Cura te ipsum (часть 2/2)

      — Нет, здесь неверно, — упрямо покачала головой Житка, — турнирный приз — это расход; почему его вычитают из левой части? — и провела поверх суммы твердую линию обмакнутым в красные чернила пером.       Ян завел глаза к небу: за что ему это? Уже битый час благоверная что-то черкала в расходных книгах, и явно не собиралась заканчивать. Поток неуемной энергии не иссяк даже когда за окном стемнело, и пришлось зажечь свечи, чтобы хоть что-нибудь в этих каракулях разглядеть.       Он, сказать честно, надеялся, что интерес ее быстро угаснет: кому же охота просидеть целый день за столом и сводить между собой бестелесные цифры? Вычел рихтарж и вычел — наверняка окосел от такого же бдения над бумагами.       — Так то потому, что меч принадлежит Ратае — какой же это расход, когда покупать не пришлось, — втянув воздух сквозь зубы, раздраженно протянул он, — Считай, сэкономили: видишь, пять тысяч грошей.       Сказал и сам призадумался: не то чтобы Ян представлял точно, сколько должен был стоить тот меч, но чтобы пять тысяч? Видать, дядя был щедр на подарки умелым бойцам — но то и верно: лучшее — лучшим. Случись вдруг нужда, будут помнить, кто их привечал: да и если бойцам своим дать оружие попрочнее да поострее — врага вернее сразят: неприятелю не будет пощады.       — Скажите, супруг, — Житка вдруг отложила перо и откинулась на спинку стула, — сколько стоит ваш меч?       Подавив желание ответить ей что-нибудь резкое, Ян зажмурился и надавил пальцами на глаза, надеясь хоть так избавиться от рябящих цифр перед ними. Не получилось: вдобавок к нулям, плюсам, минусам и красным линиям перед взором поплыли цветные круги.       Сколько стоил тот меч? Да какое ей дело! Сейчас еще скажет — чтобы поправить дела, можно бы и продать! А как эта пара тысяч грошей поможет? Да, именно — пара тысяч: что-то такое он припоминал из Ганушевых жалоб — мол, с тобой разоришься, племянник: две тысячи — меч, да еще три — на лук: самый лучший, из тиса.       Интересно выходит: что ж, его меч в два раза — минимум! — хуже того, что отдали призом счастливчику-победителю? И ладно бы тот выбирал кто-то еще: можно предположить, что Гануш-скупердяй пожалел грошей на тот, что племяннику заказали. Но если и для турнира он сам подбирал, то здесь что-то не сходится.       Ян нахмурился: пять тысяч грошей — целое состояние: два панских оружия. Даже зная тягу Гануша к бахвальству, допустить, что тот столько спустил на один лишь турнир — и это если забыть обо всех других тратах — казалось превыше всех возможных фантазий.       Супруга продолжала испытующе смотреть на него.       В негодовании Ян воскликнул:       — Сколько ни стоил — а мне верно служил, и наверняка приносит удачу!       Слова отдались воспоминанием: о мече на земле — всего лишь в паре ладоней от лежащего рядом с ним Яна — о враге, что отшвырнул его дальше в грязь закованной в латы ногой. Можно ли было назвать это удачей? Навряд ли.       Следом нахлынули мысли о том, как Ян замахнулся этим мечом напоследок: не думая, не рассуждая — спасая того, кто ему был дороже всего. Все смешалось: взгляд Индро тогда, его явное помешательство — и никакого ведь объяснения, почему! Что им двигало, когда ввязался в бой в одиночку против троих — в самой гуще? Неужели уже в тот момент он задумал…       Но почему? Неужели все из-за свадьбы? Ведь обсуждали все, и не один раз. Будущее, омрачившееся было тенью новой тюрьмы, заиграло перед Яном яркими красками — казалось, и Индро был должен проникнуться той же надеждой.       Голову закружило: лицо милого друга предстало пред ним во всех мелких деталях: как пронзительную синеву его глаз затянуло мрачными тучами, как он двигался в гуще сражения. Каждое движение — как картинка в искусно оформленном манускрипте: но все же все вместе — неловко, разрозненно, и будто без всякого смысла. Как он позже пришел, как смотрел — как рука впивалась в плечо, как другая оказалась у него на боку, как…       Ян резко вдохнул. Пальцы нащупали что-то шершавое, ногти болели. Он присмотрелся: его руки, действуя по своему разумению, судорожно вцепились в поверхность стола. Затошнило. Сглотнув, он медленно выпустил из легких воздух, ощущая присутствие рядом: чужим незачем на него такого смотреть.       — Я не к тому, — прозвучало над ухом, — Хочу лишь понять: действительно ли…       — Убирайся, — прошипел Ян, — Оставь меня одного.       — Но…       — Время позднее, и мне есть, чем заняться.       — Можем завтра продолжить, если устали…       — Вон! — не выдержав, Ян кивком указал супруге на дверь и сцепил зубы, чтобы не выдать лишнего. Смотрел в окно перед собой — не дай Бог, что-то увидит во взгляде. Рядом проскрипел стул; послышался легкий шаг. Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Непроглядная темнота за окном не шевельнулась.       Ян опустил голову на руки; боль в прикрытых глазах дарила тишину и покой. Воспоминания проносились беззвучно: ужас, страх, стыд и боль. Что, если бы Ян тогда не подоспел? Что, если бы та булава — выжженная на обратной стороне век очень четко — издав зловещий свист, опустилась бы… Нет. Он ведь успел, он был рядом — так же, как Индро был рядом всегда для него.       И все же, и все же: казалось, что если за эту мысль не цепляться, если позволить глупому разуму все забыть — Индро останется там, посреди площади Ратае: сгинув в нелепом последнем бою. Яну и самому нередко казалось, что счастливый случай, позволивший ему подоспеть, был горячечным бредом; сейчас он очнется — и выяснит, что все не взаправду, что в самом деле он сам лежит на постели в горячем бреду — а на соседней кушетке — останки.       Спасение Ян находил в воспоминаниях о дальнейшем: себе самому сложно врать — след от пальцев, оставленный на ключице; губа, что продолжала немного болеть, если на нее надавить, и неудобство его деревянного стула напоминали — Индржих был, он был жив — по крайней мере, два дня назад.       В очередной раз прикусив губу справа и почувствовав легкий укол, Ян с сожалением выдохнул: отзвук той ночи в нем утихал. Еще пару дней — и на его долю останутся лишь воспоминания — придется учиться им верить. Он зажмурился изо всех сил и надавил чуть сильнее. Безрезультатно: память чувств начала ускользать. "Сколько же…" — прошептал себе Ян.       Хоть на эту часть он имел право: пусть самого Индро нет, пусть он снова отправился черт знает куда и зачем — и оставил его в этом чистилище — но этого у него не отнять. Известно ему о том или нет — а все же Ян разделял его чувство. "Хоть это оставишь, хотя бы часть боли я у тебя заберу," — думал он про себя, но возможно, и вслух: глухой стол отвечал ему лишь тонким ароматом пролитых чернил.       Сколько времени он так провел — не смог бы сказать; когда затекла шея, все же отнял лицо от руки и на пробу моргнул: поверх пятерки и трех нулей тонким шрамом шла красная нить.

***

      Звук нельзя было спутать ни с чем: отчаянный шорох листьев, судорожный хрип, глухие удары чего-то мелкого, но очень плотного о начавшую подмерзать землю. Осторожно ступая, Индро раздвинул дубовые ветви: пара солнечно-желтых листков, кружась, осела на землю.       И верно: в петле из льняной веревки барахтался пойманный заяц. Сучил лапами, разметав листья кругом вокруг места засады и тянул петлю вперед — совершенно не понимая, что приближает тем свою гибель. Колышек, правда, накренился: приглядевшись, Индро заметил и свежие борозды на окружавшей деревяшку земле — неужели пытался подкапывать?       Заяц всхрипнул и дернул еще раз, и в два быстрых шага Индро выбрался из-за дерева и оказался рядом с добычей. Схватив зайца за задние ноги, он вытащил из ножен кинжал и одним резким движением провел полосу по его горлу. Петля соскользнула; горячая кровь полилась на его руки, на землю, на янтарное покрывало из листьев.       — Извини, — прошептал он, опуская на землю кинжал и зачем-то добавил, — Здесь с луком за вами особо не погоняешься.       Лес и правда был плотный: сделаешь от одного дерева шаг или два — и уже уткнешься в другое: зайцу — раздолье, но человеку здесь тяжко: за десять шагов пугливый зверь убежит, а коли держаться подальше — так только дерево и подстрелишь. Индро честно пытался несколько раз, прежде чем согласился ставить силки: безрезультатно — пару затупленных стрел выдернул из деревьев и сложил обратно в колчан, а еще пять пали в неравном бою и сломались.       — Колышки будут теперь для силков, — проворчал Ульрих, глядя на отломанное от наконечника древко, — Кончай ломать стрелы, охотник — в этой чаще зайца никто не подстрелит.       Солдат был неправ: знал Индро того, кто принял бы вызов — и несомненно бы справился. Он был милосерден — и не позволил бы невинной тварюшке страдать — потому лишь, что у горе-стрелков навыка недостаточно. Он и к виновным-то был слишком добр.       Что ж, Индро не справился — и потому вокруг на версту силков было расставлено с дюжину. Поставили на привале, когда солнце было в зените — и сейчас, как клонилось к закату, пошли проверять. Разделились: по шесть штук на Индро и Куно — последний сам вызвался, щадя старого воина:       — При всем уважении, Ульрих: мне пройтись будет проще. Да и размяться не помешает совсем: я за неделю сам принял форму седла, нехорошо, — увещевал он того остаться присматривать за наспех разбитым лагерем.       — Еще на немощь мне не указывали! Пан Куно, — продолжал он, не обращая внимания, как тот завел глаза при упоминании титула, — не желаете здесь в одиночку сидеть и стеречь от волков лагерь — так и скажите.       — Не желаю. Страшно боюсь, — подпустив в голос сердечности — правда, в таком количестве, что Индро самого передернуло — продолжал тот, — В детстве однажды в лесу убежал далеко и напоролся на стаю. Повезло, что батюшка вовремя подоспел — и с собаками! Но с тех пор даже думать мне о них боязно, уж простите, пан Ульрих, — завершил он.       — Какой я вам пан? — возмущенно прохрипел Ульрих, — Издеваться изволите?       — Такой же, как я — никакой. Вроде мы договаривались.       — Я лично молчал, — пробурчал тот куда-то в землю, — Но и вправду негоже пану зверя бояться: известно, что человек — воин! — сильнее любого зверья.       — Теперь, значит, условились: я трус и простолюдин, но моложе и сил имею поболее вашего: так что воевать зайца — задача моя, — едва сдерживая в голосе смех, проговорил Куно, уже направляясь в сторону леса.       — Негодяй! — сердитый окрик прозвучал ему вслед.       Ответный смех Куно был таким заразительным, что и Индро, удивляясь себе, криво усмехнулся. Прикусил щеку и отправился следом, пока никто не заметил: за собственное веселье было немного стыдно.       Заяц отправился в заплечный мешок — в компанию к еще двум. Эти силки были последними в той части леса, что отведена Индро: дальше заячья тропа уходила во «владения» Куно. Чьи же на самом деле это были владения, им было неизвестно — да и недосуг разбираться: в таком непроходимом лесу навряд ли бы кто-то стал ловить дичекрадов. Да и охотиться ни один пан бы не стал: ничего больше зайца тут не встречалось, и в чем развлечение — ставить на зверя силки? Только оголодавшим путникам и сгодится.       Индро опустился на землю: можно дать себе передышку. Отер кинжал о траву, стараясь на него не слишком смотреть. Интересно, так ли легко давалось это занятие Яну? Одно дело — соревнование: настрелял больше всех — ты герой. Другое же — добивать своими руками добычу: пока та еще теплая, пока не издала последний вздох.       Разумеется, он это делал: ведь выжил же как-то в лесу в одиночку — не меньше недели. Хоть и талантов мясника у него ни на грош: Индро помнил озадаченный рассказ ловчего — «Стреляет отменно, каждая стрела — точно в цель: видна рука мастера. Но разделывает — Бог ты мой, я в жизни такого кошмара не видел: так портить мясо!» — качал он головой.       Видимо, Яну оно тоже не нравилось: Индржих не сомневался, что смотри тот внимательно в сделанный на брюхе разрез, не сплоховал бы — руки ведь к тонкой работе приучены: выводить буквы — быстро и четко, и не только на чешском. Наверняка сделал бы с легкостью, не избегай он смотреть.       Только вот, видно, не мог — и Индро его за то не судил. У самого к горлу подкатила тошнота, как представил, что зайца из мешка нужно будет достать, да освежевывать тушку. Что поделать: захочешь выжить — придется замараться в крови.       Смешно и стыдно: вонзать меч в горло врагу ему ничего не мешало, а как зайца зарезать — так поплохело.       "Только вот зверь ничего мне не сделал," — пробормотал он себе под нос, — "чтобы я с ним так поступил." Вспомнился хрип, исходящий из горла в предсмертной агонии — сколько он провел в этой петле? Индро взглянул еще раз на колышек: видно, делать его из обломка стрелы было не лучшей затеей — тот был погнут, и, кажется, еле держался в земле.       Индржих легко коснулся его — почти не надавливая — и колышек рухнул, выбросив из-под себя крохотный пыльный фонтан из земли. "Еще движение — и ушел бы: с передавленным горлом," — покачал он головой.       Надо сделать заметку на будущее: лучше уж обрубить ветку потолще, и пусть даже затупить об нее меч — все лучше, чем рисковать обречь зверя на такие мучения.       С нажимом вытерев руку: о листву, и затем — о край рубахи, потянулся к карману, что ближе к груди. Нащупав через ткань содержимое, прижал к сердцу на пару мгновений: выдох подарил ему миг родного тепла. Забрался в карман непослушными пальцами и на свет появилась янтарная кость: засверкала яркими отблесками, засияла солнечным светом — и, перевернувшись в ладони вверх двойкой, застыла.       Присмотрелся внимательней; перевернул кость вверх единицей: та неровная, все как Ян и описывал — и на границе с пятеркой как будто тень, что съедает солнечный свет и не выпускает обратно.       Индржих нахмурился: ведь так не должно быть — такая неровность лишь к проигрышу приведет. Прокатил на ладони еще раз для верности — и вновь непослушный вестник фортуны показал ему бок с двумя белыми точками: Смотрят на него и словно подмигивают — а на что намекают — не разберешь.       "Неужели он за это платил," — подумал Индро в недоумении, — "этого мастера взашей надо гнать! Или, может…" — он потряс головой, — "тот специально удачу спугнул?"       Задумавшись, снова покатал кубик в руке. Раскрыл ладонь — и вновь на него смотрит двойка — и в этот раз будто бы много тусклее: янтарное солнце покрылось закатной патиной — похоже, что руку он все же недостаточно тщательно тер.       "Даже солнце способен испортить, даже его свет кровью залить," — прикрыв глаза, простонал он внутри. С надеждой приподняв веки — быть может, привиделось? — зло выдохнул: кажется, грязь на блестящей поверхности стала только сильнее видна. Остервенело потер кость об рубаху: безрезультатно — казалось, только втер глубже.       Шорох листьев у него за спиной заставил Индро мигом схватить в руку кинжал. Оборачиваться в этот раз стал очень медленно, памятуя о былом промахе: ни зверю, ни врагу лучше себя таким шумом не выдавать. В тот момент, как он поднял взгляд на толщу листвы, та раздвинулась и явила взору лицо боевого товарища: к нему подходил Куно, и за его плечами виднелся мешок, размером раза в два больше, чем тот, что удалось собрать Индро.       — Тебя-то я и искал, — тот подошел ближе и с видимым облегчением опустил ношу на землю.       Индро ослабил хватку на рукояти кинжала и, как мог незаметно, опустил левую руку в нагрудный карман. Скосил взгляд на добычу:       — Тебе повезло больше, смотрю, — он снова вернулся взглядом к кинжалу; чтобы занять чем-то руки, подобрал мягкий янтарный лист и провел им по лезвию: в этот раз пришлось на него посмотреть — разумеется, тот был по-прежнему перепачкан: странно было бы ждать иного.       — Два зайца, — пожав плечами, Куно устроился на земле рядом, — крупные, правда, попались. Остальное — грибы: набрел на полянку, тут столько повыскочило — не будем голым мясом питаться.       — И ты точно знаешь, от каких живот не подведет? — с сомнением Индро воззрился на собеседника.       — Знаю. Научен опытом, назовем это так, — Куно криво усмехнулся, — Если боишься, не ешь — мне достанется больше. Но на такой случай, — он похлопал себя по карману, — у меня с собой особое зельице есть: даже если ошибся — за полчаса все как рукой снимет.       — Противоядие? — поднял бровь Индро, — Такое стоит немало: хотя сомневаюсь, что ты за него заплатил.       — Самогон, — хохотнул Куно, — Не смыслите вы, городские, в целительстве. А намеки обидные: пойло куплено в Ледечко, у корчмаря. Стряс вдвое, барыга — я, видать, мордой не вышел. А все «пан», «пан» — и кому помогал этот титул?.. — с напускной обидой протянул он.       — Да никому, — хмыкнул Индро, — не помогал.       Куно посмотрел на него с любопытством, но, по-видимому, предпочел не расспрашивать. Дорога длинная — наверняка отложил на потом: надо бы впредь быть осторожней со своими словами — отец не зря приказал за этой бандой смотреть.       Молчали. Индро не отрывался от кровавых разводов на лезвии — и все продолжал тереть, тереть и тереть — листом, на котором осенняя краснота проявлялась все четче. С кинжала, впрочем, кровь не стиралась: казалось, что каждым остервенелым движением он только все больше разводит грязь.       — Держи, — в руку ткнулся глиняный холод, — так ты ничего не отчистишь: кровь только водой можно отмыть.       Индро протянул руку за предложенным флаконом и с сомнением посмотрел на собеседника: вообще-то, питьевая вода — великая ценность в походе, поливать ею кинжал — удивительных масштабов растрата. Но раз предлагают — так что же, отказываться?       — Спасибо, — он кивнул коротко.       С водой дело и впрямь пошло веселее: кровавый рисунок развеивался, словно дым. Подняв с земли чистый лист — присмотревшись специально и выбрав тот, что не был запачкан заячьей кровью — Индро тщательно провел им по лезвию: то отказалось сиять, как после точильного круга — но хоть избавилось от позорных следов убийства невинного.       — Предпочитаю, чтобы оружие всегда было чистым, — зачем-то сказал он в свое оправдание.       — Это верно, я и сам того же держусь, — прозвучало в ответ, — Порядок в вещах — порядок и в деле. Не угадаешь, когда и откуда встретишь напасть.       Индро кивнул — уж ему ли не знать.       — Раз уж речь зашла о напасти, — продолжал собеседник, — Мы в пути уже пару недель: веришь ли, что мы идем все же по следу?       Неверие. Разочарование в деле. Неужели всего лишь дюжины дней на то было достаточно?       — Верю, — чуть тверже, чем сам себе, отвечал Индржих, — мы давеча осведомлялись в корчме: их видели, они движутся к землям Прокопа: так и думали, и теперь имеем этому даже свидетельство. Враг близко: и мы за ним — по пятам.       — Верно, круг поисков сузился — всего лишь до Моравии, — хмыкнул Куно.       — Не думаю, что поиск маркграфа — такая уж сложная вещь. Не крестьянин, не безвестный разбойник, — повел Индро плечами, — Да и навряд ли он станет в родных краях прятаться.       — Не станет; ему не придется: в родных землях защищает не только род. Это и стены, и крепость: запрется в замке — что нам останется делать?       Об этом Индржих думал и сам — и, надо признать, приходил к неутешительным выводам. И, тем не менее, надежда в нем теплилась — невзирая на обстоятельства, на любые преграды: он должен был их нагнать. Должен был выполнить миссию. К тому же, сам Прокоп — дело десятое: его можно и подождать — ну, пусть запирается в собственной крепости — Индро Господь терпением одарил — и ему не впервой.       Куда как важнее поквитаться с предателем: сгинет свидетель — и не останется рычагов. И тогда — ни над отцом больше не будет висеть этот Дамоклов меч, ни — что важнее! — над Яном: можно будет забыть, сделать вид, что и не было ничего — и правитель Ратае останется неуязвим для подобных нападок: никто боле не уличит его во грехе.       Может быть, и сам Ян — даст Господь! — смог бы притвориться, что все не взаправду: что все это был горячечный сон, и что никакого Индро не было и в помине — и тогда…       Что «тогда», представить не получалось: ни сейчас, ни во многих рассуждениях, что Индро вел прежде в своей голове множество раз. Сам он, понятно, никогда не забудет — и то он почитал за справедливую кару: но пусть Яну и вправду будет легче его отпустить, хоть сам Индро и обречен жить с видениями — что являлись в кошмарах и иногда наяву.       Но для полной победы придется еще постараться: доносчик должен был быть пойман — и уничтожен, разбит.       — Запрется — мы его подождем, невелика будет потеря: навряд ли же он проведет взаперти целый год? Да и мы — не пражская армия: будет нужно — проскользнем внутрь, уж я найду способ, — хмуро подвел Индро итог.       — А тот, второй? — осторожно, словно прощупывая тонкий лед под ногами, уточнил Куно, — С ним что — его ведь наверняка охранять будут не хуже, чем покои маркграфа: разумеется, если его знания будут ценны.       — Не так уж ценны, — проворчал Индро, — Скорее будут десертом на том пиру, что готовит маркграф: но и без Карела его месть против отца будет… достаточной, как я понимаю.       Повисло молчание, нарушаемое только пением птиц далеко в вышине. Янтарная кость жгла кожу через рубаху, зудела в сознании мыслью об оскверненной святыне. Вот если бы и ее украдкой ополоснуть! Плюнув на предосторожности, потянул руку к груди — просто проверить, что та на своем месте! Нащупал, нашел. Не потерялась, лежит. Индро выдохнул с облегчением.       Его жест не укрылся от Куно:       — Жжет в груди? — нахмурившись, спросил он.       Индро моргнул — любопытное предположение. Но, даже несмотря на секрет, соглашаться с этим опасно: скудный опыт в целительстве напоминал — от этого нет никакого лечения: заподозрят — спишут совсем со счетов.       — Нет, — попытался уклониться он от ответа, — ничего страшного, только помыться пора.       Отнял руку поспешно и тут же поморщился: отпускать от себя солнце — пусть и перепачканное, пусть в грязи — не хотелось. Поднял глаза и тут же наткнулся на подозрительный взгляд.       — Доверие между союзниками, — протянул Куно, — самое ценное: и о недугах, проблемах, бутыли яда на поясе и затупленном оружии хотелось бы знать. Окажись мы в беде — мы должны понимать, на кого и в каком качестве можно рассчитывать. Утаишь что-то важное, из-за чего я умру — из могилы вылезу, чтоб надрать тебе уши! — усмехался он вполне добродушно, но глаза его были серьезны.       Индро помедлил: так-то оно так, и доверие, безусловно, важно — только вот стоит ли раскрывать карты перед союзником, в котором и сам сомневаешься? "Потому, сын, и говорено было тебе сотню раз: нет ничего омерзительней доли наемника," — прозвучал непрошенный голос отца в голове, — "Зря ты полез в это дело; зря пошел в услужение панам. Да и сам встрял так крепко, что теперь выхода нет: только меч, только кровь, только постоянная бдительность. Того ли ты хотел, Индро?"       Нет, не хотел. Но шел за долгом, за зовом совести — неужели эти два спутника его сюда привели? Ответ Мартина Индро знал — и всеми силами заглушал в голове голос, требовавший освободить ему сцену.       — Доверие важно, не спорю, — помолчав, протянул он наконец. Только вот меч этот остер с двух сторон, — на лицо сама собой наползла кривая ухмылка: та, что он однажды у Радцига подсмотрел. Не думал, что пригодится, но на всякий случай запомнил: в переговорах — самое то, — Только скажи, почему я тебе должен верить? Помнится, в прошлый раз ты был готов сдать отца с потрохами — и удивительно, что и сейчас он готов тебе вверить секрет. Я вот не готов: и прежде чем сможем говорить откровенно, хотел бы понять — чего ради ты снова готов идти в бой?       Сказал и посмотрел прямо в лицо: слова здесь не важны — важно видеть, что оппонент думает, как в его голове течет мысль.       — А ты вокруг да около ходить не собирался, — удивленно хохотнул Куно, — Что ж, хорошо: мой план прост — и не забудь, прошу, передать это отцу: я, хоть ты знаешь, давно не владел землями — я хочу восстанавливать род. В жизни наемника много прелестей — да ты и сам, думаю, успел это понять — но мои года многие: встретить смерть в пылу славной битвы мне, как видишь, не удалось — и приходится думать о будущем.       Индро кивал, не останавливая, не перебивая, хоть и язык чесался ему возразить: прелести жизни наемника? Вот уж нет, тут он был не согласен — но к чему философствовать попусту?       — Так вот будущее у меня слишком туманно: все, что я могу оставить в наслед — три старых шатра, да имя — такое, что представляться простым крестьянином выйдет лучше, как ни крути.       — В наслед? Это кому? — слова вырвались супротив воли Индро, и язык он прикусить не успел.       — Некому — по крайней мере, сейчас, — вздохнул Куно, — но оставь я эту жизнь, ведь все может быть. Пока привести жену некуда — это верно: но разживись я хоть парой гектаров земли… Все могло быть по-другому.       И этот человек, этот — назовем вещи своими именами — разбойник, мечтал о семье?       — Не ожидал, — хотелось бы быть чуть сильнее в таких разговорах: не говорить первое, что просится на язык — но другого ответа на ум не приходило. Индро надеялся лишь, что честность подкупает не хуже напускной лести.       — Не поверишь, я тоже, — Куно смотрел куда-то сквозь толщу деревьев, — "Придут годы — поймешь": вроде так старики говорят? Не хотелось бы переусердствовать со старческой мудростью, но такова жизнь, — он пожал плечами, — Однажды ты просыпаешься под звездным небом — и в стотысячный раз благодаришь, что живой — но хочется большего, — он метнул взгляд на Индро, — хочется памяти и наследия: не все по полям мне скакать.       Неужели говорит правду? Так или нет, но было сложно не склонить голову пред лицом истины: хоть годы Индро и были намного моложе, рассуждение старого воина ощущалось пугающе близким его собственным мыслям.       — Допустим, так: и как наш нынешний выезд тебе в том помогает? — подняв брови, вопросил он. Не то, чтобы Индро ожидал услышать прямую причину — но любопытство взяло над ним верх.       — Я отдаю Радцигу долг — в последний раз. После того мы условились считать мою жизнь оплаченной — о цене предпочту умолчать: и мне дарована будет свобода, — он посмотрел прямо на Индро, — и хотелось бы знать, успел ли ты обдумать мое предложение.       Что это, очередная уловка? Всегда так с этими панами: за каждым словом надо следить, а иначе — запутают так, что после ни в жизнь не разберешь, о чем был разговор. И стоишь — дурак дураком: на все согласился, все обещал им отдать: жизнь, слово и меч — за бесценок. «Не голубая кровь, а цыганский табор какой-то!» — выругался мысленно Индро.       — Я пока не припомню, чтобы ты что-то мне предлагал, — получилось, возможно, чуть резче, чем ему бы хотелось, но так, может, и лучше: пусть помнит, что Индро и самому, не спросясь, перепало наследства.       — Короткая память, выходит, — голос Куно звучал удивленно, но не слишком искренне, — В письме я вполне подробно все излагал.       — В письме? — даже злость как рукой сняло: что он, черт побери, такое несет? — О каком письме речь и где я был его должен достать?       — В том, что я через Радцига передал, — Куно продолжил — слишком уж понимающе, — Оно было вложено в то, что предназначалось ему. Не припоминаешь теперь?       Индро припоминал. Вспомнился свиток у сапога — и как гонец указывал Радцигу: обронили, мол, ваша светлость. И… что тот ответил? «Не из письма, у меня из кармана» — ну да, верно: что же, такого быть не могло? Но откуда Куно было знать о втором свитке, если он сам его не вложил?       А что, если и вправду вложил — и написал в письме пану: «Открой второе письмо не при других»? Не сходится — переписка и так была личная: пусть бы и открывал прямо там. Получается, Куно не врал? Голова заболела от рассуждений: так и свихнуться недолго ведь! Индро стряхнул с себя лишние мысли: чего доброго, так он придет к заговору всех против всех.       "И не будешь так уж неправ, мой милый мальчик," — Мартин из его мыслей будто и не уходил, — "Вот о том я хотел, чтоб не болела твоя голова."       Похоже, что Куно ответа не требовалось — чего уж, тот и так был написан на изумленном лице.       — Ну что ж, видимо, нет. Ничего, перескажу. В том письме я тебе сообщал, что, покончив с нашей задачей, собираюсь покинуть Богемию: надолго — вероятней всего, навсегда, — заметив, как Индро приоткрыл рот, поднял руку в останавливающем жесте, — И приглашал тебя составить компанию — если, конечно, тебя здесь не держит долг — или другое какое-то чувство.       Вопросительный взгляд. Но он не может — нет, точно не может об этом знать. Так ведь? По спине побежали мурашки от одной только мысли, голова закружилась. Мало Индро того, что знают Гануш и отец — да и плюсом к тому его заклятый враг, так еще и?.. Нет, быть не может.       — Не держит, — из вмиг пересохшего горла голос вышел чужим и надтреснутым, — Как с делом покончу, не останется ничего.       — Рад слышать. Хоть и жаль, что отец твой не подарил тебе больше времени на раздумья, — протянул Куно.       — Наверняка просто забыл…       Куно тихо рассмеялся и покачал головой.       — Не бывает у Радцига «просто». Ежели что и сделал — то с умыслом, будь уверен. Наверняка ты и сам не одну задачу имеешь в пути: дай угадаю — за мной наказали приглядывать?       На этих словах дар речи, похоже, решил с Индро вконец распрощаться.       — Как… Почему?.. Знал? С кем говорил?       Смех воина стал уж совсем гомерическим: со своих мест, крича в тон ему, снялась стайка птиц.       — А так ведь и не скажешь, что Радцигов сын! Зелен ты, Индро — но оно тебе даже к лицу: быть может, и славно, что сам не понимаешь. Любимая тактика твоего батюшки: натравить друг на друга людей и стоять поодаль в белоснежном доспехе в сторонке, пока те друг друга протыкают мечом, — он вдруг посерьезнел, — но мы с тобой ведь умнее, чем он считает, как думаешь? И выше этой собачьей грызни: в конце концов, рыцарям биться за ложь не пристало.       Поймав его вопросительный взгляд, Индро мелко кивнул, пообещав себе обдумать этот разговор позже.       — Вот и славно. А теперь все же скажи: чего ты за сердце хватался?       Смутившись, Индро опустил взгляд.       — Не болезнь это никакая — просто… мой талисман, — он вытащил из кармана солнечный кубик: липкая грязь на нем уже запеклась, — Запачкал, дурак, и теперь нет покоя.       — Так омой, за чем дело стало?       — Воду беречь надобно, — Индро насупился: каким бы разумным не было это решение, а сердце все равно жгло, — Одно дело — оружие, а другое… — слово «пустяк» вертелось на языке, но сказать его — все равно, что совершить святотатство.       — Надобно. Но душевный покой временами дороже воды, — Куно тронул его за плечо, — Повторяю: мне нужен союзник, готовый к бою и не мучимый лишними мыслями. Если дело дойдет до беды — не хочу сгинуть в канаве лишь оттого, что у тебя голова не на месте и ты пропустишь удар.       С души будто упал тяжеленный валун, и улыбка сама собой попросилась на губы. Откупорив бутыль, Индро вылил в ладонь несколько капель: такой дар — все же не шутки, и не хотелось казаться растратчиком. Янтарь посветлел: его гладкие грани вновь поймали лучи заходящего солнца — заиграли закатом — праздничным, не кровавым — и будто бы укололи пальцы теплом.       — Спасибо, — произнес он, так сердечно, как мог.       — Погоди, это наследство? — округлил глаза Куно, — Поторопился я, каюсь: похоже, не так ты и прост.       — Наследство? — Индро нахмурился, — Ах, ты об этом — нет, у отца…       Фразу он не закончил: в отдалении зашумело — металл, чей-то крик, и отборная ругань.       — Тихо, быстро, за мной, — рыкнул Куно и схватил Индро за локоть.       Успев только уронить кость обратно в карман, Индро двинулся следом в сторону лагеря.