Щели в стенах

Холодный каменный воздух подземелий, пропитанный запахом трав и консервированного зла, внезапно стал густым и едким от неконтролируемой ярости Рона. Его лицо пылало, глаза метали молнии, а сжатые кулаки дрожали так, что казалось, он вот-вот бросится вперед, не разбирая пути. Гарри стоял рядом, бледный и напряженный, его рука, замершая в воздухе после попытки удержать Рона, была красноречивым свидетельством беспомощности. Взгляд его, полный немого вопроса и глубокой тревоги, был прикован к Гермионе, к слизеринскому свитеру, который она все еще неловко держала в руках. – Объяснись! Сейчас же!– Рон не кричал, он шипел, как разъяренная змея, и это было страшнее крика. Каждое слово било по Гермионе, как плеть. – Или я сам пойду и вытрясу правду из этого слизеринского ублюдка! Клянусь, Гермиона, я… – Рон! – Гарри наконец нашел голос, резкий и командный, каким он говорил на поле боя. Он снова схватил друга за плечо, на этот раз крепче. – Замолчи! Сейчас! Ты что, хочешь, чтобы тебя выгнали в последний год? Или отправили к Снейпу чистить котлы до старости? Замолчи и дай ей говорить! Рон дернулся, пытаясь вырваться, но Гарри держал мертвой хваткой. Его взгляд, полный немой мольбы, обратился к Гермионе: Говори. Быстрее. Гермиона глубоко вдохнула, собирая все свое мужество. Страх, стыд, гнев – все смешалось внутри, но поверх этого бушевала решимость. Она не позволит Рону разрубить все мечом своей обиды. Она должна построить мост. – Рон, – начала она, голос дрожал, но она заставила его звучать ровно. Она опустила свитер на холодный пол, освобождая руки. Жест уязвимости. – Пожалуйста. Выслушай меня. Не перебивай. Потом… потом будешь кричать сколько захочешь. Обещаю. Но сначала – выслушай. – Она посмотрела и на Гарри. Его зеленые глаза были полны боли и ожидания. Рон фыркнул, его грудь тяжело вздымалась, но он перестал вырываться. Он уставился на нее, ожидая, его гнев был живой, дышащей сущностью между ними. – В Оранжерее… обрушилась крыша, – начала Гермиона, глядя им прямо в глаза. – Во время бури. Мы были внутри. Работали с артефактом. Попытка синхронизации… вышла из-под контроля, возможно, усугубила нагрузку. Балка лопнула, стекло рухнуло. Нас завалило. Выход был заблокирован. Полностью. – Она сделала паузу, видя, как Гарри бледнеет, а Рон хмурится, недоверчиво. – Мы оказались в ловушке. На всю ночь. В разрушенной, открытой ветру и снегу оранжерее. Температура падала ниже нуля. Рон открыл рот, наверное, чтобы сказать что-то язвительное про "удобную ловушку", но Гарри сжал его плечо предупреждающе. – Нам повезло найти угол, где не было сквозняка, – продолжала Гермиона. – Мы разожгли костер из того, что нашли – старых ящиков, сухих стеблей. Это спасло нас от обморожения. Но тепла все равно не хватало. Мы… – она сглотнула, – мы сидели рядом, чтобы согреться. Делились теплом. Это была необходимость, Рон. Не прихоть. Не… романтика. Это был вопрос выживания. – Она указала на свитер на полу. – Он отдал мне его, потому что я дрожала. Потому что у меня не было теплой одежды, а у него был свитер поверх рубашки. Он остался в одной рубашке. И да, – ее голос окреп, – я приняла его. Потому что хотела жить. Потому что он не хотел, чтобы я умерла от холода на его глазах. Вот и все. Вот правда. Ничего больше не произошло. Мы говорили. О войне. О потерях. О страхе. Но ничего… интимного. Никаких поцелуев. Ничего такого, о чем кричит Паркинсон. Она видела нас утром, когда мы выбирались, и сделала свои грязные выводы. Тишина повисла тяжелым покрывалом. Рон все еще пылал, но в его глазах появилось замешательство. Гнев не ушел, но смешался с неловкостью. Гарри смотрел на Гермиону с облегчением и… пониманием. – Говорили? – прошипел Рон наконец, но уже без прежней силы. – О чем можно говорить с ним? После всего? После Фреда? После того, что он и его семейка натворили? Ты что, забыла, Гермиона?! – Нет!– Голос Гермионы сорвался, в нем прозвучала вся ее боль, вся усталость. – Нет, Рон, я не забыла! Ни Фреда. Ни страха в палатке. Ни пыток Беллатрикс. Ничего! Но он… он тоже не забыл. Он видел смерть Крэбба. Его пытала его же тетя в его же доме! У него… – она запнулась, вспомнив его просьбу о конфиденциальности, но понимая, что без этого Рон не услышит, – …у него постоянная дрожь в руке, Рон. Последствие проклятий Беллатрикс! Он живет с этим каждый день! Как я живу со шрамом от ножа Беллатрикс! Мы не говорили о политике, Рон. Мы говорили о боли. О страхе, который не уходит. О том, как сложно… быть просто людьми после всего этого. – Слезы навернулись ей на глаза, но она смахнула их резким движением. – И да, это было странно. Неловко. Но это не измена Фреду! Это не предательство нас! Это… попытка понять другого человека, который тоже сломан этой войной! Разве не этого хотел Дамблдор? Разве не ради этого Макгонагалл затеяла этот дурацкий проект – чтобы мы перестали видеть только мундиры и фамилии? Чтобы увидели людей?! Рон стоял, опустив голову. Его гнев, казалось, осел, оставив после себя тяжелую, гнетущую усталость и обиду. Он не смотрел на нее. – А свитер? – пробормотал он. – Почему ты не сняла его сразу? Почему была в нем в лазарете? – Потому что было холодно, Рон! – ответила Гермиона с искренним изумлением. – Я была в шоке, промерзшая до костей! Я просто… забыла о нем. До тех пор, пока Помфри не велела переодеться. И потом… – она понизила голос, – потом пришло письмо от Люциуса Малфоя. К Драко. И… все стало еще сложнее. – Письмо? – насторожился Гарри. – Что писал Люциус? – Я не знаю точно. Но Драко… он прочитал и стал другим. Отстраненным. Холодным. Он… отгородился. Попросил меня уйти. – Гермиона почувствовала комок в горле. – Письмо было о "семейных обязательствах" и "последствиях". Люциус знает о проекте. О наших встречах. И он… напомнил Драко, кто он и где его место. Под страхом… чего-то. Драко испугался. И отступил. К своим старым стенам. Гарри тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. – Люциус… даже из Азкабана он тянет ниточки. Играет на страхе сына. Классика. – Так что ты теперь, Гермиона? – Рон поднял голову. Его голос был хриплым, но уже без ярости. В нем звучала горечь и растерянность. – Ты с ним теперь? Против нас? Из-за… жалости? Из-за того, что он "сломанный"? – Нет! – Гермиона шагнула к нему, несмотря на предостерегающее движение Гарри. – Никогда, Рон! Ты и Гарри – моя семья. Мои братья. Мои лучшие друзья. Это не изменится! Никогда! – Она схватила его за руки, заставляя посмотреть на себя. – Но этот проект… он важен. Для Макгонагалл. Для Хогвартса. Возможно, для всех нас. И Драко… он не монстр. Он жертва. Жертва своей семьи, войны, обстоятельств. Как многие. Я не оправдываю его прошлое! Но я вижу, что он пытается. Пытается выбраться. И это… это сложно. Очень сложно. И одиноко. Я не прошу тебя дружить с ним, Рон. Боже упаси! Я прошу… – она искала слова, – …просто не мешать. Не устраивать сцен. Не верить слухам Паркинсон. Поверить *мне*. Хотя бы попытаться понять, что я делаю это не против вас, а… для чего-то большего. Для мира. Для шанса, что такие трагедии, как Фред, как Крэбб, больше не повторятся. Разве это не стоит попытки? Разве Фред не заслуживает такого мира? Имя Фреда повисло в воздухе, как священная клятва. Рон сжал ее руки в ответ, его глаза наполнились слезами. Он отвернулся, сжимая челюсти, борясь с эмоциями. – Фред… – прошептал он сдавленно. – Он бы… он бы точно наговорил какую-нибудь похабную шутку про это. Про тебя и Малфоя в оранжерее. – Голос его дрогнул, и он выдавил что-то среднее между рыданием и смешком. Гарри положил руку на плечо Рону. – И назвал бы нас идиотами за то, что мы тут стоим и воем, вместо того чтобы пойти и выпить горячего какао, – добавил он тихо, с грустной улыбкой. Рон кивнул, вытирая рукавом лицо. – Ладно, – выдохнул он, наконец глядя на Гермиону. Гнева почти не осталось, осталась усталость, боль и… принятие. Хрупкое, но настоящее. – Ладно, Гермиона. Я… не буду лезть. Пока. Но если он… если он причинит тебе боль. Если это все окажется игрой… – В его глазах вспыхнули последние угли гнева. – Тогда ты получишь полное право выбить из него все слизеринские зубы, – сказала Гермиона с тенью улыбки. – И я помогу тебе. Но это не игра, Рон. Я чувствую. Я вижу его боль. Его страх. Его попытку… быть лучше. – Видишь, – пробормотал Рон. – Только ты, Гермиона, могла бы разглядеть что-то хорошее в Драко Малфое. – Это прозвучало не как комплимент, а как констатация странного факта. – Пойдемте, – предложил Гарри, пытаясь разрядить обстановку. – Это какао само себя не выпьет. А потом… – он посмотрел на Гермиону, – …потом нам нужно поговорить о том письме Люциуса. И о том, как мы можем… ну, не помешать Драко, если он действительно пытается. Хотя бы не усугублять. Они пошли к выходу из подземелий, оставив слизеринский свитер валяться на холодном полу. Рон шел чуть позади, погруженный в свои мысли. Гарри шепнул Гермионе на ухо: – Ты уверена, что справишься? Он… Малфой… он непредсказуем. Особенно под давлением отца. – Я не уверена ни в чем, Гарри, – честно ответила Гермиона. – Но я должна попытаться. За проект. За… за ту искру, что была у огня. За то, чтобы страх Люциуса не победил. – Она вспомнила о зелье у Снейпа. О необходимости уговорить Драко попросить о помощи. Это будет ее следующим шагом. Построить мост к нему через его собственный страх. Они вышли на солнечный, заснеженный двор. Воздух был чист и холоден. Вдалеке, у входа в Замок, она увидела знакомую высокую фигуру в слизеринской мантии. Драко стоял, прислонившись к стене, курил какую-то зельеобразную сигарету (наверняка успокоительную или болеутоляющую). Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в снежные просторы, но когда они прошли мимо, его серые глаза медленно скользнули к ним. К Гарри. К Рону. К ней. Он встретился с ней взглядом. Всего на мгновение. В его глазах не было ни ледяной отстраненности, как после письма, ни тепла, как у огня. Была глубокая, изматывающая усталость. И вопрос. Тот же вопрос, что висел в воздухе у них троих: *Что теперь?* Гермиона едва заметно кивнула ему. Не улыбнулась. Просто кивнула. Знак того, что она все еще здесь. Что мост, несмотря на гнев Рона, несмотря на угрозы Люциуса, несмотря на его собственные стены, еще не разрушен. Драко отвел взгляд первым, затянувшись сигаретой, выпустив струйку дыма, которая растворилась в холодном воздухе. Но она увидела, как его перебинтованная рука, спрятанная в карман мантии, сжалась в кулак. Не от гнева. От усилия. От попытки удержать что-то хрупкое внутри. От попытки не отступить окончательно. Мост через пропасть гнева был построен. Шаткий, израненный, но выстоявший. Теперь предстояло самое сложное: протянуть руку через пропасть страха. И надеяться, что на том конце ее кто-то примет.