i really can't stay

I really can't stay (Baby, it's cold outside) I’ve got to go 'way (Baby, it's cold outside) The evening has been (I’ve been hopin' that you'd drop in) So very nice (I'll hold your hands, they're just like ice) - традиционная рождественская песня Рука справляла свой первый день рождения в одиночестве. Появилась она на свет в Рождество, в Соединенном Королевстве, что зовет теперь домом, и вот – Кардифф, сочельник: Рука скромно отмечает свой маленький праздник, в темноте, в банке с глицериновым блеском. Вспоминает Доктора и перебирает пальцами в танце, пока никто не видит. Доктор тоже провел Рождество в одиночестве. В своей Тардис – Рука помнила о ней только цепью отрывистых, бледных младенческих впечатлений. Новая рука Доктора резонировала с тою же частотой, что и старая, отсеченная. Но время, время, время и расстояние приглушали и без того слабые импульсы, и Руке случалось подолгу, целыми месяцами, не чувствовать свою сестру, заменявшую её в бою, в труде и в ласке. В это Рождество, должно быть, Доктор очутился где-то поблизости, потому что старая Рука замечательно чуяла, как новая сжималась в кулак, когда Доктор лупил по консоли, когда Доктор хватал регулятор, а потом пускался кружить по залу с тою маниакальной энергией, которую Рука так хорошо помнила. Доктор, точно пьяный родитель, внушал Руке ужас. Ей делалось спокойно и счастливо, ­– если только руки умели испытывать счастье, – когда Доктор, скрывшись, оставлял её снова одну в тишине. А наутро пришло Рождество, и Хаб пустовал, пока краткий зимний день не потянулся к концу. Янто зажег свет в три часа пополудни и наварил крепкого дымного кофе, хотя поить им было некого. - Ты тут даром времени не теряла, я посмотрю, – Янто пробежал колонку данных в журнале активности за ночь. – Разминочка с утра пораньше, а? Хорошо, хоть зашел тебя покормить. Рука, поскольку не имела ни рта, ни связок, ничего не ответила. - Уж точно веселее моего Рождества, – продолжал Янто. – Я уснул, еще двенадцати не было. И такое приключение мы с тобой прозевали! Гигантские пауки в центре Лондона, судя по новостям. Рука молчала по-прежнему. В вентиляционной прорези забурлило – значит, Янто включил фильтр, и Рука, резвясь в гроздях из пузырьков, задергала пальцами. Волоски на кисти мерцали в прозрачной текучей слизи. Янто подал Руке её ужин, – щепоть витаминов и аминокислот, – и, выпив кофе, погрузился в работу, больше ничего особенно не говоря. Он в конце концов ушел, потушив в Хабе свет, и Рука опять осталась одна, в темноте. А на другой день был День подарков, самый обыкновенный рабочий день, а еще день, когда Доктор вернулся. - Тош, нужно проанализировать этот образец, – коротко приказал голос Джека, и Янто зажег всюду свет, и Хаб, урча, ожил. Тошико устроилась за компьютером, Гвен с Оуэном спустились в медицинский отсек, чтобы пообжиматься перед работой, а Джек заперся у себя в кабинете и поставил банку Руки на свой стол. - Не знаю, что и сказать-то тебе, – произнес он наконец после долгой паузы и кивнул пару раз, задумчиво и тоскливо. Тут он вынул телефон и заговорил с кем-то о провóдке, о пробах асфальта, и рука, пошевеливаясь в своем вязком растворе, впитала остатки протеиновых хлопьев, кружившихся, искрясь, у поверхности. Джек повесил трубку. Снаружи, за стеклом, Оуэн, накинувши свой халат, набивал карманы медицинскими принадлежностями, чтобы отнести их в лабораторию, а Гвен поглядывала на него, перегнувшись через стальные перила, локоть опустив на ладонь, подперев подбородок рукой. Джек стиснул кулаки и откинулся в кресле, уставившись на Руку неподвижно и прямо. - Ты был здесь. Не дальше, чем за сто пятьдесят миль. И я ждал тебя! Теперь Рука вновь заслышала Доктора, и ей хотелось сказать Джеку, что Доктор все еще здесь, совсем рядом. Но страшно было, да и нельзя, так что Рука колыхнулась в своей невесомой тюрьме, точно кивнула, чтобы Джек продолжал. - Я ждал, – повторил он. – Только услышал о загадочной синей будке, что на М4 людей распугивает, – ну, я сейчас же к Разлому, стою там и жду: ты же сказал, что вернешься за мной. Снова крохотный кивок. Рука знала, там, где-то, Доктор плясал своими новыми пальцами по кнопкам и рычажкам, и её пальцы непроизвольно дергались. Она слышала неутомимый бой его ледяной крови, она ощущала колебания Тардис, подвешенной в пространстве за пятьдесят, может, за сто миль отсюда, не больше. Это было, словно он вернулся за чем-то, и Рука позволила себе предположить: может, за ней. И опять – парализующий ужас. Но Джек, точно знал или чувствовал, потянулся вперед и, отомкнувши защелки, снял и отложил крышку банки. Рука, всплыв, коснулась прохладного воздуха Хаба, и Джек, переплетя свои пальцы с её, вытащил свой самый ценный артефакт из скользкой и податливой слизи. Рука, обтекая замороженным желатином, согревалась в ладони у Джека и ждала приказаний, которых, она знала, не прозвучит. Была одна, одна всего только причина, по которой Руке бы хотелось повидать Доктора снова – и та пугала её. Рука, отрубленная в первые 15 часов после регенерации, всё ещё состояла из гибких, послушных, неопределившихся клеток, и хранила форму руки потому, что ничей мозг не повелел ей иначе. Рука, в сущности, могла принять любой вид, какой вздумается, знала это, но Джек – нет, пока еще нет, так что Рука будет только рукой. Джек прижал другую ладонь к её тыльной стороне: объятия пятнадцати пальцев. Руке сделалось тепло и укромно. - Я тебя ещё разгадаю, – вымолвил Джек, пальцем приласкал её сверху вниз, оставляя след из мурашек, подымавших мелкие волоски. Тут раздался стук в дверь, и Рука почуяла, как Джек напрягся, пристыженный, уличённый – так бывало, когда кто-нибудь спрашивал его о банке, или о Разломе, или о Докторе. Он сложил все три руки на коленях, спрятал их под стол и сказал: - Заходи. Зашла Гвен, та самая Гвен, что пыталась пробить Руку в базе Хаба через восемь разных паролей, пока система не закрыла ей доступ. - Джек? Быстрый, внимательный взгляд сейчас же зацепился за пустовавшую банку, скользнул по тонкой струйке тусклого блеска, тянувшейся от неё к Джеку, а потом так же быстро поймал взгляд Капитана. - Извини за вторжение, – торопливо проговорила она. – Оуэн нашел кое-что в пользу того, что паук, напавший на Лондон, мог развиться на нашей планете. - Аллигаторы-переростки в канализациях, тараканы, которым Майами под силу сожрать – в этом духе? – спросил Джек. – Интересно, но сомневаюсь. Это существо не отсюда, и очень древнее, старше нас и самой старушки-Земли. Гвен, хмурясь, облокотилась о дверь. - Да-а? – протянула она. Уэльские гласные покатились по языку, как драже. – Это точно? Ведь в базе нет о них ни строчки. Руки Джека стиснули Руку, крепко, с горечью затаенной печали. - Точно, – отвечал он просто, с легкой улыбкой, ни один мускул не дрогнул в лице. – Доверься мне. И Гвен доверилась, и Рука: Рука даже знала имя Ракносс, древнее, древнее имя, от которого трепетал и сам Доктор. Ракносс, – думала Рука, желая помочь. – Это Ракносс. - Тогда ладно, – сказала Гвен. – Не буду мешать. Она хотела было уйти, но, обжившись в Хабе, забываешь поневоле о такте и деликатности, поэтому, не борясь с любопытством, спросила: - Джек? - Да? - Эта рука, – Гвен кивнула на банку. – для чего она? Повисла тишина. Джек вытащил из-под стола три руки и, роняя на пол слизь, показал их на свет. Его сильные пальцы оплели Руку: перемазанный комок побелевших костяшек и горячего пульса – три сложенные одна на другую ладони. - Что-то вроде сувенира, – произнес он наконец. – Напоминает кое о ком. Давний знакомый. Гвен кивнула, так, будто понимала. - Которого ты потерял? – уточнила она с мягким нажимом. - Можно и так сказать, – отвечал Джек, а Рука вновь услышала, как гудит, оживляясь, двигатель Тардис. Доктор обхватил пространственно-временной регулятор – Рука забилась в руках Джека, и тот сжал покрепче, чтобы унять дрожь. Он поднес её палец к губам и поцеловал самый кончик. - Что ж, – заключила Гвен. – надеюсь, ты отыщешь его. - Я тоже, – отозвался Джек, и тогда Гвен ушла. Капитан высвободил одну руку и снова поцеловал согнутый, в липкой глянцевой пленке, указательный палец, и закрыл глаза: темнота и вязкий синтетический холодок на губах. - Ты не пришел, – прошептал Джек. Я уже здесь, – подумала Рука. Тардис напевала мурлычущим голосом, и Доктор помнил, и Рука помнила. Доктор застыл над Пауэлл Эстейт на какой-нибудь миг, и его ладони были совершенно мокры, а потом он исчез. Джек положил Руку, очень осторожно, назад в её банку и закрутил крышку накрепко. - Я не стану ждать тебя в следующий раз, – бросил он, поднимаясь. Неправда, конечно, Джек хорошо это знал, но в конце концов ничего не имело значения, потому что все всегда ждут Доктора, пусть Доктор почти никогда не приходит. – Оуэн! Посмотрим, что там у тебя! И тогда Джек ушел, и Рука опять осталась одна, заточенная в ненавистной ей форме, сотворенная грозным богом, разгневанным богом. Он вернется однажды, чтобы забрать себе то, что принадлежало ему, и разлучит Руку с Джеком навеки. Если бы Джек позволил Руке говорить, то она бы сказала: я хочу остаться с тобой. Однако, – это она понимала, очень ясно и просто, – если Джек когда-нибудь догадается, что в его воле заставить её говорить, то он вытрясет из Руки все «где» и «почему», какие только понадобится, ведь больше всего во Вселенной Джек хотел сказать те же слова, но самому Доктору. Любовь – сучка, – думала Рука, и той ночью, когда в Хабе никого не осталось, Янто вошел в кабинет Джека и утер банке прозрачные слезы, и подал Руке её сыпучее кушанье, и поставил на самое надежное место на полке, где ей и полагалось быть. - Странная же у нас с тобой жизнь, – сказал Янто и потушил свет, и дверь за ним затворилась. Много времени утечёт, новый год сменит старый, прежде чем кто-нибудь заговорит с Рукой снова, и потому она будет жить, всеми, в общем, забытая, и потому она будет ждать Рождества, будет ждать Доктора, будет ждать дня, когда Джек поймет, что на самом деле у него есть.