою трусость. — Я просто хотел помочь, Чимин. Ты был в плохом состоянии, я не мог оставить тебя там, — проговорил он, стараясь сохранять спокойствие. — Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Чимин медленно прикрыл глаза, словно от невыносимой душевной боли. В его сознании, словно рваные кадры старой киноплёнки, всплывали обрывки воспоминаний: ослепительные вспышки света, оглушительная, давящая музыка, какофония голосов и, самое страшное, чьи-то чужие, грязные руки, прикасающиеся к нему. А потом — Намджун. Его яростный, гневный взгляд — как маяк в тумане, а крепкие, сильные руки вытаскивают его из этого кошмара, который он сам себе устроил. — Зачем? — прошептал Чимин, не открывая глаз. Его голос был едва различим. — Лучше бы ты оставил меня там. Намджун сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Эти слова, произнесённые таким ледяным, отстранённым тоном, были не просто пощёчиной — они были ударом под дых, выбившим весь воздух из лёгких. Он почувствовал, как внутри него закипает ярость, обжигающая волна, грозящая вырваться наружу. — А ты знал, что могло бы с тобой там случиться, если бы я тебя не забрал? — выдавил он сквозь стиснутые зубы, невероятным усилием сдерживая гнев. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Чимин медленно открыл глаза и поднял взгляд на Намджуна. В этих глазах, обычно таких искромётных, теперь плескались лишь бездонная боль, старое, невыносимое отчаяние и какая-то жуткая, пугающая пустота. — Знал, — едва слышно, глухо, словно из глубины колодца, ответил он. — И что с того? Это моя жизнь, Намджун. Моя! И я сам вправе решать, что с ней делать. Что-то внутри Намджуна взорвалось. Он не выдержал. Вся та боль, тревога и ярость, которые он копил в себе, видя, как Чимин медленно убивает себя, выплеснулись наружу. Он бросился к Чимину, схватил его за плечи и встряхнул так, что его голова мотнулась. — Нет, Чимин! Это не жизнь! Это самоуничтожение! Ты сломаешь себя, понимаешь? Ты превратишься в пыль! Неужели тебе совсем плевать на себя? На то, что с тобой станет? Неужели тебе плевать на тех, кто за тебя переживает?! Чимин вырвался из его хватки, отшатнулся, словно от прокажённого, и посмотрел на него с таким отвращением, что Намджуну захотелось провалиться сквозь землю. — Ты?! Ты смеешь говорить мне о переживаниях? Ты, который выкинул меня из своей жизни как ненужную вещь? Ты, который пять лет делал вид, что меня не существует? Ты переживаешь? Не смеши меня, Намджун! Чимин задыхался от злости и боли, его глаза наполнились слезами. Он готов был разрыдаться, закричать, ударить Намджуна, лишь бы унять эту невыносимую боль, которая терзала его изнутри. — Уходи, Намджун, — прошептал он, с трудом сдерживая рыдания. — Уйди и больше никогда не появляйся в моей жизни. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу тебя слышать. Просто исчезни. Намджун стоял, как громом поражённый. Он видел перед собой сломленного, измученного человека, которого когда-то любил больше жизни, и понимал, что сам виноват в том, что тот превратился в это. Он не знал, что делать, что говорить. Любые слова казались бессмысленными и пустыми. Он медленно развернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. В голове гудело, в груди зияла огромная дыра. Он понимал, что, возможно, только что окончательно потерял Чимина. Его слова, словно острые кинжалы, вонзились ему в самое сердце. Он знал. Знал, что должен уйти. Что его присутствие, его попытки спасти Чимина лишь причиняют ему ещё большую боль, загоняют его ещё глубже в раковину отчаяния. Но уйти было так невыносимо тяжело, словно он отрывал от себя кусок души. Он спустился вниз, в полутёмную гостиную, подошёл к бару и дрожащей рукой налил себе виски. Залпом выпил янтарную жидкость, не вдохнув. Горечь обожгла горло, но не смогла заглушить ни жгучую боль в сердце, ни оглушительный отголосок отказа Чимина. Он понимал. Понимал, что тот прав. Это его жизнь, и он должен позволить ему жить так, как он хочет. Даже если это означает медленное, мучительное самоуничтожение. Но как же ему было больно от этого понимания, от этой бессильной капитуляции перед чужой волей, от осознания того, что он не может спасти человека, которого любит больше всего на свете. Он снова налил себе виски, но на этот раз не стал пить, а просто уставился в пустоту, на мерцающие блики на поверхности жидкости, пытаясь найти ответ на вопрос, который мучил его уже пять лет: что ему делать дальше, когда все пути исчерпаны и свет в конце тоннеля погас? Внезапно хлопнула дверь, и Намджун резко обернулся. В коридоре, освещённом тусклым светом уличного фонаря, стоял Чимин. По его лицу, всё ещё залитому слезами, было видно, что он хочет уйти, просто исчезнуть, но, заметив Намджуна, он остановился, как будто его парализовало. — Если хочешь уйти, то тебя никто не держит, — сказал Намджун сухим, лишённым каких-либо эмоций голосом, чтобы не выдать ту агонию, которая разрывала его изнутри. Чимин молча посмотрел на него, а затем медленно развернулся. Его спина была прямой, но движения казались тяжёлыми, почти надломленными. Он направился к выходу, и его шаги эхом отдавались в тишине. Намджун смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то невыразимо важное, что-то, что их связывало, обрывается внутри него с глухим болезненным звуком. Он знал, что, возможно, это их последняя встреча. И он ничего не мог с этим поделать. Он был бессилен. Он хотел броситься за ним, остановить его, умолять вернуться, но понимал, что это бесполезно. Он уже пытался. И каждый раз это заканчивалось лишь ещё большей болью для обоих. *** Через несколько дней Сквозь сон Намджун почувствовал чьи-то руки на своих щеках — тёплое, невесомое прикосновение, от которого по телу пробежала дрожь. Он инстинктивно нащупал их, осторожно обхватил своими, словно боясь спугнуть мираж, и крепко сжал. Сердце забилось, заглушая все остальные звуки, а внутри поселился обжигающий страх. Он боялся открыть глаза, боялся увидеть не то лицо — лицо, которого здесь не должно быть, — или, что ещё хуже, убедиться в его отсутствии. Каждая клеточка его тела напряглась в предвкушении, в мучительном ожидании. Собрав всю волю в кулак, Намджун медленно, с опаской приоткрыл веки, и первое, что он увидел сквозь пелену утреннего полумрака, было до боли знакомое, родное лицо Чимина. У него перехватило дыхание. — Ты что здесь делаешь? — тихо, почти шёпотом спросил он, не отрывая взгляда от его глаз и пытаясь прочесть в них ответ. Чимин молчал, лишь смотрел в ответ своими большими влажными глазами, которые, казалось, опухли от долгих слёз. В них плескалось столько невыносимой боли и жгучего раскаяния, что Намджуну стало нечем дышать. Без слов, повинуясь лишь внутреннему порыву, он притянул Чимина к себе и крепко-крепко обнял его, чувствуя, как хрупкое тело дрожит, словно раненая птица. Намджун гладил его по волосам, вдыхая знакомый аромат, и шептал успокаивающие слова, которых никогда не говорил: — Тише, тише… я здесь… всё хорошо… — он пытался хоть немного унять его боль, выразить всю свою поддержку через прикосновения. Чимин постепенно успокоился, дрожь прошла, и он так и остался лежать рядом, прижавшись к Намджуну. Через некоторое время Намджун нежно отстранил его, чтобы заглянуть в заплаканное лицо. Он осторожно убрал прядь волос с его лба и большим пальцем вытер слёзы с влажных щёк. — Чимин, что случилось? Почему ты вернулся? — голос Намджуна был тихим и полным смешанных чувств: глубокого беспокойства за состояние Чимина и одновременно хрупкой, почти невыносимой надежды, которая начала расцветать в его груди. Он боялся поверить, что этот момент реален, что Чимин действительно здесь, рядом с ним, и что это не просто сон, который вот-вот рассеется. Чимин опустил взгляд, не в силах выдержать его пристальный, полный вопросов взгляд. Его губы дрогнули, прежде чем он заговорил. — Я… я не знаю, куда идти. Я… я не могу без тебя, — слова сорвались с его губ шёпотом, словно признание в чём-то постыдном, в своей слабости и отчаянии. — Прости меня. Я был не прав. Я… я не хочу быть без тебя. Я… я так скучал. Намджун замер, словно оглушённый признанием. Слова Чимина прозвучали как долгожданный ответ на все его невысказанные молитвы, но в то же время вызвали бурю противоречивых чувств. Радость, облегчение, надежда — всё смешалось с болью прошлых обид и страхом повторения. Он боялся верить в искренность этих слов, опасаясь, что это лишь мимолётный порыв отчаяния, который вскоре угаснет, оставив его снова в одиночестве. — Чимин… — прошептал Намджун, словно пробуя его имя на вкус. Он коснулся его щеки, чувствуя влажную кожу под пальцами, и, убедившись в реальности происходящего, мягко притянул его к себе. — Не говори так. Ты ни в чём не виноват. И я тоже скучал. Очень, — признался Намджун. — Но что случилось? Почему ты вернулся именно сейчас? Что заставило тебя изменить своё решение? Чимин молчал, лишь крепче прижимался к нему, словно боясь, что, отпустив его, он снова потеряет его. Намджун ждал, терпеливо гладя его по волосам, зная, что сейчас самое главное — дать ему почувствовать себя в безопасности и позволить ему говорить, когда он будет готов. — Я просто узнал, что отец умер уже как три года. И больше никто не может препятствовать нашим отношениям, — прошептал Чимин. — Я рад, что ты теперь всё знаешь, — проговорил Намджун. Намджун приподнял его лицо и посмотрел прямо в глаза. В них была не только боль и раскаяние, но и слабая надежда, робкий проблеск желания быть любимым и принятым. Его сердце дрогнуло. — Чимин, — тихо произнёс Намджун, — Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось. Я люблю тебя. Чимин снова заплакал, но на этот раз это были слёзы облегчения и счастья. Он уткнулся лицом в шею Намджуна и крепко обнял его. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он сквозь слёзы. Намджун прижал его к себе ещё сильнее, чувствуя, как между ними вновь возникает та невидимая связь, которая когда-то была разорвана. Он аккуратно уложил его рядом с собой в постель и обнял. Чимин заснул тихим, безмятежным сном, его дыхание стало ровным и почти неслышным. Намджун любовался им, гладя его по чёрным шелковистым волосам и ощущая невероятное тепло и покой, наполнившие комнату. Однако что-то было не так. Грудная клетка Чимина совершенно не вздымалась. Эта неподвижность, неестественная тишина начали напрягать Намджуна. Медленно, с нарастающей тревогой он приложил ладонь к его груди, к тому месту, где должно было биться сердце. Оно молчало. Пульса не было. Мир Намджуна рухнул в одно мгновение. Ледяной ужас сковал его, заставив похолодеть до костей. Он судорожно, отчаянно тряс Чимина за плечи, умоляя его очнуться, снова и снова выкрикивая его имя, но тот оставался неподвижным, словно сломанная кукла, лишённая жизни. Дыхания не было, сердце не билось. Его крик, полный первобытного отчаяния и невыносимой, жгучей боли, разнёсся по всей квартире, эхом отдаваясь в оглушительной ночной тишине. Вскочив с кровати, Намджун проснулся в холодном поту уже под утро. Всё это оказалось сном. Страшным сном. Он сидел, тяжело дыша, сердце бешено колотилось, отдаваясь гулким стуком в ушах. Комната была залита мягким золотистым светом восходящего солнца, но эта красота не могла прогнать липкий ужас, который всё ещё сковывал его. Намджун огляделся, его взгляд судорожно скользил по знакомым предметам, пытаясь понять, где он находится, отличить реальность от кошмара. Это была его спальня, его кровать. Чимина рядом не было. Сон. Это был всего лишь сон. Но такой реальный, такой пугающий, что его тело всё ещё помнило холод мёртвой кожи. Он встал с кровати, чувствуя непонятную слабость во всём теле, словно весь мир высосал из него силы. Он подошёл к окну и распахнул его настежь, впустив свежий прохладный утренний воздух. Он глубоко вдохнул, позволяя холоду очистить лёгкие, стараясь успокоиться, прогнать остатки ночного кошмара. Ему нужно было увидеть Чимина. Немедленно. Убедиться, что он жив, что с ним всё в порядке. Это было единственное, что могло вернуть его в реальность. Схватив телефон, лежавший на тумбочке, он дрожащими пальцами набрал номер телохранителя. — Как он? — спросил Намджун, не поздоровавшись. Его голос хрипел от пережитого страха. — С ним всё в порядке, господин. Он в своей квартире. Пробыл там всю ночь, — ответил спокойный и деловой голос на другом конце провода. Намджун с облегчением выдохнул, глубоко и прерывисто вдохнув, словно распрямившаяся пружина. Липкий ужас отступил, и наконец-то пришла реальная физическая слабость. — Хорошо. Продолжайте наблюдение, — ответил он уже более уверенно, хотя сердце всё ещё не хотело успокаиваться. Он сбросил вызов и, чувствуя, как дрожат колени, пошёл в ванную. Холодный душ, резкий и бодрящий, немного привёл его в чувство, смыв остатки пота и кошмара, но перед глазами ещё долго стояло воспоминание о мёртвой тишине и неподвижности Чимина. Выйдя из ванной, Намджун почувствовал себя немного лучше, но осадок от сна не отпускал. Он не мог просто забыть этот ужас, как будто это был всего лишь кошмар. Спустившись на кухню, его сразу же предупредили, что Чимин хочет его видеть, и он ушёл в гостиную, где всегда принимал посетителей. — Скажи мне, это ты? — гневно выкрикнул Чимин, с треском распахивая входную дверь и буквально врываясь в роскошную гостиную, слишком тихую для его кипящего гнева. Воздух в огромном особняке Намджуна словно застыл в ожидании. Намджун замер, увидев Чимина. Живого, гневного, настоящего. Он стоял в дверях, словно ураган, готовый смести всё на своём пути. Его глаза метали молнии, губы были плотно сжаты в тонкую линию, а кулаки стиснуты так, что побелели костяшки. — Что я? — Голос Намджуна был ровным, почти бархатным и совершенно не отражал хаос, бушующий в душе Чимина. — То есть ты не отрицаешь, что это твоих рук дело? — Чимин подошёл ближе, его грудь тяжело вздымалась. Он был готов взорваться от злости, и каждая клеточка его тела дрожала от ярости, которую он так долго копил. Намджун прекрасно понимал, о чём идёт речь. — Не понимаю, о чём ты говоришь, — спокойно, даже с лёгкой скукой в голосе, произнёс Намджун. — Да неужели?! — голос Чимина сорвался на крик. — То есть слежка за мной 24/7 — это не ты? То, что меня ни в один бар не пускают, — тоже не ты? То, что меня бросил Чонгук, — тоже не ты?! — Чимин резко наклонился к нему, почти касаясь лицом лица Намджуна, и прошипел последние слова сквозь стиснутые зубы. От него исходила такая ярость, что казалось, он готов плюнуть ему в лицо. На его лбу выступили капли пота, а глаза горели опасным огнём. Намджун лишь приподнял бровь, сохраняя на лице абсолютную невозмутимость. — Докажи, — бросил Намджун, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. — Да тут и доказательств не нужно! — Чимин отпрянул, а затем снова подался вперёд. — Ты наверняка приставил пистолет к его виску и угрожал, что прикончишь его, если он меня не бросит! Так ведь?! — Чимин смотрел ему прямо в глаза, и его до глубины души удивляло ледяное спокойствие Намджуна, которое казалось неестественным на фоне такого накала страстей. Намджун выдержал паузу, позволив обвинению повиснуть в воздухе, а затем с лёгкой, почти незаметной усмешкой произнёс: — Если тебя бросили ради денег, то это не моя вина... Чимин задохнулся от возмущения, его лицо мгновенно побледнело. Слова Намджуна больно ранили, вонзившись прямо в сердце, ведь в них была доля правды. Чонгук всегда был падок на красивую жизнь. Но чтобы так цинично говорить об этом в лицо… Это было слишком даже для Намджуна. Это был удар ниже пояса, расчётливый и жестокий. — Ты… ты просто чудовище, — прошептал Чимин, чувствуя, как к глазам подступают обжигающие слёзы. Он резко отвернулся, пытаясь сдержать предательскую дрожь в голосе и не дать Намджуну увидеть его слабость. Намджун опустил взгляд на свои руки, сложенные на груди. — Нет, я не чудовище. Я всегда желал тебе добра, если что. Всё это ради тебя, Чимин, ради твоего же блага, — произнёс он чуть тише, но всё ещё уверенно. Чимин резко обернулся, и в его глазах читался уже не столько гнев, сколько невыносимая боль. — Добра? Ты называешь это добром?! Ты разрушил мою жизнь, Намджун! Ты хоть понимаешь, кто ты после этого?! — он задыхался от эмоций, его голос срывался, но он собрал последние силы, чтобы произнести самые ранящие слова, которые только мог придумать: — Я тебя ненавижу. Намджун усмехнулся, но в его глазах на мгновение мелькнула тень невыносимой боли. Слова Чимина, словно кинжалы, вонзились ему прямо в сердце, обнажив его самые тёмные страхи и комплексы. Он знал, что заслуживает этой ненависти, что сам навлёк её на себя, но признаться в этом самому себе, принять это было выше его сил. — Ненавидишь? Прекрасно. Значит, ты всё же чувствуешь ко мне что-то? Не так ли? Даже если это ненависть, — проговорил он спокойно. Чимин резко обернулся, его глаза метали молнии. Последние слова Намджуна, произнесённые с таким жутким спокойствием, стали последней каплей. Ненависть? Значит, он всё ещё что-то чувствует к нему?! Это было настолько извращённо, настолько чудовищно, что Чимин почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Он лихорадочно обводил взглядом предметы вокруг, отчаянно пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы швырнуть в этого монстра. Его взгляд упал на столик рядом с диваном, где стояла изящная хрупкая ваза с сухоцветами. Не раздумывая, с нечеловеческой силой он схватил её и опрокинул на пол. Раздался громкий оглушительный звон, и осколки вазы разлетелись по всей комнате, сверкая в свете люстры, как крошечные лезвия. — Не порежься, когда будешь собирать осколки, Джуни, — бросил Чимин. Его голос был на удивление спокоен, почти ехиден, но в нём слышались нотки глубокого отчаяния. Он резко развернулся и быстро вышел из комнаты, оставив после себя лишь звонкие отголоски разрушений и невыносимое напряжение. Намджун остался сидеть на диване, не шевелясь. Его взгляд был прикован к разлетевшимся осколкам. Вскоре в комнату вошла служанка. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалась привычная усталость. Она молча начала собирать осколки с пола. Намджун же сидел, погрузившись в воспоминания. Эта ваза… Она была точной копией той самой вазы, которую они разбили в детстве, играя в догонялки в гостиной его отца. Тогда Чимин сам вызвался собирать осколки и, конечно же, поранился, оставив на пальце тонкий, едва заметный шрам. А Намджун, испугавшись гнева отца, на следующий день купил точно такую же вазу, чтобы никто не заметил пропажи. Он помнил, как тогда Чимин, несмотря на боль, смеялся над его паникой. И вот теперь, десятилетия спустя, осколки снова лежали на полу.