Если смерть прикоснётся к любви...

Двадцать третье сентября. Тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Натаниэль уже зачеркнул эту дату в календаре. Утром он прибыл в Кадис. Ближайший к ЖД вокзалу отель был переполнен людьми, поэтому два часа он ожидал, пока суматоха уляжется и сотрудники вернуться на рабочие места. Сейчас, в восемь вечера он лежал на кровати и смотрел на ключ от своего седьмого номера. Странно, что число «семь» в последнее время его преследует. Будто хочет что-то сказать, но вынуждено следовать за ним по пятам, в надежде, что Веснински рано или поздно поймёт его. Юноша вскочил с кровати и подошёл к окну, чтобы зашторить, но в отражении в стекле глаза зацепились книгу, выглядывающую из сумки. Сегодня читать он не планировал, но от одного взгляда на свою сумку на душе скребут кошки. Эта странная необходимость читать, и только по одной главе в день, немного пугала. Натаниэль не любитель чтения, так что происходит с ним с того самого момента, как он обнаружил эту вещицу среди десятка неприметных книг? Граф зашторил окна и обернулся. Подошёл к сумке, вытащил книгу, покрутил её в руках. Удар откуда-то из коридора заставил его подскочить на месте и в защитном жесте спрятать её за спину. Натаниэль осторожно подошёл к двери и открыл её. Выглянул в коридор — никого. Несколько секунд он постоял, раздумывая, оставить ему книгу в номере или лучше взять с собой. Решив, что второй вариант звучит надёжнее, он вышел из комнаты и запер её на ключ. На стене, между комнатами, висят светильники. Второй удар — и единственное, что смог увидеть парень, была тень и тёмный маленький комок, прошмыгнувший вдоль стены. Натаниэль пошёл за ним уже более уверенно и вскоре оказался на лестнице. Там, сверху, в полумраке второго этажа был чётко виден силуэт. Невысокий, похожий на тень, но явный. Веснински оглянулся назад, потом снова на лестницу вверх. Силуэт застыл и рванул с места. Граф испугался не меньше, но опомнившись стал на ступеньку, вторую — и побежал. Минут второй этаж, третий, а четвёртый... Был последним. Не обнаружив лестницы вверх, Натаниэль от чего-то разочаровался. Он хотел спуститься, вернуться в уютный отельный номер, однако стоило глазам выхватить нечто блестящее в полумраке — и граф замер. Чердак освещался только одним подсвечником. Огонёк мигал, а от усталости резал глаза похлеще, чем свет в коридоре, который был намного ярче. Натаниэль пошёл в направлении блестящей вещи, где среди хлама стоял подсвечник. Он присел на колени и положил книгу с права от себя. Граф начал бесшумно перекладывать вещи, но когда блеск оказался совсем близко — отдёрнул руки. На пальцах выступила кровь, а несколько гвоздей откатились в сторону. Среди них лежали сухие изодранные ромашки, а точнее лепестки, стебельки и когда-то жёлтые «солнышки», на которых эти самые лепестки держались. Натаниэль сглотнул и неуверенно протянул руку, разгребая их. Пальцы нащупали что-то твёрдое — то самое, блестящее. Он поднял вещь и взял в руку подсвечник. Золотое кольцо лежало на ладони, покрытое кровью графа. И в этот момент тот самый чёрный комок промчался совсем близко. Натаниэль не сразу понял, что конкретно произошло, но бросился вслед рефлекторно. Тогда-то в свете мелькнула пропажа. — Нет! Противный писк, а потом и визг крысы, которой наступили на хвост, отрезвили парня. Не думая, он схватил книгу, которую воровка чуть не утащила в пространство под стеной, которое выглядело достаточно вместительным для рукописи. Юноша прерывисто выдохнул. Сердце билось как сумасшедшее. Крыса зашипела на него и выглядела агрессивно, но стоило парню топнуть — и она скрылась в той же дыре. Только два жёлтых глаза блестели в темноте и вгоняли некий ужас. Граф мотнул головой, отгоняя тревожные мысли. Он подошёл к старому комоду и сел на пол, прислонившись спиной к нему. Подсвечник поставил рядом. Веснински провёл рукой по обложке, как бы желая для себя убедиться, не повредилась ли она от такого наглого покушения на свою целостность. Натаниэль в последний раз бросил взгляд на пространство под стеной, в то время как руки судорожно открыли книгу на седьмой главе...

——————————

Встретиться у ворот въезда нам удалось, однако утреннее требование Картера, повисшее в воздухе, заставило меня поговорить с парнем и обеспечить встречу в этот же день. Шпага отразила удар графа и взметнулась в воздух. Мне казалось, что решающее действие совершу я, но молодой человек, ясное дело, не сдавался. Победа осталась за ним в тот момент, когда лезвие ударило по моим пальцам. Каддарет упал под ноги. Кровь грозилась испачкать белые рукава, но граф вовремя оказался рядом и взял меня за руки. Со стороны послышался громкий удар ладонью по столешнице. Картер поднялся на ноги. — Довольно! Почему нет прогресса?! Ему так тяжело понять и применить базовые правила фехтования?! — Прогресс есть, — спокойно, но твёрдо возразил граф. — Вы научились с первой секунды? Нет? Тогда должны понимать, что фехтование требует времени. Ваши унижения ничего не изменят, а если и изменят, то явно не в лучшую сторону. Картер отвернулся и быстрым шагом удалился из главного зала. Я наклонился, чтобы поднять шпагу, но граф остановил меня и сделал это сам. Оружие он вернул не сразу. Посмотрел на него, потом задержал взгляд на раненых пальцах. Не долго думая, он снова взял мою правую руку и поднёс её к лицу. Следующее его действие поставило в тупик. Граф провёл языком вдоль кровотачащей раны, ненадолго задержал, чтобы остановить кровь, и только потом отпустил. На губах парня остались алые пятна, которые, судя по всему, его не особо смущали. — Это... креативно, — единственное, что мне удалось сказать и на что вообще хватило мыслей. В знак благодарности за признание своих действий, он склонил голову и вернул мне шпагу. Подперев её своим коленом, я взял со стола перчатки и надел их, скрывая под белым кружевом раны и синяки. Оружие снова оказалось в руках, но уже для того, чтобы перенести его в покои. К сожалению, вернулся Картер так же быстро, как и исчез. Шпага в его руке заставила меня почувствовать тревогу. — Mon cher, за вами сейчас придут, нам с мистером N хотелось бы поговорить наедине. — Уже пришла, — раздалось за нашими с графом спинами. Появление служанки заставило молодого человека подскочить на месте. — Не хотела вас напугать. Парень выдохнул и вернул внимание к Картеру. — Хотите узнать что-то конкретное? — Сколько лет вы занимаетесь фехтованием? — напрямую спросил он, держа руку на рукояти собственной шпаги. — Восемь. — Тогда, думаю, нам будет о чём поговорить, — Картер одарил его притворно-вежливой улыбкой и жестом указал на диван. Он посмотрел на служанку: — Уокер, позаботься о том, чтобы нашему разговору никто не мешал. Девушка кивнула и, взяв меня под руку, повела на второй этаж. Я дёрнул локтем, но Рене лишь ускорила шаг. Втолкнув меня в личную комнату, она захлопнула дверь. — Ты спятил. — Я ничего не сделал. — Вот именно! — она подошла к окнам и зашторила их. — Нужно было хотя бы... ну, не знаю... Намекнуть своему хахарю, что этот разговор — не лучшая идея? — И с каких это пор граф и одновременно учитель по фехтованию — мой хахарь? Ты серьёзно? Она сложила руки на груди, несколько секунд смотрела на меня и спросила: — Но ты ведь мне доверяешь? Поэтому говори сразу, чтобы потом не было недопониманий. Я закатил глаза и отвернулся. Заметившая это служанка недовольно покачала головой. — Дело твоё. Только в случае чего разбирайся с ним сам. А я пока поднимусь к себе, нужно ещё ткани перебрать, а их не мало. Когда дверь за моей спиной тихо закрылась, я обернулся. Убедился, что шаги стихли, и перевёл взгляд на окно. Сквозь щель между шторами пробивались последние яркие лучи. Скоро и они пропадут. Может, когда-нибудь я смогу смотреть на них по-другому, а не как на что-то... жестокое. Ведь разве не жестоко то, что происходит сейчас? Будто сама природа издевается над такими как я. По документам пока никому не принадлежим, и, кажется, вот они: свет и свобода. Было бы всё так просто... Картер негласно заявил свои права на меня, семья отреклась, а любое сопротивление всегда заканчивается провалом. Если бы только мне дали выбор. Не обязательно выбор человека, можно ведь более простой: «Родится или нет?» — М-да, чудо, ты снова меня разочаровываешь, — голос раздался откуда-то сверху. Эван спрыгнул со шкафа. — Встань. — Чего ты пристал? — я обессиленно опускаюсь на пол у кровати и прислоняюсь к ней спиной. — Потому что ты сдаёшься. Хочешь свободы? Ты свободен. Хочешь бежать? — он сел передо мной на корточки. — Тогда беги. — Картер найдёт и... — Найдёт. Если хорошо спрячешься — найдёт. А если отлично — нет. К тому же, — Эван указал взглядом на дверь, — есть тот, кто не откажет тебе в помощи. — Почему ты в этом так уверен? Да и я... не хочу им пользоваться и подвергать опасности. — Тогда вставай и двигайся, мать твою, а не жди, когда твой Картер наденет кольцо! Эван рванул меня вверх, заставляя подняться. Я больше не смотрел на него. Парнишка отошёл, перед этим подтолкнув меня к зеркалу. А потом дверь закрылась. Воздух в комнате внезапно стал иным. Менее тяжёлым. Или менее горьким, каковым он казался до сего момента. Единственный источник света — тёмные оранжевые лучи, бьющие сквозь щель между шторами. В их свете можно было увидеть поднимающуюся и опускающуюся пыль. Зеркало тоже покрылось слоем. Происходящее позади практически не видно из-за полумрака в комнате. Сквозь пыль можно было разглядеть только собственное отражение, блики на некоторых вещах и полосы света. Картинка искажается и кажется бледной. Я подошёл к зеркалу и взял лежащую рядом сухую белую тряпку. Осмотрел его, поднял руку и провёл чистой тканью по гладкой холодной поверхности. В отражении у своего лица, позади себя, я уловил лёгкое движение, но не придал ему значения, пока не протёр зеркало чуть выше. И тогда-то тишину прорезал крик. Я резко обернулся и толкнул в грудь стоящего человека, перед этим хорошенько ударив его. И остановился, испуганно закрыв рот руками. — Всё прекрасно, — поспешил успокоить граф, становясь ровно, хотя щека теперь была красная. — Тяжёлая у вас рука, однако. Это... впечатляюще. Если не освоите шпагу, то можно будет дать в руки катану. Стоящая в проходе Рене помахала мне рукой из-за спины графа. Когда парень обернулся, она приняла серьёзный вид, только бы не расплыться в улыбке от всей ситуации. Мой взгляд упал на разлетевшиеся ещё утром рукописи, лежащие близко к двери, а среди них кожаная записная книжка. — А знаете, — я взял графа за руку, заставив его повернуть голову в свою сторону, и бросил на служанку умоляющий взгляд, переведя его на книжку, — всё в порядке. Да, именно. Просто вы слишком неожиданно появились. Хотя, возможно, это я просто не услышал по собственной рассеянности. Сами понимаете, что когда... Рене в это время незаметно подтолкнула записную книжку в сторону тумбы. Та скользнула под неё, скрываясь полностью. — «Когда» что? — спросил граф, возвращая внимание ко мне, а не к происходящему позади. — Забудьте, кажется, я... — Эй, — а потом он приподнял мою голову за подбородок, — я понял. Вы не обязаны сейчас... отчитываться. Конечно, если это что-то, чем вы желаете поделиться, то я готов слушать, но ни к чему не принуждаю. А ещё, — он бросил короткий взгляд на Рене, — готов позаботиться о приватности, если ваше слово не имеет вес. Девушка закатила глаза: — Не очень то и хотелось. Скажем так, графа я привела, а дальше разбирайтесь сами. Она развернулась и удалилась из комнаты, закрыв дверь. Я посмотрел на молодого человека, который отчаянно перебирал все способы начать разговор. — Я поговорил с вашим... С Картером, — исправился он, убирая шпагу. — Вам не стоит переживать по поводу наших занятий и регулярных встреч. — Господин, мне не стоило взваливать на вас эту... — Обращайтесь ко мне по имени. Я ненавижу это слово. Звучит слишком грязно. А ваши уста не должны произносить такую похабщину. Есть много других обращений, которыми можно заменить это. Вы можете обращаться ко мне по имени, а если неловко, то по имени и фамилии. Граф подал мне руку и я впервые ответил на этот жест без страха. Его ладони были тёплым, а подушечки пальцев грубоватыми, но от этого не менее приятными при контакте. Когда тяжёлый дверной замок упал, я вздрогнул, однако граф поднял его и положил на ту же тумбу. — Если вы не против, то мы могли бы выйти на свежий воздух. Грубо говоря, ваше времяпрепровождения сегодняшним вечером Картера не колышет. Рене привела меня сюда, когда я счёл нужным проверить ваше самочувствие. Надеюсь, это было не слишком нагло с моей стороны, вот так вторгаться к вам, да ещё пугать. — Предложение звучит неплохо. А насчёт вторжения не беспокойтесь. Такой человек, как вы, должен быть последним, кто переживает о подобных вещах. Я просто хочу сказать... спасибо, — это были мои последние слова, сказанные в пределах поместья, прежде чем мы покинули его.

***

Город хотя и был небольшим, но где провести время есть, и это даже не заведения. Улицы красивые, подходят для лёгких прогулок. Никогда прежде мне не было настолько хорошо в компании кого-либо. Ощущения скуки или тревоги, сколько я себя помню, преследовали меня всегда. Да и людей с которыми мне на самом деле приятно находиться, кроме Рене, практически нет. Но с ним... С ним как-то иначе. Возможно, я ещё долго буду привыкать к такому отношению, но с каждым днём переживать вечерние вспышки Картера становится легче. Успокаивает только осознание того, что завтра я буду не с ним, не с его криками, не с его грубыми руками и ударами. И может, хотя бы с кем-то я буду ощущать себя живым человеком, а не просто красивой вещью. Только бы не рухнули и эти представления. Мы остановились недалеко от часовни. Я опустился на скамейку. Граф подошёл ближе. — Смею заметить, вам холодно. — Пустяки. Погода прохладная, но не настолько, чтобы... — говорить дальше стало трудно. Пальто молодого человека опустилось на мои плечи. — Благодарю. Он сел рядом, поправил тёплую ткань пальто, а когда пальцы скользнули к рукавам — опомнился. Отдёрнул руки. Отстранённый взгляд прошёлся вдоль противоположной улицы. Молодой человек прикрыл глаза. По равномерности выдохов и едва уловимому шёпоту я понял, что он считает до десяти. Стандартный способ успокоиться, но действенный ли? Хотя не думаю, что человек будет делать это просто так, толком не зная, поможет ему это или нет. Я не вмешивался до тех пор, пока тихий шёпот не растворился в прохладном ветре, который где-нигде проскальзывал между зданий. — Вы в порядке? — необходимости вопроса нет, но для приличия стоит начать с него. Граф слабо улыбнулся: — Бывают моменты, когда я не могу сосредоточиться на чём-то конкретном, — сухо начал он, стараясь сформулировать и донести мысль. — Это странно звучит и мне тяжело говорить на эту тему. В семье её поднимать не принято. Родители говорят, что это для моего же блага, но кажется, они всего навсего не хотят наводить шумиху. Извините за такое обилие ненужной информации, просто... я давно ни с кем не говорил об этом и мне трудно начинать разговор. Я не знаю, как подойти. Я неуверенно погладил его плечо, ощущая напряжение тела пол одеждой, которое он тщательно скрывал. — В таком случае, вы можете поделиться этим со мной. Я не обещаю, что дам какой-то однозначный ответ, но у вас будет на одного слушателя больше. — Меньше всего мне хочется отпугнуть кого-то этой историей. А молчать тоже тяжело. Хочется верить, что это череда очень плохих совпадений, но как верить в совпадения, когда окружающие уже считают тебя монстром? — Тогда расскажите в той форме, в которой вам будет удобно, — я поймал его взгляд и сел ближе. — Обещаю, что моё отношение к вам не изменится в худшую сторону. Граф отвёл взгляд. Пальцы нервно постукивали по коленям. Ожидание отказа было прервано негромкими словами молодого человека: — У вас есть такой страх, который кроме вас никто не понимает? — Конечно. Мне кажется, такой у всех есть, — я поправил длинные рукава пальто и вернул внимание к парню. — Знаете, когда я говорю о своём страхе, люди думают, что я имею ввиду... трудные отношения. — «Трудные» в каком плане? Граф устало выдохнул и закрыл лицо руками. — В плане любовных отношений, — ответил он и обхватил себя руками. — Да, это страшно, но совсем не то, что я пытаюсь донести. А когда говорю... говорил как есть, начинались проблемы. Помните наш разговор о боге Смерти? Будь я олицетворением своего страха, то это определённо был бы этот бог. Уличный светильник начал мигать. Голоса людей постепенно стихают, в то время как ветер поднимется. Проскальзывая между зданий, он будто пробирается куда-то глубоко, туда, куда холод добираться не должен. От него искажается восприятие чего-либо и кого-либо. Оно меняется так же стремительно, как и человек. И уже тогда человек ничего не чувствует. Его не спасти. Но почему же тогда я — чувствую? И понимаю, что холод исходит не от ветра... Мои пальцы слегка коснулись пальцев графа. Они холодные. Такие холодные, какие не могут быть у человека. Но холод этот странный. Не такой, к какому мы привыкли. Даже не трупный. Его тело — живая, тёплая оболочка для чего-то, что уже мертво. По его венам течёт ледяная кровь. Если вы захотите насильно выкачать её из этого человека, то не увидите крови в привычном её понимании. Будет пустота. Она не поддерживает жизнь, не заставляет сердце и другие органы работать. Она просто есть. Все свои силы кровь потратила уже давно, и теперь с горечью понимаешь, что человек перед тобой не живёт. Он существует. Каждый день. Возможно когда-то он искал жизнь в других людях. Искал, находил, но в последний момент терял. Болезнь передаётся через кровь. Тогда можно ли считать, что пустота — тоже болезнь? Возможно смертельная, а возможно кому-то удавалось исцелиться. А ведь кто-то с ней родился. И сейчас передо мной сидит живое — мёртвое — доказательство этого «кого-то». — Я любил, — прозвучало хриплым голосом, который сейчас ощущался как последнее живое, что есть в этом человеке. Боль. — Я тогда не думал, что всё настолько страшно. Не знал, что всегда буду одинок. Разве можно винить меня в том, что я хотел любить и быть любим в ответ? Мне довелось испытать это даже в шестой раз, когда я совсем отчаялся! — от внезапно сорвавшегося голоса, проходящая мимо пара испуганно вздрогнула. — Простите, — уже тише бросил граф и пара удалилась. Я посмотрел на лицо молодого человека. Голова опущена, медные волосы падают на лоб и слегка касаются длинных ресниц, цепляясь за них. Зрелище выглядит почти невинно, если опустить тревожный смысл его слов. Когда он приподнял голову, в моменте замечаю, как свет от фонарей скользит по глазам цвета льда и утопает в зрачках, из которых уже никогда не вырвется. Образ сидящего рядом парня, который выглядит как произведение искусства и ведёт себя по-человечески, совсем не складывается с тем, что я слышал от него во время предыдущих наших встреч. Граф повернул ко мне голову, задержал взгляд на чём-то позади и сфокусировался на моём лице. — Люди приходят и уходят, — голос прозвучал равнодушно, однако один вид этих наполненных сожалением глаз говорил, что графу не всё равно. — Но когда они уходят от самой сути твоей любви, и при этом их собственные чувства остывают в ненависть, последние, что ты слышишь: «ненавижу». Оно звучало так искренне, что... с каждым разом я всё меньше верил в то, что встречу того, кто полюбит меня и больше никогда не оставит. Но даже если нам не суждены долгие годы, то я хотел бы услышать на прощание не «ненавижу», а «люблю». С минуту я сидел неподвижно, глядя на бледное лицо парня. Он выдохнул, наверное от того, что наконец-то сбросил этот груз вечного молчания, и почему-то в тот момент, когда он опустил голову и приготовился к ещё одному отторжению, я протянул руку и заставил его посмотреть на себя. Дыхание графа прерывистое. Всё его существо ждёт принятие, осуждения или страха — любой реакции, только не молчания. — Скажите, а вы всё ещё верите в то, что этот человек есть? Просто пока не пришёл. — Не дарите мне ложных надежд, — горькая улыбка снова сменилась равнодушием. Граф не грубо взял мою руку и отстранил от своего лица. Прикоснуться я больше не пытался. — Будь они ложными — я бы давно встал и ушёл, а не слушал вас. Верно? — В этом... есть логика, — сдался молодой человек и поднялся на ноги. Парень поправил фрак и уже привычно подал мне руку. Перед тем, как принять жест, мне пришлось снять перчатки. Я почти коснулся его пальцев, как вдруг отдернул руку и отскочил сам. Граф непонимающим взглядом окинул моё вмиг побледневшее лицо. Возможно, он неправильно понял мою реакцию, так как в его глазах промелькнула растерянность. Мне хотелось что-то сказать, но слова не шли. Был только страх. Даже не страх, а настоящий ужас, укоренившийся ещё полгода назад. Граф посмотрел вниз. Его взору предстала безобидная крыса, вероятно из тех, которые водятся на улице и ничуть не боятся людей. Ближе к ночи их становится куда больше. Для котов — рай, а вот для людей, которые возвращаются поздно с работы или после отдыха в заведениях, это либо отвращение, либо страх. Молодой человек усмехнулся и выхватил шпагу. Он направил остриё на крысу, постоял так несколько секунд, а потом убрал шпагу, так ничего и не сделав. — Я мог бы её убить, но что-то мне подсказывает, что это вы зрелище вы испугаетесь куда сильнее, чем бегающей крысы. Граф топнул ногой, отпугивая крысу, а потом понял на меня взгляд. — Что ж, раз уж я поздним вечером посмел выкрасть вас из поместья, то сейчас просто обязан стать вашим телохранителем и обеспечить вам безопасность и душевный покой. Согласны? — с этими словами, молодой человек подошёл ближе, взял меня, забившегося в угол скамьи, на руки, поднял, и буквально через пару секунд поставил на землю. Ощутив под собой твёрдую поверхность, я едва удержался на ногах и вцепился в плечи графа. Он придержал меня, постоял так немного и спросил: — Как вы себя чувствуете? — Я могу ответить честно и сказать, что бывало намного хуже. — Мне ясно то, что страхи разные, — граф поднял мою голову за подбородок, но я отвернул её. Он это не комментировал, но и не отпускал. — Но у вас это был не страх. Вы до сих пор бледны. Я не знаю, к чему в следующий может привести такая реакция, поэтому мне было бы правильнее знать, насколько серьёзен ваш страх. Возможно, после ответа мне придётся воспользоваться шпагой по назначению. Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая последние следы той мертвенной бледности и оставляя после себя тепло и лёгкое смущение. Мы двинулись дальше по улице. Рука парня теперь лежала на рукояти оружия. — Раньше я побаивался их, — начал, зная, что граф слушает. — Это ощущалось как самый обычный страх: боязнь высоты или тех же пауков, ничего особенного. Когда я стал жить с Картером... — прервался, увидев, как пальцы юноши сжали рукоять. Я был не уверен, стоит ли продолжать, но увидев моё замешательство, парень кивнул. — ...я не сразу узнал о том, что этих... существ он держит в отдельной комнате. Она по размеру совсем небольшая: мне достаточно сесть вплотную к стене и вытянуть ноги, а потом добавить ещё половину. Граф с ужасом посмотрел на меня: — Постойте, вы знаете размер. Не хотите ли сказать, что он... — ...запирал меня там на сутки. Такое было всего два раза. Картер... Граф резко схватил меня за рукав пальто и рванул на себя. Действие было грубым, и поняв это, парень виновато потупил взгляд, но быстро вернул себе прежнюю уверенность. Он посмотрел на мои руки и хотел закасать рукав, чтобы осмотреть хотя бы предплечья, но остановился. — Простите. Но каждый раз, когда вы упоминание зверства этого человека, я не могу находиться в стороне, — парень несильно сжал мои пальцы, отогревая их. — Кажется, вы хотели продолжить. Обещаю, больше никаких резкостей. — Наверное, я сказал всё основное. Просто сейчас от одного вида на них я не могу не думать о том, что Картер сделал. Если говорить более детально, то... каждый раз, когда у меня пропадают рукописи, записные книжки и что-то подобное, я всегда думаю об этих... тварях. Причём тут это? Да при том, что, — я вдохнул, выдохнул и попытался выбросить из головы образ, — Картер мог брать мои рукописи, и если они ему не нравились, он выбрасывал их в ту комнату. Я видел всё это. Потом он просто разрывал листы, пока меня не было, и оставлял на столе. Это могли быть огромные тексты. Я встретился со взглядом парня и тут же опустил голову: — Глупо звучит. Но этот страх укоренился так, что превратился в навязчивую мысль, из-за чего в такие моменты начинаю чувствовать себя больным на голову человеком. Тем не менее, я вижу этих существ исключительно так. Иногда у меня складывается ощущение, что они везде. Особенно в темноте. Каждую ночь я ощущаю на себе эти глаза и боюсь увидеть их по-настоящему, а не в своём больном воображение. Они будто ждут, что сейчас я расслаблюсь, и на этот раз не отделаюсь ранами, укусами и содранной кожей. Это на уровне паранойи. Уж не знаю, что Картер с ними делал, но они слушали его. И когда он приказал остановиться — меня прекращали рвать на ошмётки. И закрыл лицо ладонями. На этот раз граф притянул меня к себе вплотную. Движение было осторожным, как он и обещал. Его ладонь опустилась на мой затылок, прижав голову к груди. — Он поступал ужасно, когда совершал такие деяния, — рука графа теперь медленно гладила меня по голове, пока я едва сдерживал всё, что накопилось за месяцы, проведённые с Картером. — Я до сих пор чувствую эти мерзкие лапки, зубы, и не знаю, что делать... А с того дня мне кажется, что они везде, что сейчас снова начнётся этот кошмар. Просто... пусть всё наконец закончится. Я не могу так жить... Мы перешли дорогу. Точнее, граф сам перетянул меня на другую улицу. Город засыпал, ночь холодела, а пальто на плечах, сохранившее тепло парня, казалось единственной связью с этим несправедливым миром. Молодой человек не двигался, продолжая держать меня в своих руках, а когда стало заметно холоднее и поднялся ветер, мы разъеденились. Он встал так, чтобы заслонять меня от порывов ветра. Пальто граф забирать не спешил, хотя не помешало бы. Всю недолгую дорогу мы шли молча, и только у самых ворот поместья попрощались. Расставаться, пусть и только до завтра, не хотелось. Когда я отдал ему пальто, граф приготовился уйти, но мои пальцы вцепились в его рукав. Он обернулся. — Я хотел ещё раз поблагодарить вас, за... — но граф приблизился ко мне вплотную. Он склонил голову, от чего наши лбы соприкоснулись, и закрыл глаза. Не видя его, я выдохнул: — За всё. Рука парня, всё это время лежащая на моём затылке, соскользнула вниз. Перед тем, как открыть глаза, неожиданное тепло опалило щёку. Прикосновения было едва ощутимым, и от того более приятным. В нём прослеживалась робость, страх спугнуть и та самая нежность, которой я не ощущал слишком давно. Но открыв глаза, взору предстала лишь пустая улица. Шёл дождь, которого всего несколько секунд назад не было. Я быстро зашагал вперёд, в предположительном направлении графа, но на улице не было ни души. Уличные фонари могли с лёгкостью уловить его силуэт, но даже тень отсутствовала. Граф будто растворился. Тогда я посмотрел под ноги, ведь на песке следы каблуков от сапогов точно должны остаться. Но не было и их. Хотя, нет, что-то всё-таки можно было рассмотреть. Я подошёл ближе. Это было шесть следов, резко начинающиеся и обрывающиеся так же неожиданно. Подобие полумесяца — от каблука, а на конце полоса от части подошвы. Узоры как один похожи на косу. Будто Смерть прошла.

——————————

Подсвечник погас от его резкого движения. К горлу подкатила тошнота, которая так и не была выпущена. Граф вскочил на ноги, прижимая к себе книгу и пошатываясь. Кольцо всё ещё лежало в ладони Натаниэля. Дрожащими руками он убрал его в корман и пулей выбежал с чердака. Третий, второй, первый... И замер на лестнице, когда дверь в его номер закрылась... Юноша достал из кармана ключ и ещё раз посмотрел на номер. Убедившись, что это действительно его комната, граф спрыгнул с последних двух ступенек и медленно пошёл по коридору, будто ожидал нападения. Натаниэль остановился у двери своего номера. Он подёргал ручку. Ничего. Прислушался. Звуков за дверью не было, однако сквозь щель под ней он заметил, как свет погас. Факт того, что сейчас в его комнате незваный гость может быть вооружён, пугал его, ведь шпага как назло осталась внутри. И тут в его голову пришла совершенно безумная идея. На корабле он уже так делал, но не задумывался всерьёз повторять это. И повторил. Натаниэль постучал к себе. Три раза. Дверь со скрипом открылась. В комнате было светло. Он рванул в номер, захлопнул дверь и тут же осмотрел поверхность, ожидая увидеть следы засовов или царапины, но она была абсолютно чиста. Закрывшись на ключ, юноша развернулся. Он подошёл к тумбе и положил на неё книгу. Заглянул под кровать, в шкаф, проверил сумку и за шторами. Не обнаружив ничего подозрительного, граф нахмурился и сел на кровать. Что-то определённо было не так, какой-то изъян, но как его найти? И насколько он значимый? Граф снова взял книгу и пролистал страницы. Целые. Значит, тревога не от этого. Тогда Натаниэль убрал её в сумку, чтобы больше не подвергать опасности. И тогда-то свет действительно погас. Комната погрузилась во тьму. Только лунный свет как никак да освещал её, прорываясь сквозь полу-прозрачные шторы. Воздух пропитался уже знакомым ароматом ромашки и... Гнили. Этот новый, противный элемент на миг посеял мысль о том, чтобы открыть окно или обратиться к персоналу, дабы поинтересоваться, как давно они проводили санитарию в номерах и как давно им поступают жалобы на запах. Встал он зря. В полумраке, у двери кто-то стоял. Удивительно, но больше всего графа напугало уже не факт нахождения здесь чужака, а то, в какой позе он был. Поза выглядела... неестественно. Изломанно. Как деревянная кукла, у которой руки и ноги на плохо вкрученных болтах. Подобие марионетки. Натаниэль моргнул — и силуэт исчез, будто его никогда не было на том месте. Граф упал на колени возле кровати. Из груди вырвался кашель. Такой влажный, мучительный и нечеловеческий, что от страха Веснински забыл, как дышать. Его отрезвил очередной приступ, после которого перед глазами всё плыло и стало таким кислотно-ярким, что хотелось вырвать глаза. Кровь стучала в висках, текла изо рта и капала на лежащее перед ним кольцо, которое, судя по всему, выпало из кармана. Натаниэль плохо различал что-либо и узнал его исключительно по блеску. Немного привыкнув к состоянию, он разглядел и белые пятна. «Ромашки», — подумал он и провёл по ним пальцами просто чтобы убедиться, как вдруг замер. Не ромашки. Не лепестки. Опарыши. Трупные опарыши. Граф вскочил на ноги и врезался спиной в комод. Ноги подкосились. Зрение постепенно приходило в норму, но чем дальше, тем хуже. Он посмотрел на свои руки — и его вырвало прямо на пол. Рядом с разлагающейся выпотрошенной самым жестоким образом крысой. И всё пропало. Снова. Ни крысы, ни опарышей. А кольцо лежало на полу. Граф из последних сил поднял его и положил на тумбочку. Боль между рёбер и гул в голове отступили на другой план, ведь светильник почему-то снова горел. Сил небыло уже ни на что, поэтому, не раздеваясь, Натаниэль лёг, решив оставить свет на эту ночь. Он перевернулся на другую сторону, закрыл глаза — и слабость взяла своё. Только ощутив за спиной прикосновение, проснуться граф уже не мог. Будто застрял между сном и реальностью, и при этом смотрел откуда-то из темноты, издалека. В воздухе витала сырость и необычный запах разложения: слишком приторные, гниющие ромашки, которые теперь были его проклятием и самой серьёзной клятвой, которую он себе дал.