Cura te ipsum (часть 2/2)

      К лагерю возвращались быстрее ветра: вопреки всем надеждам, шум исходил именно от их места ночлега. Шагов за пятьдесят Куно выставил назад руку и, присев, обернулся:       — Не стоит выдавать себя сразу: сначала неплохо бы посмотреть, сколько их там, — шепотом пояснил он.       — Чего ради? — вскинулся Индро, — Что, если их больше — то бросим своего умирать?       — Отчего ж умирать-то? — Куно, казалось, был озадачен, — Перво-наперво, нападение не обязательно пророчит смерть жертве: мало ли поводов кулаками махать. Да и к тому же, тебя что, не учили? Оцени обстановку и каков числом враг: после этого только можно в бой отправляться — в идеале еще парочке самых сильных навредить исподтишка.       Учили, а как же: Индро помнил науку — в бой с вражеским лагерем в Прибыславице паны осмелились сунуться только после того, как отправили Индро шнырять по окрестностям. Правда, удержаться он не смог даже тогда: и когда в ответ на отчет — «Было пару десятков, осталось уж вряд ли более одного» — был собран отряд из трех крепостей, даже слегка оскорбился. И по сей день он считал, что разведка боем — куда более эффективная тактика: не наблюдать же, в самом деле, как твоих людей будут губить — из одной лишь осторожности?       Другое дело, что тогда и терять было нечего: сгинь он в том неравном бою, никому из живых от того горя бы не было — навряд ли кого-то всерьез бы расстроил подобный исход. Сейчас же, будь он неосмотрителен, за Карелом некому больше будет идти — и кто знает, к чему приведет раскрытие тайны?       Сразу представилось худшее: на пике — голова Яна, а по соседству — отца. Воображение не щадило, и предшествующую этому сцену изобразило во всех тошнотворных подробностях — его замутило, из недр души поднялась знакомая много месяцев ярость. Однако в этот раз что-то было иначе: пелена на глазах — тут как тут: только вот вместо простого приказа в голове мысли чересчур быстро сменяли друг друга: не «убей», а «найди способ выжить — ради другого, не ради себя: твоя работа здесь еще не окончена».       Собрав все свои силы, Индро кивнул: медленно, едва преодолевая привычку: казалось, что только на этот простейший в своей сущности жест ушла половина всех сил.       Еще пару секунд Куно продолжал внимательно всматриваться: словно не верил и был готов в любой момент броситься ему наперерез. Второй кивок вышел уверенней — и потребовал меньше усилий: ну конечно, только дай в голове место демону трусости — и вот пожалуйста, тот моментально убедит тебя в своей правоте.       Индро сжал зубы: решил уже — так держись плана: непредсказуемый друг хуже любого врага — так говорил ему Куно? Может, во многом от истины он и далек — по крайней мере, от той, что Индро бы разделил — но в этом с ним сложно было поспорить.       Видимо, что-то в его взгляде заставило Куно поверить, что сюрпризов ждать не придется: кивнув каким-то своим мыслям, он отвернулся и они продолжили путь — пригибаясь под низкими ветками и ступая легко, осторожно — стараясь не позволить хрусткому ковру под ногами выдать их раньше, чем следует.       Подобравшись к лагерю, замерли. Действительно — у костра были четверо: Ульрих сидел все на том же бревне, на котором его и оставили; на земле чуть поодаль лежал его меч. Вокруг — трое: не рыцари явно — Индро достаточно повидал, чтобы его мог обмануть полный латный доспех.       К основному действу они не успели: пред их глазами уже разворачивался второй акт. Сгорбленная поза одного из незнакомцев, кровь на покинутом мече на земле и рука Ульриха, баюкающая плечо, намекали: тот без боя не сдался. Но и правда: куда в его летах — и против троих?       Разговор промеж собеседниками явно не ладился: Ульрих угрюмо молчал; трое других перебрасывались редкими фразами, смысл которых Индржиху был непонятен: то ли наречие было чудным, то ли слух отказывался ему повиноваться — но, если подумать, пояснений к картине не требовалось.       Легкий стук по плечу: Индро вздрогнул. Простым жестом — разобрать его было куда проще, чем слова тех троих: палец в грудь, палец в землю под ним — Куно велел оставаться на месте. Сам же поднялся и медленно, взяв большой крюк, перешел вправо — и снова замер шагах в двадцати.       Взгляд метался от Ульриха к Куно: что он задумал? Когда пора будет действовать? Или в том и заключается эта трусливая тактика — что призыва и не поступит, и все, что ему остается — лишь наблюдать? Все и так ведь понятно: разведка проведена — и трое против троих имеют хорошие шансы: забыть даже о том, что один немолод и ранен, а противник закован любому гарнизону на зависть — Индржих и Куно могли бы напасть: те не успеют ни обернуться, ни понять, что к чему.       И почему-то они все же медлили: злость снова закипала внутри. Неужели не стоило прямо сейчас и начать — как раз при себе лук: несмотря на провал днем, Индро по-прежнему верил в удачу — и с десяти шагов попасть в доспешный зазор мог вполне. Чего же он ждет?       Уже было заведя назад руку, Индро метнул взгляд на Куно в последний раз: тот смотрел, не мигая, на пленника в лагере и в ту же секунду приложил палец к губам. Проследив за его взглядом, он заметил, что и Ульрих смотрел исподлобья в ответ. Заметил их, и не выдал — отлично! Теперь дело за малым — подать ему знак и в нужный момент атаковать. Удачно вышло, что противник, видать, решил не спускать взгляда с пленника — и потому тот, что был ближе всех, стоял к Индро спиной, в то время как двое других перемещались по лагерю, время от времени бросая взгляд вдаль — ждали их возвращения?       Индро снова перевел взгляд на Куно — и как раз вовремя: тот поднял палец вверх, указал им сначала на Индро, и сразу же после — на врага, сторожившего пленника. Глаза закатились сами собой: уж он бы и так догадался — эта задача для него проще всех. Рука привычно легла на ножны кинжала: сталь, отмытая только что, должна была снова окропиться человеческой кровью.       Куно осторожно поднялся: ладонь — на рукояти меча. Обнажив свой клинок, он поднял вверх палец левой руки и, замерев на секунду, резко указал им вперед.       Время пришло — и в три легких шага подойдя к противнику со спины, Индро обхватил его поперек горла. Одно движение — и воротник из кольчуги раздвинулся: в горло воткнулся, кротко блеснув на солнце, кинжал. Вышло ладно — но ждать от врага, что тот примет судьбу, не брыкаясь, было бы чересчур: его меч, выхваченный из ножен за долю секунды, со свистом ударил назад — повезло: чуть-чуть не в подмышку.       Индро отпрянул: черт его знает, куда в следующий раз будет махать — будь на нем доспех попрочнее, можно было бы и попытаться зажать между корпусом и плечом — но в рубахе да легких пластинах занятие было сомнительным: дернется враг — и останешься без руки.       Потому он толкнул противника в сторону правой рукой — с земли тот навряд ли уже сможет подняться, и сразу же потянулся к мечу: у него есть примерно три вздоха, прежде чем двое других бросятся на него.       Тот, что был дальше, подбежал даже быстрее — и заранее размахнуться не вышло: только блокировать и уходить влево — пусть Куно и наготове, подставлять спину противнику — худший план из возможных. Уклонение, блок, снова отпрыгнуть вбок — щеку ожгло глубоким порезом: был недостаточно ловок. Дыхание сбилось: отступать — тоже затратно; того и гляди, чтобы противник не нашел уязвимость, да еще и следи краем глаза, не готовится ли удар с другой стороны.       Перейти в наступление было еще тяжелей — для того надо бы хоть отдышаться: и враг не давал ему ни единого шанса — удары сыпались один за другим: без остановки, без права на промах.       Противник вдруг дернулся и резко отскочил влево: сразу стало понятно, из-за чего — ровно на месте, где тот был секунду назад, теперь стоял Ульрих: в руке — окровавленный меч, стойка хоть и усталая, но по-прежнему твердая: замахивается в новый раз.       Индро не медлил: секундная передышка придала ему сил и позволила ринуться в бой. Удар, другой, третий — пока враг не опомнился: без толку — получалось только отвлечь, но не ранить: будь клинок как угодно наточен, доспех ему не проломить. Индро с сожалением вспомнил о булаве, что лежала на дне сундука: кто же ждал, что в глухом лесу в ней окажется надобность?       За спиной звон металла звучал в такт его собственным взмахам: видно, и Куно зря времени не терял. Правда, частота звонких ударов все сокращалась, а вот промежутки между вскриками «Курва!» становились все меньше — по всей видимости, соратник столкнулся с той же бедой.       Обернувшись — проверить, верна ли догадка и нужна ли товарищу помощь — Индро ощутил резкую боль в правом бедре: меч полоснул в том же месте, что всего тому пару недель получило удар булавой.       Боль ослепляла; нога подкосилась и, накренившись вбок, Индро рухнул на землю. Сжав челюсти, заставил себя приподняться и перевернуться — как раз чтобы заметить, что пристанище его бренного тела оказалось в шаге от первой сегодняшней жертвы.       Разбойник по-прежнему держался за горло: из того рвались хрипы с ужасающим бульканьем, из угла рта текла кровь. Он обратил к Индро взгляд — и, на удивление, в том не было ненависти — только страх и мольба. Признаться, Индро не понимал, сколько времени уже занял бой — сколько тот провел на земле в адских муках. На задворках сознания поселилась страшная мысль: говорят, что кинжалом да в горло — смерть быстрая: сколько на самом деле в том правды? И как долго мучились его жертвы, которых пришлось убивать скрытно, не в честном бою?       Вдохнув через нос, он поднял свой меч: снова пришло время напитать кровью железку. "Интересно," — подумалось вдруг, "ежели чистить его каждый раз у точильного круга — как скоро оружие обращается в пыль?". Представилось, что каждая кузница должна быть покрыта слоем стальной пыли и крови — и ветер оттуда разносит ее по окрестностям, проклиная Богемскую землю.       Вот и сейчас — он нанесет новый удар, и смерть врага будет развеяна в воздухе; осядет в легких — не только в его, но и тех, кто ни разу не тронул оружия. Будет отравлять и звать в бой — пробуждая жестокость и плодя только погибель.       Но выбора нет — пусть он и убийца, но палачом становиться никогда не желал. Мысленно выругавшись, он оперся на колено здоровой ноги и занес меч над поверженым: тяжесть в руках стала невыносимой — наверняка бой отнял сил куда больше, чем Индро себе представлял. Из последних сил размахнувшись и глядя лежащему на земле мужчине в глаза — светлые, голубые, уже закатившиеся — он всем своим весом опустил меч на его горло.       Легенды об Артуре, верно, не врали: и вытащить меч — пусть и из стылой земли — должен смочь лишь достойный. По всей видимости, Индро этой привилегии теперь был лишен: усталые мышцы отказывались подчиняться.       Оторвав взгляд от земли и оглядевшись вокруг, он увидел два спарринга: из последних сил бились Ульрих и Куно — каждый против своего неприятеля. Время словно замедлилось: вот первый заваливается набок и поднимает две руки вверх: не слабость — признание поражения. И каковы шансы, что его пощадят?       Повернул голову вправо — и со стороны Куно последовал тот же жест: они не были подготовлены, не справились, не смогли. Теперь — лишь уповать на милость тех неизвестных, что устроили им засаду в глухом лесу — надо думать, что неспроста: желай они грабить — не стали бы дожидаться, пока еще двое вернутся с охоты.       Неприятели обратили свои взгляды на Индро.       — Сдаюсь, — произнес он впервые за все свои битвы: голос, исходящий из его горла, прозвучал чуждо и совершенно неправильно.       — Вот и славно, — гаркнул тот, что перед тем дрался с Куно, — Пан Прокоп будет рад: хоть за Бохумира с тебя шкуру спустит, — он кивнул на распростертое на земле тело. — Этих двоих — в расход, — сказал он, обернувшись к второму, — Нам ясно сказали: пленник нужен только один.       Латный доспех с закрытым забралом кивнул и шагнул ближе к Ульриху.       — Нет, — выкрикнул Индро, и, сам не понимая, что делает, поднес кинжал к своему горлу, — Пан Прокоп, говорите, велел брать меня? Что ж, не думаю, что он обрадуется, воротись вы без пленника.       Оба недруга замерли.       — Ты больной, что ли, совсем? — обратился к нему тот, что отдавал второму приказы, — Думаешь, пану твоя жизнь ценней, чем тебе?       — Не сомневаюсь, — выдохнул Индро, — Не троньте других, окажите им должный уход — и я сам с вами пойду. Убьете хоть одного — уйдете ни с чем, — в доказательство он прижал кинжал крепче к горлу — кожу ожгло, по руке сбежала теплая капля.       — Нахрена господину этот безумец? — тот, что уже занес меч над Ульрихом, озадаченно посмотрел на командира.       — Не твоего ума дело, — проворчал тот, не оборачиваясь, и процедил, — Убирай нож, малахольный, пусть будет по-твоему: мое дело — доставить тебя, а остальное уж пану решать. Ежели кормить твоих товарищей будет ему недосуг, не обессудь: можешь прямо на замковой площади себе этот кинжал в глотку воткнуть — слова поперек не скажу. Поднимайся давай.       Не обращая внимания на дрожь в обеих ногах — не только в подбитой! — Индро подчинился приказу и, не опуская кинжала, поднялся с земли.

***

      Рассвет приходил все позднее: открывая глаза поутру, Ян мог созерцать лишь непроглядную темень, что, казалось, и сама в него вглядывалась из окна, выходившего во внутренний двор. Утро и ночь стали меж собой неотличимы: ориентироваться приходилось на голоса в коридоре да шум за окном — ежели за дверью сновали туда-сюда слуги, а на площади умножались шаги — значит, день начался и пора подниматься.       На свои чувства Ян не полагался: какой в этом смысл, если он уже и не помнил, каково это — выспаться и открыть глаза полным сил? Спал он чутко: в надежде — глупость какая! — узнать знакомую поступь по доскам в коридоре, услышать, как откроется дверь и комнату озарит родное присутствие. Само собой, надежды его каждую ночь не оправдывались; день ото дня тревога росла все сильнее, а надежда услышать благую весть таяла.       "Нет, ничего от Индро не слышал," — хмурился Гануш на его дежурный вопрос поутру. Под глазами дядюшки залегли серые тени, а черно-золотой пурпуэн тоскливо обвисал на руках подобно мешку с зерном в голодные годы: и неудивительно — нападения на окрестные земли, прекратившиеся было летом, возобновились: с уходом половцев, по всей видимости, за дело взялись местные, и их хитрости и запалу позавидовал бы сам Сигизмунд.       Солдаты возвращались из рейдов хмурые, но зачастую — без единой царапины; сквернословили, уминая на кухне двойную порцию похлебки:       — Курвины дети опять оказались быстрее, — неразборчиво бурчал Зденек, откусив большой ломоть хлеба. Совсем еще молодой, он подавал большие надежды — и, помнится, Индро одобрительно отзывался о нем: тот был единственным из новобранцев, кто смог однажды дать ему достойный бой на ристалище.       "Малой пойдет далеко," — ухмылялся Индро в тот вечер, потирая грудь и выправляя пластину доспеха, — "Все сделал, как я учил — но и шустрый к тому же, и силой не обделен: вымотал меня так, что последний удар я и прозевал!"       Он говорил с такой гордостью, с таким блеском в глазах, что и губы самого Яна расплывались в улыбке: правда, держалась она только до той поры, пока Индро не сбросил рубаху, перегревшись у наковальни: бордовый синяк, расположившийся ровнехонько посередине груди, обещал сходить месяц, а то и поболе — и Ян изо всех сил старался не представлять, как бы он выглядел, окажись в руках деревенщины не тренировочный меч.       "Кто ж на ристалище бьет со всей дури?" — возмущался он позже, втирая в синяк настойку бадьяна, когда они остались в комнате Индро наедине. Тот совсем слегка морщился, но кроме того ни словом, ни жестом не выдавал боли, "За такое я и в колодки могу заковать!"       Индро на это только смеялся, хмурясь при том чуть сильнее: "Такого бойца — и в колодки? Тебя самого за такие мысли выпороть надобно: этот Зденек будет потом лучшим воином в гарнизоне, сам через пару лет признаешь мою правоту!"       "Выпороть — шляхтича? Да ты, верно, в горячке!" — Птачек озабоченно прикладывал ладонь к его лбу, — "Ну точно — в колодки, твой боец на них с лихвой заработал."       В ответ Индро лишь улыбнулся лукаво и легонько шлепнул Яна ладонью слева пониже спины — несильно, всего лишь обозначив жест: "Пожалуй, не следует поручать эту важную миссию палачу: ему веры немного — да и к тому же, ты прав: но некоторые шляхтичи так и напрашиваются!"       Тогда Ян смутился, но отстраниться и не подумал: замест этого выхватил из-под головы Индро подушку и, слегка размахнувшись, шлепнул ей того по лицу: будет знать, как покушаться на честь благородного пана! Из-под плотно сбитой толщи гусиных перьев раздалось приглушенное «ой!» и кузнец забарахтался, пытаясь сбросить с себя чересчур проворного противника.       Рассмеявшись, Ян отнял подушку от лица Индро и, избегая касаться синяка на груди, сам наклонился к нему. На промельк беспокойства в синих глазах он не обратил особенного внимания — и, к тому же, то быстро сменилось совсем другим выражением. На поцелуй Индро ответил с горячностью — может, и правда, от небольшой лихорадки? — и, разумеется, Ян забыл обо всем: в том числе, и о том, чтобы проверить щеколду.       По счастью, та и не подвела — или, вернее сказать, не подвела Индро привычка закрывать дверь на замок, когда оставался в комнате не один. Вот только шаги, подбирающиеся прямо к двери — не то чтобы крадучись: такую походку и за версту можно было услышать — они заметили чересчур поздно: и потому стук в дверь для обоих оказался большой неожиданностью.       Кажется, они оба замерли: то ли от ужаса, то ли спасения ради — хоть и разумнее было наверняка, если б Индро ответил и попросил зайти позже. Минуту спустя послышался шаг от двери: отбил глухой ровный ритм по дощатому полу, скрипнул на неровных ступеньках и после затих.       Только выйдя из комнаты спустя пару часов, Ян заметил, что в его собственные покои дверь была нараспашку: крышка сундука поднята, огарок свечи слабо коптил посреди восковой лужицы: так торопился принести Индро бадьян, что запамятовал хоть немного прибраться. Махнув на это рукой — но сделав пометку в уме быть наперед осторожнее — он, утомленный, отправился спать.       Кто же знал, что ночной визитер окажется таким наблюдательным? С тех пор осторожность в подобных делах была ему мало потребна: наутро Яна к себе вызвал Гануш, и после того уж и поводов не было в чем-то их заподозрить — окромя одного: когда Индро посетил комнату Яна в последний раз — но какое уже им до того было дело.       Из воспоминаний его вырвал сердитый голос Бернарда:       — В жизни таких изворотливых не встречал! — он с грохотом опустил кружку на стол, — Как ни приедем на место — так снова к пустому лагерю: и вокруг — ничегошеньки, ни единой зацепки, чтобы понять, кто таковы и куда направились дальше. Чума, а не разбойники, — мрачно продолжал он, — меня будто дразнят.       Отчитываясь перед панами, он повторял ровно то же:       — Пан Гануш, не серчайте: опять улизнули, — со вздохом говорил он, — Господь свидетель, я еще такого не видел: кто ж разбивает лагерь для единой атаки — чтобы сразу же после свернуться и искать приют в другом месте? — он досадливо рубил рукой воздух.       Дядя на это лишь качал головой и становился еще чуть смурнее:       — Вот сукины дети! Продолжай, Бернард: авось, в иной раз успеете, — бурчал он, лишенный своей обыкновенной горячности и словно бы говоря со столом.       — Вы, пан, меня великодушно простите, — Бернард виновато склонял голову, — Быть может, я уже староват: в мои годы воевали иначе — не поспеваю за молодыми да слишком ретивыми. Если решите назначить другого — я все пойму: и готов сам…       — Не неси ерунды, — вздыхал Гануш, — У меня сотник лучший во всем королевстве — на кого мне тебя заменять? Продолжайте искать — и найдете мерзавцев: а я уж потом на награду не поскуплюсь.       В последний такой разговор, обратив взгляд на друга, сидевшего по правую руку, Гануш поджал челюсть и снова посмотрел на Бернарда:       — И да, как получишь новые вести, иди сразу ко мне: дурно это, когда сам землевладелец в сторонке отсиживается, — Ян был уверен, что скрежет дядиной челюсти был слышен и во дворе, — Быть может, я сам с вами выдвинусь в путь: авось хоть моя булава отпугнет этих неуловимых тварей.       — Пан, но как же… — замялся Бернард, — При всем уважении, мой господин, разбойников воевать — совсем не благородное дело.       — Ну, коли отряд пана сам не справляется — вполне благородное, — протянул Радциг, впервые подав голос за все время встречи, — Да я бы и сам не побрезговал выехать на этот бой: уж верну другу долг — хотя бы мечом.       Ян нахмурился:       — Уж если речь зашла о землевладельце, то возглавить отряд пристало бы мне, — он поднял голову и взглянул прямо на дядю, — Я и сам предпочел бы людей своих в бой вести, — он повернулся к Бернарду, — с вашей помощью, сотник: уж в чем дядя прав, так это в том, что лучшего нам не сыскать — и потому буду в вашем долгу.       — Уймись, непоседа, — прихлопнул Гануш рукой по столу, схватившись другой за серебряный кубок, — Еще не хватало тебе сгинуть в этом бою: ты — будущее и наследник, а морока с владением землями пока остается на мне: не торопился бы я на твоем месте разделить эту скорбную участь.       В лицо его ненадолго вернулись даже и краски, а голос зазвучал куда привычней, чем та бледная тень, что говорила со всеми в последние несколько месяцев.       — Но, дядя… — попытался прервать его Птачек.       — Сейчас я не дядя, а пан Гануш, и пан приказывает твоей заднице сидеть смирно и не лезть, куда не потребно! — грохотнул тот, даже привстав в своем кресле, — Ты наследника сделал? Уверен, что род на тебе не прервется, ежели горячая голова твоя сгинет в бою? — он уже почти перешел на крик, и распалялся от своих же слов все сильнее, — То-то же! Так вот и сиди здесь: покуда жена твоя не понесет, видеть тебя не желаю нигде, окромя супружеской спальни да обеденной комнаты.       — Панове, с вашего позволения… — начал Бернард, отступая к двери.       — Идите, сотник, благодарим вас за вести, — ответил Радциг на невысказанный вопрос.       Бернард, обыкновенно сдержанный до невозможности, приподнял брови и взглянул на Гануша. Заметив секундное замешательство, тот поднял взгляд и мелко кивнул. Получив свой ответ, сотник развернулся к двери и покинул обеденный зал.       Несправедливость дядиных слов — и уж, тем более, высказанных при постороннем, отозвалась в душе резким уколом: наследник наследником, но сидеть, запершись в замке, подобно золотой птице, было оскорбительным для достоинства воина — и, к тому же, такого, кто сам — и не раз! — доказал свою состоятельность.       Пока Ян боролся с собой, чтобы ответ вышел разумным, а не ребяческим, в разговор вступил Радциг:       — Пан Ян, сдается мне, дядя ваш прав: пусть в выражениях резок, но суть остается верна. Ведь доблесть в бою — не гарантия, что вы этот бой переживете, — вкрадчивый голос словно бы лил бальзам на уколотое самолюбие, — К чему попусту рисковать? Мы — люди в годах еще не преклонных, но, случись неудача, о нас не следует долго жалеть. Вы — дело другое: случись с вами беда, участь липского рода окажется незавидной. И без того седых волос на голове Гануша прибавилось, когда на вас под Кунштадтом напали: прошу, поберегите нервы опекуна.       Ян хмыкнул: речь была на диво складной — но даже делая скидку на красноречие пана, казалась подготовленной уже много дней как. Он посмотрел на Гануша: тот угрюмо молчал, сцепив руки в замок и смотря перед собой — и так спокойно слушал о «резкости в выражениях» и своих нервах? Удивительно — но, быть может, и взаправду сказывалась усталость да печаль положения?       Пообещав себе поразмышлять над этим позже, Ян вернулся мыслями к той злосчастной поездке: как горячо он жалел, что не мог взять с собой Индро и так же горячо благодарил Бога после, что того не случилось рядом в момент нападения. Казалось, что любое воспоминание вращалось вокруг сердечного друга: вот и сейчас он подумал, что последний раз, когда разбойников видели на этой земле, был при нем: и тогда стараниями кузнеца в латных доспехах последние из бандитов сбежали из окрестностей Ратае, сверкая грязными пятками.       — Дя… Пан Гануш, — поправился он, — не было ли от Индро вестей? Ежели он возвращается вскоре — быть может, одно его имя бы нам помогло? Помнится, лагеря головорезов как ветром сдувало, окажись он поблизости.       Гануш опустил голову еще ниже и издал тяжелый вздох:       — Нет, племянник, вестей от Индро не поступало, — промолвил он и залпом опустошил свой кубок.       — Уверен, они задержались не просто так, — голосом Радцига можно было подслащивать выпечку: до того медово он лился, — В Индржихе я не сомневаюсь, да и компаньоны его не промах: наверняка по возвращении все будет объяснено.       Ян смотрел на него и дивился: говорят, дети — что третья рука — ну, или кусочек своего сердца: как бы то ни было, но случись что с дитем, родители до самой смерти не переживут. В голосе Радцига же не слышалось ни беспокойства, ни тревоги — хоть самую малость! — неужели и вправду душа не болит? Или, может, душа избирательна — и готова страдать только о тех, кто рожден в браке, скрепленном церковным обрядом?       Не желая больше гадать — и того более, слушать нотации, он поднялся из-за стола.       — Благодарю вас, панове, за беседу; засим должен откланяться — меня ждут дела.       И, не дав им возможности поинтересоваться, что же требует такой срочности, он быстрым шагом вышел за дверь.