Cura te ipsum (часть 2/2)

      Заметив приближающегося Бернарда, Гануш только вопросительно поднял брови. Ответом ему были поджатые губы да едва уловимое движение головой — из стороны в сторону — нет, мол, никаких новых вестей.       — Курва! — выругался он, отворачиваясь.       Солнце зашло уже тому много часов: на месте дневного светила воцарилось ночное — с армией своих непоседливых спутников. Те, будто насмехаясь над Ганушем, подмигивали: мол, мы-то знаем, мы-то все видим — это тебе остается только гадать.       "Вот и рассказали бы," — досадовал Гануш, в душе кляня племянника на чем свет стоит, — "Вырастил самоуправца на свою голову — да обженил на такой же вдобавок: ничего-то ты, Индржих Липский, не можешь в руках удержать!" И то верно: усидеть на месте регента ему удавалось — постольку-поскольку — но цена уже не казалась удачной: от советов старый друг перешел к действиям и ни согласия, ни одобрения не искал.       Взять те же атаки на владения Гануша: недовольство людей все росло, Бернард и его подчиненные с ног сбивались, пытаясь выследить неуловимую банду. Задача заведомо проигрышная: ни одни настоящие разбойники так себя не ведут — неудивительно, что сотник с ума сходил, пытаясь понять логику нападений.       И вот — план близился к своей кульминации: в следующий рейд вызвался поехать с отрядом сам Гануш, и — благодаря невероятной удаче, конечно же — на этот раз лагерь будет не пуст. И скользкий друг, незаметно предложивший себя на подмогу, отправится с ним — в бою ни один клинок лишним не будет: кто ж от такого откажется?       Только вот ощущение, что ловушка в миге от того, чтоб захлопнуться — Гануш физически чувствовал скрип двери клетки у себя за спиной — не покидало. Точно ли он выйдет из боя отважным спасителем — или изворотливый друг заберет лавры себе? Быть может, таков и был договор его с Куно — а с самим Ганушем что?       Внезапно представилось будто бы наяву: Радциг, на белом коне и со сверкающим мечом наперевес, врывается в лагерь шайки разбойников — отомстить за павшего друга — а голова Гануша лежит на земле, чуть поодаль от бренного тела.       "И что ему будет за счастье?" — обругал пан сам себя, — "Тогда во владение вступит племянник — и на него уже нечем будет давить: все мои прегрешения, сколько б их ни было," — он задумался: о раздутых счетах, об утаенных расходах, о долгах, что жили в расписках, но миновали увесистый многотомник рихтаржа, — "на его совести не лежат: всегда сможет сослаться на непутевого дядюшку — и, будь он умен, договориться об условиях лучше".       Если только… Страшное осознание заставило снова выругаться — безотчетно Гануш запустил обе руки в волосы на поседевших висках:       "Если только пан Ян нынче не пойман той самой шайкой — и хорошо, если живой и ждет выкупа, а не отправился на вечный покой."       Внутри похолодело: что, если и вправду в том его план? И как вышло, что ему не доложили о побеге наследника — еще и с женой: пропустить это стража бы не могла!       — От кого ты принимаешь приказы? — вдруг сощурился он, повернувшись и глядя своему сотнику прямо в глаза, — Какого хрена я узнаю новости, только справившись о паныче сам? — злость затапливала с головой и он прорычал, — Что, готов уже стоять по стойке «смирно» перед новым хозяином?       Бернард отшатнулся, словно бы от пощечины: на лице его отразилось недоумение. Быстро взяв себя в руки и сведя брови, он ответил — тихо, но твердо:       — Пан Гануш, при всем уважении, но пан Ян…       — Нет у тебя никакого ко мне уважения! — в сердцах выкрикнул Гануш, — Ни ко мне, ни к пану Яну, чтоб его черти за жопу кусили семь раз!       Закашлявшись, сотник обратил свой взгляд в землю; но подавив приступ, сразу же выпрямился, будто солдат на дежурстве:       — Пан Ян не докладывает о своих путешествиях — ни мне, ни, тем более, тем, кто в дозоре стоит. Приказа его не пускать за ворота не поступало: и потому, останови мои люди его, оказались бы не в своем праве, — он помедлил, — И, если позволите, сэр: моя верность панычу также не подлежит никакому сомнению — что я не раз успел доказать: хоть в бою, хоть в мирное время — и до сих пор выбирать между обетами верности мне не приходилось. Хотелось бы верить, что так будет и впредь. — он испустил тяжкий вздох, и казалось, что сбросил тем самым и тяжесть с души: с каждым последующим словом голова его поднималась все выше, а спина становилась ровнее, — Я человек старый, пан Гануш: близится день, когда должно мне будет уступить молодым — и сдавать пост при семейном раздоре… не обессудьте, но ежели так обернется, замену мне будете сами искать.       Гануш хотел бы нависнуть над собеседником — как во время приемов, когда, приподнявшись в насиженном резном кресле в центре стола, он мог возвыситься над несчастным. Однако на продуваемом всеми ветрами дворе, да при такой стуже получалось лишь принять вид нахохлившегося воробья: "Тоже мне, важная птица," — думал он раздраженно, — "В мехах да в расшитом дублете: где это видано, чтоб павлин внушал соколу страх?"       — Что же, — нахмурившись, подпустив в голос угрозы и надеясь, что этого будет достаточно, он прошипел — понабрался у Радцига, видно, придворных интриг, — теперь и собственный сотник угрожать мне задумал?       Бернард не ответил: лишь обратил испытующий взгляд прямо в старательно насупленное лицо пана, не издавая ни звука. Гануш тому был не рад: удерживать взгляд, чтобы в нем не отразились беспомощность и мольба, было делом куда более сложным, чем изливать злость в гневной речи.       — Кто угрожает вам, пан? — хоть голос и прозвучал много тише и в нем проступило участие, взгляд сотника не изменился и продолжал изучать каждый мускул на лице Гануша, — Скажу не как ваш солдат, но как старый друг, — он посмотрел прямо в глаза, — нет такого, в чем вы мне не могли бы довериться: мой меч — к вашим услугам, мой рот — на замке.       Вот черт, ухватился за оговорку! Гануш готов был поклясться, что прямо в этот момент еще часть шевелюры, нетронутой прежде заботами, покрылась серебряной пылью.       — Ты и угрожаешь! — попытался выйти из положения он, надеясь оставить за собой последнее слово, — Придется — найду замену тебе: нашел, чем стращать!       — В мыслях не было, пан, — голос сотника словно замерз от декабрьской стужи, и он отступил на один шаг, — Ждать ли распоряжений?       За воротами едва различимо послышался топот копыт: две лошади или три, явно в спешке. Оба вытянулись, пытаясь всмотреться в непроглядную ночь, и направились быстрым шагом к воротам.       Дозорные, впрочем, также были настороже. Подняли факелы, сделали по два шага вперед, вглядываясь в силуэты в ночи. Долго ждать не пришлось: топот все приближался, и на горизонте показались три всадника: двое — с факелами и в цветах Ратае; третий — в темном дорожном плаще, под которым угадывался силуэт ножен.       Гануш разочарованно выдохнул: нет, этого гостя он ждал — сам отправил за ним, но воротившийся Ян, да с супругой, был куда предпочтительней: что ж, обойдется и тем, что судьба дает в руки. Однажды бывший священник уже доказал, что способен выполнить деликатную миссию и любого достать из-под земли — живым или мертвым — и теперь его снова приходилось призвать: что любопытно, все на то же задание. "Лишь бы только не пришлось отче исполнять свои прямые обязанности," — угрюмо подумал пан.       — Пан Гануш, — поприветствовал его Богута, спешиваясь, — Рад новой встрече. Хоть сомневаюсь, что чувство взаимно: навряд ли за мной послали в ночи, чтоб поделиться радостной вестью. Чем могу быть вам полезен?       — Пойдем, — махнул рукой Гануш в сторону замка, — Обсудим без лишних ушей.       До комнат они не добрались: едва он занес ногу над первой ступенью, как сзади послышался оклик:       — Едут!       И верно: конь — белый, под стать первому снегу, и словно светящийся изнутри — летел в сторону Ратае: со стороны могло показаться, что его длинные ноги даже не касались земли — так невесом был его шаг и изящен. На привязи, в поводу, шел второй — правда, в черноте ночи различить его удалось только совсем на подъезде. Седло второго коня пустовало: на белоснежном же, одной рукой обхватив поперек талии женское тело и держа поводья во втором кулаке, восседал пан Ян Птачек — наследник Ратае-над-Сазавой и Польны, славный рыцарь — и хорошо, если бы не вдовец.

***

      Скромная комнатушка, отведенная Индро в дальней части Шпильберкского замка, оказалась на удивление просторной. Обстановка ее казалась немногим хуже панских покоев в Ратае — разве что окно выходило во внутренний двор и смотрело прямо на выход из местных казарм.       В остальном же — кровать с мягкой периной, открытая печь с очагом, да даже распятие в углу комнаты — все напоминало комнату в «Императоре Карле» за приличную сумму грошей за ночь.       Когда его — с одеревеневшей рукой с, казалось, вросшим в нее кинжалом — подвели к лестнице, ведущей наверх, он недоуменно уставился на провожатых: куда это мы, мол? Ему не ответили — лишь легким жестом подтолкнув в спину, велели перебирать ногами вперед. Наверх — так наверх: миновав три пролета, Индро очутился в небольшом коридоре. Три двери да снова лестница вверх. "Уж навряд ли везли, чтобы сбросить затем с замковой башни," — усмехнулся он мысленно и сразу себя обругал: не до смеха теперь. Да и крыло замка он окинул быстрым взглядом снаружи: три этажа; башен не наблюдалось.       Выше лезть не потребовалось: у одной из дверей стража остановилась; один из сопровождающих достал из кармана внушительного размера связку ключей.       — Сюда, — буркнул он, и вдруг, замявшись, продолжил, — Прошу.       Не успев осмыслить невесть откуда взявшуюся вежливость, Индро ступил за порог. Его явно ждали, и даже готовились: в комнате было натоплено, и, поискав глазами источник тепла, он заметил жаркий очаг — молодой, плюющийся искрами: словно бы кто-то незримый подкинул дров только что.       Не удержавшись, Индро сделал пару шагов в сторону печки: пусть выдавать слабость врагу было грехом — но околевшее тело просило согреться: не будь рядом зрителей, он бы и руки к очагу протянул. Подошел и сразу же развернулся: слабость слабостью, но терять пред лицом противника бдительность права он не имел.       — Ты… вы бы это, — замявшись, протянул тот, что покуда молчал, — кинжал бы от горла убрали: спутников ваших не тронули до сих пор — уж теперь и подавно не станут. Несподручно оно: столько верст тащить ценный груз, чтоб прикончить у себя дома. Да и вам от того проку мало: не представлю, как в таком положении в купальню идти.       Индро сжал зубы: какая, к черту, купальня? Видно, немой вопрос отразился у него на лице, потому что спустя пару секунд говоривший продолжил:       — Вас приказано к маркграфу вести, как в порядок себя приведете, — он кивнул на кровать, и, проследив за его взглядом, Индро обнаружил разложенный поверх перины чистый комплект: исподнее, шоссы да гамбезон — явно ношенный каким-то педантом: ни одной самой себе на уме нитки, ни заплатки на рукавах.       — Купальня — по коридору налево, — продолжал провожатый, — там ждут, как готовы будете: но, прошу, не тяните. Через час я приду.       И, не промолвив больше ни слова, двое стражников вышли за дверь, прикрыв ее за собой. Ключ в замке не повернулся.       Прием, который Индро затем оказали, остался в памяти смутным пятном. Ждал долго: наверно, чуть более часа — во всяком случае, солнце в окне комнаты перед залом маркграфа успело скатиться с замковой башни и спрятаться за высокой стеной.       Предлагали вино — отказался; предлагали баранину на огне — сглотнув предательски сбежавшуюся в рот вязкую влагу, решил не притрагиваться — но, поразмыслив немного, отрезал кусок: силы ему пригодятся; не следует так бездумно разбрасываться щедрым даром — кто ж знает, когда его ждет темница в компании палача?       Разговор, что вел маркграф, казался пустым: о чудесном освобождении из Братиславы, о красотах Моравии, которые гостю всенепременно полюбятся, и уже только в самом конце — о главном: об отце и его несомненно скором прибытии.       — Пойми, Индро, — растягивая слова, говорил он, отпивая мелкий глоток вина, — Наши с тобой… краткие разногласия, — он выразительно крутанул в воздухе кубком: раздался неприятный щелчок, и Индро стоило небольшого труда подавить в горле усмешку, — вызваны не моей неприязнью к тебе, уж поверь. Мне жаль, что ты оказался в тот момент и в том месте: но должен признать, что своими способностями ты меня удивил, — тот вздохнул, будто бы даже и искренне, — Если б мне таковой защитник достался… но мы забегаем вперед, — Прокоп махнул левой рукой и вернул кубок на стол, — Я был рад узнать вести, что ко мне заглянул такой дорогой гость: и уже отправил письмо твоему батюшке — не сомневаюсь, и он будет не прочь меня навестить.       Индро похолодел: таким было условие? Что забрать его должен самолично отец? Ведь понятно, каков будет торг: одна жизнь — в обмен на другую. Тепло от банной воды, так и не покинувшее его уставшее тело, сытный ужин да жар очага мешали мыслям течь быстро и складно — и хорошо еще, что вином пренебрег!       Что лучше — заставить поверить врага, что отец не приедет? Тогда цена ему — ломаный грош: убьют сегодня же, стоит выйти из пышного зала — и кто остановит Прокопа тогда? Назначит за его тело выкуп — и снова: с условием, что Радциг должен его сам привезти. И что тогда — что тогда будет с Яном? Чего будет жаждать враг далее, отомстив?       Руки сжались сами собой в кулаки: поддался на мнимую вежливость и размяк! «А так ведь и не скажешь, что Радцигов сын!» — пронеслось в голове голосом Куно: видно, этим наследством Господь и впрямь его обделил. Отец бы уже сто раз понял, чего хочет враг и что следует говорить: и наверняка бы покинул Моравию победителем — с поднятой головой и новым союзом в руках.       Так или иначе, выбирать свой ответ следовало с большой осторожностью — и, пожалуй, без спешки: обойти тему покамест и попробовать разузнать больше — ведь тоже тактика? — И как будет «гостить» в вашем доме отец? — через силу усмехнулся Индро, — Как я — благодарю покорно за кров и за ужин, — хотелось, чтобы слова вышли едкими, но что-то заставило его смягчить тон: в самом деле, условия, в которых он оказался, могли быть исключительно доброй волей хозяина замка, — или как мои спутники? И, к слову сказать, мне хотелось бы знать, где они — и держат ли ваши люди свои обещания: мы с вами ведем сейчас разговор лишь потому, что мне дано было слово: они останутся живы.       Собравшись с силами, Индро поднял взгляд на маркграфа: пусть считает хоть наглость, хоть глупость — но отвлечется от темы. И, только встретив ответный взгляд, чуть не отвел свой: похоже, что все время, что он предавался бесплодным попыткам повести разговор, подражая то ли отцу, то ли Яну, и безуспешно корчил из себя знатока дипломатии, тот пристально изучал его лицо.       — Не изволь беспокоиться, Индро, — Прокоп казался удивленным, и в глазах его плясали искорки смеха, — Друзья твои живы — и обитают в другой части замка. Не скажу, что их комнаты — ровня твоим, но стужи иль кандалов им бояться не следует. Да что ж я тебе обо всем буду докладывать: ежели пожелаешь, завтра сможешь увериться сам — попроси только Войтеха, что сегодня тебя провожал, все устроить.       Первым делом наутро Индро совету последовал: Прокоп не соврал — Куно и Ульриха во двор вывели в здравии — относительном, по уму, но, надо признать, в виде куда более пристойном, чем на подходе к Шпильберку.       — Раны перевязали, промыли, — прогудел Ульрих, с недоверием косясь на стражника, не отходившего от него ни на шаг, — Кормят, в темницу не бросили, — отвечал он, словно докладывая, — Индро, время для разговоров позже наступит, но я благодарен — хоть и имею, что насчет твоего геройства сказать.       — Скажешь, — от сердца и впрямь чуть-чуть отлегло: если у воина находились силы ворчать, значит, и вправду положение не столь плачевно: улыбка сама собой попросилась на губы, — Вот выйдем отсюда и обязательно мне прочитаешь нотацию.       — Поверь мне, прочитает, — подхватил Куно, — поверь мне, не он один.       — И надеюсь, достаточно скоро, — избегая смотреть на стражника, кивнул Индро: лишние подозрения вызывать ни к чему, — Отец вскоре приедет — и отправимся в путь.       Ночью его разморило так быстро, что ни одна мысль так и не обрела в голове ясной формы: стоило той коснуться подушки, как на сознание опустился глухой бархатный занавес; видения в эту ночь пощадили и не явились во снах. Однако же, пробуждение вышло не из приятных: подскочив на кровати — заснул ведь как был: все в том же гамбезоне да шоссах с чужого плеча — Индро бешено озирался, ища взглядом противника да стремясь высвободить руки из кандалов.       Противника не наблюдалось — единственный слышимый звук доносился из очага; руки ходили свободно, хоть и ощущались чуть ватными; запястья были чисты и, помимо давно покрывшихся белесыми заплатками шрамов, не хранили следов новой борьбы.       Память, помедлив, смилостивилась: возвратила и образы битвы, и поражения, и вечернего разговора — легкого, будто блики, что дрожали сейчас на стене, и опасного — как их источник. Индро опустил в ладони лицо и надавил на глаза окончанием пальцев: сколько времени он тут пролежал, когда надобно было всю ночь осмысливать произошедшее и сочинять к нему верный ответ?       Вскинул голову, проморгавшись: в сумерках за окном уже был различим силуэт замковых стен — высоких, словно бы жаждущих дотянуться до неба и закрыть его собой от других. Индро хмыкнул и повернулся к двери: что, неужели и взаправду все было так просто? Толкнул — и та отворилась, издав едва слышный скрип.       Кромешная тьма в коридоре не шевельнулась: ни звуком, ни светом факела не выдала чужого присутствия. Стараясь ступать как можно тише, Индро, пятясь, вернулся к себе. Нашарив на столе в полумраке свечу, поднес к дровам, что тлели в печи; та занялась и окропила комнату неровным светом.       Держа ее в левой руке и приготовившись снять кинжал с пояса, остановился — ведь не далее как вчера хватился его: разделся в купальне и уложил тот под ворох одежды, а как пришло время вновь облачаться, обнаружил на лавке лишь чистый комплект — и никаких лезвий.       — Прощеньица просим, пан, — служанка, наблюдавшая за его действиями, смотрела куда-то поверх его головы, — мне было велено освободить вас от оружия: не серчайте, прошу: его вам позже вернут.       — Освободить? — Индро выпустил воздух сквозь зубы: конечно, чего еще ему нужно было ждать? Однако он не припоминал, чтоб дверь в эту комнату отворялась: значит, спрятала прямо здесь. Взгляд зацепился за шкаф в углу комнаты — тот, из недр которого появились душистые смеси — в него, верно, и спрятала, а он проморгал!       — Не серчайте, пан, — голос ее задрожал, но стал громче; служанка отступила на шаг, и взгляд ее словно искал у двери защиты, — Мне было приказано…       За дверью послышалась тяжелая поступь. Все ясно: попытайся он силой вернуть свой кинжал, та распахнется и явит вооруженного стражника — и хорошо, если лишь одного. Бой будет неравным, и в нем нет ни единого шанса: из чего следует, что единственный вариант — отступить. На время, пока — может, позже представится шанс выкрасть оружие.       Шумно выдохнув и усилием воли расцепив зубы, Индро отошел на шаг к двери.       — Хорошо, милая пани, — произнес он отчетливо, — будь по-вашему; но прошу — сохраните мой кинжал в целости: он мне дорог как память. Оботрите, ежели будет не сложно — и храните в сухом. Только, молю, будьте с ним аккуратны, — он провел пальцем по царапине на своем горле, — лезвие острое, постарайтесь свои нежные ладони сберечь. — Разумеется, пан, — служанка выдохнула с явственным облегчением, — Благодарю за совет.       Меч и лук по приезде в Шпильберк были разлучены с хозяином сразу же — и отправились бог весть куда — вместе с тем стражником, что увел Ульриха с Куно: тем двоим, может, и было что ведомо, но о том еще предстояло узнать. Потому в коридор Индро вышел в компании одной лишь свечи — по привычке та покоилась в левой руке, пока правая пустовала — и все порывалась снять с пояса меч.       В коридоре и впрямь было пусто: казалось, что Индро и вовсе никто не собирался стеречь. Удивительно: будто и вправду он гость, а не пленник. "В том и ловушка," — пропел в голове, усмехаясь, голос отца, — "Усыпить твою бдительность вином да сытным ужином — и, как поддашься, смотреть, как ты совершаешь глупость за глупостью".       "И какую, интересно знать, глупость я могу совершить, находясь внутри крепости?" — переспросил Индро у голоса, — "Что я здесь без оружия сделаю? И случись при мне меч — для чего это Прокопу? Людей слишком много, и надо бы часть перебить?"       Воображаемый Радциг покачал головой:       "Все б тебе перебить — и к чему Мартин старался?.. Ты и сам, Индро, оружие сильнее меча — и содержишь в себе таковое. Научиться б тебе самому это видеть…" — он замолчал, разочарованно глядя на сына.       Индро раздраженно тряхнул головой: не хватало еще в голове своей нравоучений выслушивать. "Мог бы и научить," — уже вслух буркнул он, — "Я б хоть знал тогда, как разговоры, подобные вчерашним, вести."       И взаправду: раз уж отец видел для него будущее подле гетмана короля, обучить его ремеслу красноречия было не лишним — но покуда он чувствовал себя лишь щенком, брошенным в воду жестоким мальчишкой — ведомым одним любопытством: выплывет али нет?       Тем не менее, осмотреться бы не помешало: да и к тому же, хотелось бы понимать, как далеко его пустят бродить по территории замка — Индро не припоминал, чтобы звучал какой-то запрет покидать отведенную комнату: в купальню пустили идти одному — хоть и всего лишь по коридору на этаже; на встречу к маркграфу сопроводили — но сторожить в зале не стали, сославшись на вечерний обход. Не ждали подвоха? Навряд ли — но до сих пор свободы пленнику предоставлялось на удивление много — и Индро планировал выяснить, каковы ей пределы.       Долго ждать не пришлось — спустившись на первый этаж и отворив дверь на улицу, Индро столкнулся нос к носу со стражником — и удивления в лице последнего не обнаружилось.       — Доброй ночи, — тот чуть кивнул, едва обозначая поклон, — Вам что-то угодно?       — Э-э-э… — придумать ответ следовало бы заранее, но предусмотрительность, видно, отправилась куда-то на склад вместе с мечом, — Я хотел… осмотреться, — прозвучало так жалко, что Индро еле сдержался, чтобы не хлопнуть ладонью себе по лицу: до того идиотским казался собственный план.       Бровь стражника изогнулась, приняв форму знака вопроса: он выразительно глянул на факел, что также держал в левой руке, и даже завел глаза к небу — словно проверить, что не жжет зазря воск со смолой.       — Не спалось, — отвечать пространно не было лучшей идеей — да и в целом, идея только одна и была — отговориться как можно быстрее и в новый раз хоть немного заранее думать, что врать.       — Сочувствую, — прозвучало как будто даже без лишней иронии: тот то ли умел держать лицо лучше, то ли и впрямь был c недугом знаком, — У аптекаря местного наверняка что-то сыщется: днем попрошу занести — пусть облегчит вам завтрашний вечер.       Это было уже чересчур: какому пленнику носят снадобья от бессонницы? Еще б предложили на выбор вина и усадили за стол! "Так и предложили, и подали ужин," — прозвучало у него в голове, — "охаживали, словно девицу в корчме!"       Разум Индро зацепился за образ — уж больно тот оказался живой: сидит он, значит, в платье — с таким декольте, что волосы на груди образуют поверх него шерстяную манишку, и прячет свой взгляд от кавалера, что весь вечер назойливой мухой вьется вокруг. То вина подольет, то расспросит о горестях, то о боевых заслугах своих заведет речь — и понятно, для какой цели!       Осознание было настолько внезапным, что Индро прыснул прямо стоя в дверях и, вероятно, обплевал стражника. И действительно — тот отошел на один шаг назад: то ли подальше от полоумного, то ли и вправду в надежде спасти свой доспех.       — Я… Прощения прошу, — сквозь совершенно не к месту накативший хохот выдавил он, — За снадобье буду благодарен премного, а пока отправлюсь к себе.       Стражник, похоже, только более убедившийся в невменяемости подопечного, замер на месте.       — Может быть, все же лекаря? Я разбужу, — последние его слова обращены были уже к входной двери: почитая разговор на этом законченным, Индро решил не отвечать.       Остаток утра был посвящен размышлениям: конечно же, чтобы выманить Радцига, Прокопу нужен был план: и письмо, написанное собственноручно, всей работы не делало — отец был должен поверить, а какова вера врагу? Вот если бы Индро написал его сам, добровольно — дело другое: тогда Радциг поверит — и приедет за ним. И без подписи самого Индро писать и требовать выкупа было бессмысленно: но ведь Прокоп сам сказал…       "Мало ли, что он сказал," — проворчал сам себе Индро, — "Говорили тебе: не так просто все у этих людей. Наверняка письмо лежит себе в нессесере, и ждет, когда «гость» соизволит его подписать."       Подчиниться — все равно, что подписать отцу приговор: сунься он в эти земли — судьба его решена; и навряд ли могиле найдут место на освященной земле. Отказаться — значит отдать свою голову отцовской взамен: грош цена пленнику, за которым никто не приедет. Будь выбор настолько простым, Индро бы не сомневался и доли секунды: да хоть в кандалы — уж не впервой; и честь не позволит вместо себя подставить другого. Сам на задание вызвался — так иди до конца.       Ведь Индро сам требовал — умолял! — отправить его вслед за Карелом: и добиться-то смог не сразу, а спустя целых три дня — и по сей день был уверен, что то промедление стало причиной провала: неужто участие Куно было настолько важно?       Вспомнилось, как отец сомневался: то Куно ждал, то письма, то подходящей погоды — и теперь Индро уже не понимал, что тот вел за игру. Хотел задержать его — для чего? Чтобы дать врагу фору? Это бессмыслица. Чтобы Индро самого остудить? Может быть — но неужели настолько тот был не готов к этой погоне, чтобы, рискуя успехом всей миссии, задержать всех троих? И ведь мог просто тогда запретить Индро ехать — какой смысл затягивать?       И теперь он вынужден будет подписать унизительный постскриптум к письму: корявым росчерком непривычной руки признаваться в собственной неудаче. И миссию провалил, и, как бы ни было это тяжело представимо, сделал для отца все еще хуже, чем было.       Срочно нужен был план: простой, как топор — не приведи Господь, никаких усложнений: сам в нем запутаешься и подставишь товарищей — и хорошо, ежели только их.