Cura te ipsum (часть 2/2)

      Морозный воздух остужал голову: благодарение небесам! Ян чувствовал, как злость утихает, и ей взамен приходит решимость: "правда, последнюю хорошо бы сочетать с продуманным планом," — прозвучало в его голове: в этот раз почему-то не дядиным голосом, а будто бы своим, изнутри.       В случаях, подобных тому, что сейчас, вслед за своими людьми следовало слать подмогу — бойцов опытнее, шпионов хитрее: разузнать, что случилось, в чем причина задержки. Вызволять из плена, если потребуется — холодок пробежал по спине — или, случись самое худшее, привезти вести о безвременно сгинувших.       И, тем не менее, дядя медлил: оно и понятно, свои бы печали уладить — но разве Радциг не мог пошевелить ради сына хоть пальцем? Будь воля Яна, за Индро уже бы отправились две делегации лучших бойцов — но кто ж его о том спросит? Да и где их искать — когда лучший уже был отправлен на верную гибель? Если отправиться на поиски самому — вышло бы… глупо? "Да, глупо, но и черт бы с ним: нашел бы, увидел живым — и отправился восвояси: все лучше, чем в неведении жить!"       Честно признаться, Ян не представлял, что бы он сказал Индро, увидев. Что скучал? Честь не позволит: ведь сам отпустил. Что любит по-прежнему? Глупость какая — может, еще на коленях его умолять? В голове представилась сцена: найдет он его, скажем, в Моравии — довольного жизнью, уже при семье: по правую руку — супруга-красавица, вокруг — ребятишки: встречают отца, что возвращается после дня в своей кузнице… "Ну да, за три с небольшим месяца — Индро бы все успел!"       Ян мотнул головой, отгоняя видение: нет, невозможно. Индро мог найти свое счастье, мог начать новую жизнь — но не прежде, чем выполнил миссию и о том сообщил. О Куно Ян знал слишком мало, чтобы строить догадки, но Ульрих обязан был доложиться Ганушу: однако и от того не поступало вестей.       Значит, что-то пошло не по плану — значит, они должны были искать! Разве что только Гануш да Радциг давно знали исход — но отказались делиться случившимся с Яном? Знали ведь все — о том, как ему дорог Индро. Кровь в его венах будто застыла, и виной тому был совсем не декабрьский мороз. Уж лучше вернуться к предыдущей картине: хоть и ранила душу, но в ней Индро, по крайней мере, был жив.       Если напрямую ударить кулаком по столу не выходит — значит, придется брать хитростью: и каков же он будет пан, если не может о своих людях заботиться? "Каких «своих людях»?" — протянул предательский голос у него в голове, "Индржиха ты отпустил — и обязательств перед ним никаких не имеешь: напротив, справляться о нем тебе не к лицу."       Все так — только Ульрих оставался подданным Ратае: и Гануш может сколько угодно считать себя главным — но день, когда Ян примет владения, приближается все вернее: узнать, что случилось с солдатом — его, Яна, забота. А потому следует, наконец, вспомнить, кто он таков и предпринять что-нибудь — что угодно!       В своих размышлениях Ян не заметил, как добрался до верхнего замка: пути дальше не было, кроме как выходить из ворот или поворачивать взад. Замедлив нехотя шаг, он задумался: лицо горело, из-под дублета на улицу струйками выходил пар — наверняка ведь почти что бежал, меряя улицы Ратае чересчур быстрым шагом. Что ж, и ладно — пусть народ видит, что пан чем-то занят: это не повредит. В таком случае…       Взгляд упал на конюшню: освобожденные от упряжи кони отдыхали в стойле, склонившись к корзине с зерном. Из некоторых пастей выходил пар клубами, когда те, пофыркивая, встряхивали головой. "Так и не сподобился взять себе нового," — вздохнул Ян, присматриваясь к жеребцу, что стоял левей всех: белому, под стать слою снега, укрывшему землю с утра. Тот, похоже, интересовался лоханью меньше других — только нетерпеливо встряхивал гривой да бил землю копытом.       И то сказать — не было на то ни времени, ни желания: смотреть на других лошадей после того, как в бою пал Аэтон, было невыносимо — в каждом виделся благородный конь, переживший с ним столько бурь. Каждый напоминал о давешнем провале: ни животину не уберег, ни людей. Может быть, если взять того, что совсем непохож, будет проще?       Повинуясь порыву, Ян направился к конюху. Оторвавшись от чистки подков, тот поклонился:       — Доброго дня, милорд: вам чего-то угодно?       — Скажи-ка мне, хорош ли вон тот жеребец? — поинтересовался Птачек, указав на коня.       — Этот? Его давеча из Нойхофа пригнали, — отвечал тот, — не успел сам проверить, но, говорят, хороший скакун: груза много не унесет, но бежать должен резво. Вашему благородию лошадь потребна? — уточнил он, — Знаю, что вам предложить: например, Шемик, — он повел рукой в сторону игреневой лошади, — послушный конь: сам вчера выезжал — такой и в бою, и в дороге прекрасен: не сбросит, не испугается, и довезет, куда надо. Или вот Враник, — указал он на вороного коня, — этот чуть порезвее, и не прощает ошибок — но, будьте покойны, домчит быстрей ветра. Был еще… — конюх уже сделал шаг в сторону, но Ян жестом его остановил:       — Расскажи мне еще об этом, чалом, — приказал он.       — Дык и сказать нечего, не серчайте, мой пан: говорю же, вчера только пригнали — вот, сегодня хотел на нем выехать: посмотреть, взаправду ли так хорош, как говорят, — развел тот руками, — Самому интересно — но и, не стану врать, боязно: видите, как нетерпеливо стоит? Сдается мне, его плохо объездили — и подсунули мне на потеху: посмотреть, как я на первой версте жопой в снегу окажусь, — он спохватился, — извините, пан Птачек, язык распустился.       — Ты бы за ним уж следил, — отпустил Ян дежурную колкость, но мыслями был уже далеко, — Немой конюх мне о лошадях не расскажет. Подготовь мне его — сегодня твоей работой займусь, раз уж у самого поджилки трясутся.       — Как можно, пан Ян? При всем уважении — идея плоха: меня же потом за то и повесят — мол, покусился на жизнь господина, подсунул ему необъезженного жеребца.       — Седлай, говорю: случись что, обскажешь, как было — что пан вызвался сам, и тебя слушать не стал, — раздраженно махнул рукой Ян, — Я подтвержу, не страшись: слово шляхтича.       Конюх побелел, но молча кивнул и направился внутрь — видать, за снаряжением. Управился быстро — спустя каких-то пятнадцать минут конь был отвязан и ждал своего всадника. Белесое покрывало расступалось под ним: бил копытами часто, да и холод вокруг него расступался — разве что только огнем не дышал: до того, видно, хотелось отправиться в путь.       — И все же жаль, что не пришли получасом ранее, — посетовал конюх, — у меня еще серый в яблоках есть: его отдал вашей супруге.       — Супруге? — нахмурился Ян, — Это как понимать — ее из замка одну отпустили?       Не то чтобы он всерьез за Житкой следил: исключая их еженощные бдения в супружеской спальне да редкие столкновения в трапезной, никаких встреч между ними и не случалось: похоже, охоту к общению у нее он отбил — и то хлеб, хоть в дела лезть перестала. Но страже был выдан четкий наказ — в одиночку супруге можно лишь перемещаться по Ратае: и верно, чего ей искать за пределами замка? Все есть, всего должно быть в достатке — а ежели нет, пусть доложит: яств особых иль шелковых платьев для нее привезут, пусть не изволит беспокоиться пани.       Надо сказать, Ян все больше надеялся что-то услышать о вдруг переменившихся вкусах супруги: лекарь ему говорил, что то — верный признак, что женщина в тяжести. Вот было бы славно, если б она попросила привезти ей рыбы в меду иль еще чего странного: тогда можно было бы прекратить эту пытку — и проводить ночи с собой наедине, не притворяясь, что хоть кому-то из них нужны эти встречи.       — Нет: одну никак невозможно; но пани настаивала на прогулке, и с ней отправился Зденек — сопроводить: чтоб лихого ничего по дороге не сталось. Мне думалось, ваше благородие знает… — извиняющимся тоном протянул он.       — Знает, конечно, на то оно и благородие, чтоб слышать про все, что в замке творится, — досадливо протянул Ян, — Куда пани направилась, не сказали?       — Вроде вдоль речки, к Нойхофу собирались пройтись: но я в том не уверен — пани сказывала, что желает ледяной воды из ручья: да вот только та речка уж наверное встала — к Сазаве было б вернее идти. Но панам я не советчик, — он поднял руки, словно бы защищаясь, — потому язык на привязи и держу: коль пани угодно пить из замерзшей реки — какое мне дело?       Ян завел глаза к небу и взобрался на лошадь: жеребец взоржал коротко и приподнялся на задних ногах. Пришлось сильно сжать бедра, чтоб удержаться, и, собрав всю уверенность в голосе, осадить его кратким «Тпру!». Сработало: и ощутив прилив гордости, Ян победно ухмыльнулся.       — Пан Птачек, может быть, все же… — лицо конюха уже приняло зеленоватый оттенок; костяшки пальцев, сжатые на поводьях, побелели: видать, тоже силу приложил, и немалую, чтоб удержать коня на всех четырех.       — Так ты ж, вроде бы, благородным господам не советчик? — рассмеялся, удивляясь сам себе, Ян, — Или я — дело другое, и за мной глаз да глаз — а супруга моя разумнее будет? — он попытался напустить на себя угрожающий вид, но сразу же понял, что провалился: почувствовав ослабление хватки, конь взбрыкнул еще раз, и Птачек, вскинув вверх брови, лишь чудом удержался в седле.       — Ни в коем случае, пан, — с сомнением вымолвил конюх. "Как вам угодно свести счеты с жизнью, так и прошу — повторюсь, до господских вкусов мне дела нет," — додумал за него Ян.       — Вот и славно, — отвечал ему Ян, — Жди к закату: так и быть, верну тебе жеребца с лучшей выправкой.       И, не дожидаясь ответа, пришпорил коня.

***

      Рассудив, Ян обогнул замок по кругу — жеребцу явно требовалось выпустить пар: не стоило гнать его по широкой дороге — пусть помесит ногами снежную грязь на холмах да пройдется по узкой тропинке: авось, и гонору так поубавится.       Крепко сжав ногами коня за бока, он на пробу ударил пятками: не требуя больше ни одного понукания, тот пустился в галоп. Ледяной воздух кусал открытые щеки — остужая и одновременно с тем — возвращая жизнь в тело.       Конюх был прав: речушка, почти ручеек, берущий начало в Сазаве, наверняка вымерз напрочь — да, снег выпал впервые за зиму, но морозы уже стояли нешуточные: а много ли надо ручью, что будто из кружки плеснули? Если Житка отправилась этим путем, наверняка уж разочаровалась в затее и повернула обратно: оставалась надежда лишь на бескомпромиссное упрямство супруги — ежели потребовала убедиться и увидеть своими глазами, то путники сделали крюк и навряд ли он сильно от них отстает.       Потому, понадеявшись на удачу — и впрямь, должна же фортуна когда-нибудь вспомнить о своем покинутом давнем любимце! — разворачивать коня он не стал, и так и пошел вдоль замковых стен — в сторону мельницы да купален.       Через Сазаву переход был опасен — и для лошади даже поболе, чем для людей: стужа схватила ледяной коркой камни на переходе, и Ян молился Всевышнему, чтобы конюх свое дело знал — и подковы оказались с зубцами. Дело вроде бы сладилось: жеребец, оставивший часть своих сил на бездорожье, ступал аккуратней, и его сильные ноги выбивали из речушки только тихие всплески.       — Ничего-ничего, потом побыстрее пройдемся, — Ян рассеянно хлопал рукой по молочного цвета загривку. Конь насмешливо фыркал: мол, ну давай притворимся, что ты это, паныч, решил — но все же не дергал поводья вперед: видать, какое-то разумение у животинки имелось.       Степенно — как мог, всеми силами и всей своей волей удерживая жеребца от того, чтобы пуститься снова в галоп — Ян проехал сквозь Ледечко, благосклонно кивая случайным прохожим: хорош бы он был, промчавшись мимо с таким выражением, будто по пятам за ним следовал призрак — или, хуже того, будто он сам гнался за таковым.       Следовало теперь пустить коня вдоль реки: тот все норовил унести всадника лесом — видно, с этой дорогой он был знаком: выезжал уже, значит, и далеко от Нойхофа — только характером, видно, вышел таков, что и выездка помогла мало. Ну да ничего, Яну как раз впору пришелся: и, ударив коня пятками в бок, он отправился в путь, держась чуть поодаль от каменистого берега и внимательно всматриваясь в пейзажи вокруг.

***

      Прогулка за стены была освежающей — и только в последнюю очередь благодаря холодам. Господь и все святые свидетели — улизнуть было непросто: и готовиться к вылазке пришлось не один день. И вот, этим утром сошлись на небе все звезды: после очередного безуспешного рейда по душу разбойников, свершившегося накануне, солдатня отсыпалась и дозор был малочисленен.       Кусачий мороз загнал тех, чья работа не требовала торчать во дворе целый день, по домам — к семьям, к теплому очагу. Пан Гануш же, сам не свой в последние пару месяцев, похоже, запамятовал обновить приказы на ее счет, подкрепив их угрозами — а вымотанный сотник так и не вышел к заутренней. Ко всему вдобавок, все усиливавшиеся в последние дни холода уложили в постель нескольких слуг — так что сослаться на внезапный каприз взбалмошной пани труда не составило: и желание отправиться за талой водой самолично можно было и расценить как проявление великодушия — или великой дурости, но какое ей до того дело?       Те немногие горожане, что ей встретились во время прогулки до верхнего замка, казалось, спешили как можно скорее оказаться внутри — и то верно, морозы — не шутка: так сляжешь в постель с лихорадкой — а детей кто будет кормить? Потому жители Ратае быстрым шагом следовали куда-нибудь в лавку — популярностью пользовались только аптекарь да пара купцов — и по сторонам не особо смотрели: завидев пани, конечно же, кланялись; иные и ее не успевали заметить в стремлении оказаться под крышей.       Конюха пришлось поискать: его привычный пост пустовал; лошади, оставшиеся без надзирателя, фыркали, перебирали ногами и явно стремились согреться — не в крытом стойле, так хоть от движения. Сам Милош нашелся в замковой кухне: кутался в накинутую поверх гамбезона овечью шкуру, грел озябшие пальцы о кружку и поминутно опускал лицо в исходивший от нее пар.       — Пани, доброго утра, — кухарка присела в полупоклоне, — Вам что-то надобно? Пирог иль какой суп — сегодня наваристый делаем: все лучше жирком отгонять холода.       — Благодарю, Здена, я Милоша здесь искала: его мне надобно, не еды — но мысль хороша: с удовольствием за обедом отведаю!       Конюх поднялся, виновато опуская глаза:       — Так вот он я, пани Житка — вы уж простите, что пришлось поискать: всего на пару минут отлучился — хоть немного согреться в этот дубак!       — Я вас не виню, — ответила, потирая ладони, — Но хотела попросить вас подобрать мне коня.       — А то как же, — тот встал: чересчур поспешно, задев лавку ногой; с грохотом та проскребла ножками по камням на полу и опрокинулась. Кружка в руке его покачнулась и содержимое из нее плеснулось на стол. Воздух пронизал густой дух спиртного. Кухарка завела глаза к небу и поспешила к скамье — поправлять беспорядок.       Сделав усилие над собой, чтоб не поморщиться, Житка прислонила ладонь в перчатке к лицу: отвар, вероятней всего, и вправду был согревающим — и уж не ей осуждать того, кому еще целый день топтать на улице сапоги! — но от вони трав: незнакомых, и с душком сладкой гнили, ее замутило.       Быстрым шагом выйдя на воздух, перевела дух — полегчало. Милош, спешно перебирая ногами, вышел за ней:       — Так какого коня пани надобно? — подобострастно спросил он ее, — Желаете на прогулку отправиться — в эдакий холод?       — Желаю: мне б воды талой набрать из реки. Дай резвого, но послушного: такого, какого на скачки берут, — уточнила она, — хочу побыстрей обернуться: чтоб не промерзнуть насквозь, пока ленивец степенно шагает.       Милош замер: похоже, и на него приказ Гануша распространялся.       — Миледи, так ежели вам за водой, давайте я сам поеду — или вон, подмастерье своего запрягу, — он поежился, спрятал лицо в ворот гамбезона, — Вам не должно…       — А вам не должно спиртное распивать на работе, — перебила она, — но я о том ведь молчу. Быть может, и вы мне окажете милость? — попрекать несчастного было жаль, но как с ним договориться без этого?       Тот побелел:       — Вы ведь не доложите…       — Не собиралась, пока ты меня не взялся учить, что пани должно и не должно делать, — для этой отповеди она приняла свой самый надменный вид, — Дай мне жеребца, как попросила — быть может, за время прогулки о твоей оплошности и забуду.       Милош засуетился и резво подвел к ней к серого в яблоках жеребца: статного, с черной гривой; тот горделиво взирал на собравшихся вокруг него и будто бы ждал от самой пани поклона. Опустив голову, конюх сообщил, обращаясь, по всей видимости, к ее сапогам:       — Вот, пани: этот резв, полетит быстрей ветра — но рука нужна твердая, — он с сомнением посмотрел на нее, — Не забоитесь, как на галоп перейдет?       — Забываетесь, Милош: уж в чем-чем, а в излишней пугливости ни один из ваших господ не замечен, — она приосанилась; хорошо хоть, держать на лице холодную усмешку не требовалось: все одно в лицо тот опасался смотреть.       — Клянусь вам, я не хотел… — сделав шаг назад, торопливо пробормотал конюх.       — Вот и славно, — снова перебила она, — На том и порешим.       — Но, пани…       — Что еще? — сейчас раздражение даже не нужно было воображать: вполне искреннее поднимавшееся в душе нетерпение без того отлично справлялось, — Я хотела бы выехать до темноты!       — Пан Гануш… — тихо и как-то совсем безнадежно ответил тот, — Он не велел выезжать вам одной. Да и вообще — выезжать: на дорогах нынче опасно — наверняка вы и сами наслышаны…       — Ну и что же мне делать, коли гарнизон спит?       — Подождать? — робко вымолвил Милош, осмелившись даже взглянуть ей в глаза на мгновение — чтобы тут же снова уставиться в землю.       — Доколе? Пока не состарюсь? Кто же знает, сколько еще эту шайку из ваших краев будут спроваживать: а омываться талой водой мне лекарь назначил — даст Господь, так приблизится срок, когда снова смогу покидать эту темницу без провожатых!       Лица конюха было не видно, но по пунцовым ушам его было понятно, что тот уловил намек верно. "Ну хоть теперь-то — не станет учить?" — понадеялась она, но, как видно, напрасно.       — Пани Житка, вас стража на воротах все одно остановит, — пролепетал Милош, — Так и вы никуда не отправитесь, и меня выпорют, — рассудил он. — Может быть, все же возьмете хоть кого в провожатые? Зденек сегодня вот встал поутру: не спится бедняге — но вам как раз повезло. — он радостно взглянул куда-то чуть выше плеча, — Эй, Зденек!       Подавив горестный стон, Житка обернулась: как раз, чтоб увидеть, как бодрой походкой Зденек идет по двору — и уже, сменив направление, приближается прямо к конюшне.       — Тебя только мне и не хватало, — сквозь зубы процедила она, надеясь, что никто не расслышит, — Доброго дня! — натянув улыбку, что, вероятно, больше напоминала оскал, повернулась, поприветствовав стражника.       — И вам, пани, здравствовать, — осторожно вымолвил он, завидев ее выражение, и склонил голову в полупоклоне. Обернувшись к Милошу и, как видно, надеясь прочитать хоть в его взгляде подсказку, осведомился, — Чем-то могу вам помочь?       — Ничем, Зденек, благодарю: сами управимся.       — Пани к реке сопроводить.       Голоса прозвучали одновременно: прохладный благожелательный тон наложился на умоляющий. Житка внутренне выругалась: час от часу не легче.       В другое время и в другой ситуации она и сама наверняка оценила бы растерянное лицо стражника: до того нелепо он выглядел, переводя взгляд с одного на другого и, очевидно, пытаясь понять, какой из голосов надобно слушать в первую очередь. За этим занятием он провел пару секунд; только открыл было рот, чтобы озвучить свой вывод, как Милош продолжил:       — Пани требуется выехать на прогулку: сопровождать ее мне не по статусу, а без провожатого отпустить не могу — сам знаешь, влетит, да так, что дай Бог, к весне оклемаюсь, — уже увереннее продолжал он, — Тебе и сподручней, и даже положено: выручи, Господом Богом молю!              — Зденек, я вам благодарна, что готовы помочь даме в беде, — Житка повернулась к нему; в голос вложила всю теплоту, что смогла наскрести в опустошенном сосуде, — Вы вчера на задании были, грех вас так утруждать. К тому же, мой долг — заботиться о процветании города; если я лучшего бойца уведу, а сегодня разбойники выберут своей целью крепость — какова же я буду пани?       Тот расцвел хулиганской улыбкой мальчишки и, казалось, не задумавшись даже на миг, отвечал:       — Крепость выстоит, не извольте тревожиться: а вот ежели эти бандиты повстречают вас на пути — да одну, без охраны… — он покачал головой, — тут худо будет не вам лишь одной, но всему гарнизону: пан Гануш отправит за вами отряд, и оставите замок совсем без защиты, — он ухмыльнулся, глядя ей прямо в глаза, — навряд ли такого исхода вы бы хотели?       Глаза закатились сами собой: все нравоучения дяди по поводу благородных манер и выражений, которые пани показать непристойно, вылетели из головы на мороз. Достойный ответ не подбирался: хитрец, ведь как знал, что с таким поспорить не выйдет — будто специально в ловушку завел.       — Что ж, выходит, седлаю двух лошадей, — в голосе Милоша явственно слышалось облегчение.       — Моя уж готова; позаботься о той, что для пани, — коротко кивнул ему Милош. Житке оставалось только, сцепив зубы, вздохнуть.       Потому ехали вместе — надежда улизнуть от провожатого не покидала, но таяла с каждой минутой, что тот пытался пани на прогулке развлечь. Зденек, казалось, готов был поддержать любую беседу: от выбора скаковой лошади до треклятых разбойников, до надвигающегося празднования Рождества — и случись эта компания в любой день до этого, радости Житки не нашлось бы предела: все лучше, чем общество лекаря или служанки — той, что единственный долг свой видела в своевременном питии пани отваров — да равнодушного мужа.       Только вот именно в этот день разговоров никаких не хотелось: сегодня, но ровно пять лет назад, закончилась жизнь, о которой лишь ей было ведомо — и казалось, что какая-то часть ее самой навсегда осталась на той же виселице.       Хотелось бежать, как обычно бывало — как можно дальше, не разбирая пути. Прогулка к реке была кстати — склонить голову у любимого места того, кто так и остался уродливым шрамом на сердце; покаяться — в стотысячный раз — и испросить прощения: не у Бога, не у того, что был глух и позволил горячей глупости убить невиновного — а у того, кто даровать ей прощение больше не мог.       И хоть заслужить таковое она была неспособна, сегодня казалось, что можно хоть отчасти загладить вину: "Я научилась, в этот раз все обдумала," — повторяла она в своих мыслях, обращаясь к нему, — "Если хоть одного я спасу, если в этот раз мои деяния подарят жизнь, а не смерть — ты увидишь, что я не хотела," — каждый раз приходилось прикусывать изнутри щеку, чтобы предательская влага не показалась наружу, — "Увидишь, что урок выучен — что я думаю, прежде, чем делать — как ты и завещал."       Ведь все реки берут начало из того же источника: пусть добраться до того берега, где любил проводить дни Далибор, сегодня она была неспособна, в Сазаве течет ровно та же вода. Преклонит колени перед этим потоком да омоет руки в стылой воде, пока в них совсем не останется чувств — и останется верна ритуалу — и ведь говорят, что с небес видно все? Хоть и навряд ли он за ней наблюдает: кому же охота смотреть на своего палача?       За этими мыслями и не заметила, как за спиной раздался звук быстрых копыт. Только когда Зденек, вдруг встрепенувшись и прекратив свою болтовню, начал теснить ее коня в сторону лесной чащи, подняла голову: завидев встревоженный взгляд, повиновалась и позволила скакуну съехать с дороги.       Заехав чуть вглубь, Зденек остановился и, перехватив поводья ее жеребца, приложил палец к губам. Резвый шаг приближался, хоть и замедлился; вдалеке, повторяя своим путем изгиб берега, показался всадник на белоснежного цвета коне.

***

      Дорога явно шла на пользу коню: миновав Ледечко и радостно пустившись в галоп, тот, по всему видать, был счастлив оказаться на воле: ни мороз, ни вес всадника, казалось, не утомляли его — Ян не был уверен, что тот их вообще замечал. "Ничего-то в Нойхофе в выездке не понимают," — мысленно сетовал он, — "Такого не приручать надо, и не панам подсовывать в качестве боевого коня: его бы на скачки, и дать ему волю — пол-Ратае бы прозакладывал, что первым придет."       Радость от прогулки передавалась и всаднику: в голове впервые за долгое время было легко, а заскучавшие было мышцы, напротив, приятно потяжелели. По сторонам Ян смотрел постольку-поскольку: все его мысли и силы были заняты тем, чтобы удержаться в седле да не позволить коню идти чересчур близко к реке: заледеневшие камни по-прежнему представляли опасность: а ну как поскользнется и ногу сломает? Такую потерю Ян себе не простит.       Оклик «Пан Ян!», донесшийся откуда-то из-за деревьев, застал его врасплох и немало выбил из колеи: хвала крепкой хватке, что поводья не выронил — и ведь знает, что на дорогах небезопасно: стоило быть настороже каждый миг.       Он замедлил шаг еще больше: жеребец, только недавно перешедший на рысь, не возражал. Огляделся вокруг — ни души на опушке, никто не идет вдоль реки: и понятно — в такой-то мороз нужно быть сумасшедшим, чтобы в дорогу отправиться — ну, или дело иметь: такое, что отлагательств не терпит.       Всмотрелся в густую толщу деревьев: обыкновенно зеленый, непроходимый лес покрылся ледяными узорами; тончайшая, подмерзшая корочка снега на ветвях не таяла так быстро, как под копытами, отчего лес казался высеченным из хрусталя. В этом звенящем пустотой зазеркалье спрятаться было бы нелегко. И верно: стоило Яну моргнуть, как из-за одного из толстых стволов показалось движение.       — Пан Ян, — к нему быстрым шагом подходил Зденек: латный доспех и щит с гербом Ратае можно было бы разглядеть и издалека — только вот тот его только что снял со спины и поднял вверх лицевой стороной: свои, мол, не поднимайте оружия.       Что ж, вот и догнал супругу, выходит — хоть и не узнал бы о том, не выйди стражник поприветствовать пана.       — Зденек! Какими судьбами? — стоит ли ему знать о том, что Ян и сам их искал? Пожалуй, что нет — да и посмотреть, как тот будет выкручиваться, должно было быть занимательно. Ян выдержал паузу, ожидая ответа.       — Соглядатайствую, — с усмешкой заявил тот, — Меня навязали в компанию пани — и настроения это ей не прибавило ни на грош. Мой долг — не компаньона, но воина, потому я и здесь: следую чуть в отдалении, прислушиваюсь к звуку копыт да держу руку поближе к поясу, как за ветвями замечу движение. Вас вот, — он повел рукой в сторону пана, — не признал поначалу — вы без обычной попоны — решил отойти в лес. Мне жеребец незнаком, — протянул он с сомнением, бросив взгляд на коня, — не припомню такого в конюшнях…       — Новый, из Нойхофа только: взял у Милоша на свой страх и риск — так что если не вернусь из поездки, ты слышал — его не винить.       Словно заслышав их разговор, жеребец, до того ровно стоявший, ударил копытом: мол, отдохнули — пора и честь знать. Выносливость, надо признать, восстанавливал тот всем на зависть: неужто с рождения он такой? Или все же для чего-то иного тренировали?       Из-за деревьев медленным шагом вышла супруга: ступала будто бы нехотя, и разве что только приличия побудили ее показаться на свет. Склонила голову вбок — будто бы и поклон, но от приветствия явственно веяло холодом — да таким, что сегодняшний мороз, да еще у реки — казался в сравнении легким ветерком в летнюю ночь.       — Пани, милая, вы не замерзли? — хоть говорить не хотелось, но приличия все-таки надобно соблюсти: хотя бы при посторонних.       — Благодарю, все в порядке.       — Не изволите сменить провожатого? — поинтересовался Ян: праздная прогулка и самому была в тягость, но, быть может, так хоть выяснит, что жена замышляет за супружьей спиной.       — Разумеется, пан, — голос звучал как скрежет меча о доспех: примерно с той же долей тепла и благорасположения, — буду вам благодарна.       — Что же, Зденек, — Ян склонил голову, — Я признателен, что ты пани одну не оставил: теперь можешь ступать — дальше я провожу.       Казалось, что тот вздохнул с облегчением и вознес хвалу Господу: до того счастливой вышла улыбка. Честно сказать, Ян его понимал: с супругой его разговоры вести тяжелей, чем терпеть больной зуб — наверняка и ему ведь всю плешь проела: если не расчетными книгами, так наверняка искусством ведения боя — небось, учила бойца на разбойников засаду устраивать.       Зденек медлить не стал: отвесив глубокий поклон, подозвал коня и ударил в бока. Только проводив его взглядом и убедившись, что тот исчез из виду, Ян обернулся к супруге. Вопреки ожиданиям, та молчала — и ни слова не пыталась сказать поперек.       — Не расскажешь ли мне, дорогая супруга, — на светские любезности не было сил: да и пока раскланиваешься на таком холоде, можно окоченеть, — какого дьявола понадобилось тебе в такую погоду и так далече от города? Собиралась бежать?       — В монастырь, — буркнула Житка, обращаясь куда-то к копытам коня.       — Неужели в Сазавский? — поднял брови Ян, — Боюсь, сестер туда не принимают.       — Постригусь коротко, — мрачно усмехнулась она.       — Что ж, план добрый, хороший: советую только послушников опасаться — Индро рассказывал… — он запнулся: родное имя снова полоснуло по сердцу. Сделать вдох оказалось тяжелее обычного: помнится, в последний раз они о нем говорили давно — и история та оставалась кровоточащим шрамом, — Впрочем, неважно: я пожелал бы удачи и отпустил с миром — только, боюсь, мне тебя навещать не позволят: и до тех пор, пока наследника мне не родишь, буду вынужден пробираться в общую комнату босым и в ночи — погоришь к чертовой матери со своею легендой.       Житка подняла взгляд на него:       — Говорите, Индро бывал там однажды — и вышел обратно?       — Давно; и то было задание Радцига — как понимаешь, он теперь не самый любимый гость в тех местах. А тебе что за печаль? На монахов полюбоваться? Или выкрасть у них «Некрономикон»? Так сказала бы — для тебя все вмиг достанут.       — Не сказала бы: мне там нужно такое, что простому гонцу не доверишь.       — И снова секреты! — зло выплюнул Ян, — На словах все звучало так просто: "о супруге заботиться, не позволить нуждаться ни в чем" — а на деле выходит, что мне только угадывать, чего тебе надобно: словно иглу в стоге сена искать.       — Я вас о том не просила, — в глазах ее вдруг заплясали искорки гнева, — Всего-то лишь — мне не мешать и доверять хоть немного!       — Уж помешаю, прости великодушно, — холодная ярость поднималась внутри: да что она о себе возомнила? — И доверять тебе рано, как я погляжу: с утра пораньше такие вот новости — что я получил совершенно случайно, заметь! — супруга покинула замок, ускакала одна. Куда — черт ее знает, снова всех обманула: такой союзник куда хуже врага!       — Не одна, — поправила Житка, — сами знаете, мне запретили.       — Еще лучше! — рубанув воздух рукой, воскликнул Ян, — Не одна, а с лучшим бойцом в этом городе: мне начинает казаться, что что-то подобное я уже проходил. Вернулись бы на другой день, под вечер?       И знал ведь, что упрек несправедлив, и тогда было иначе: но и терпеть больше не было сил — доколе ему получать вести о прогулках супруги по возвращении, и от других?       — А вы предпочли бы, чтоб в тот раз не пошла? — глаза ее наполнились влагой, — Мне, может быть, стоило просто отправиться спать — понадеяться, что кто-то другой будет благоразумней — и быть разочарованной вновь?       — Вновь? — черт его знает, с чего, Ян зацепился за последнее слово, — Как это — вновь? Что же, я и до свадьбы успел тебя так впечатлить? Так чего ж не противилась?       — Это неважно, — решительно отрезала Житка, — Но в этот раз я сидеть сложа руки…       — Важно, — перебил ее Ян, — Как прикажешь тебе доверять, если я до сих пор и секрет твой не знаю? Сам про себя выложил все, как на духу — сам вложил в твой рукав козырь. Как мне знать, что ты и взаправду не держишь путь в монастырь — наверняка инквизиторы будут слушать очень внимательно!       — Я никогда бы…       — Да откуда мне знать? — он сорвался на крик, — Почему тебе должен верить?       — Потому, вероятно, что во второй раз я так не ошибусь! — возглас ее вышел злым, наполненным ядом: казалось, если бы плюнула — растечься Яну шипящей лужей прямо в этом снегу.       Ян замер: во второй раз? Это еще что должно было значить? Злость сняло как рукой: осталась только премерзкая слабость в коленях — что, черт возьми, произошло в первый раз?       — Давай-ка мы с тобой так поступим, — осторожно предложил он, — Я вас со Зденеком здесь нагнал, хоть и выехал на полчаса позже? Нагнал — хоть и навряд ли вы шли прогулочным шагом. Почитай это за скачки — и в этот раз победа моя, — он с усилием выделил последнее слово, — И я прошу — не требую, но прошу свой давно заслуженный выигрыш: открой свою тайну — мне должно знать. Ты хочешь доверия — и я бы не против: вот только оно не рождается само по себе.       Он спешился и отвел коня к ближайшему дереву. Из седельной сумки — все же Милош не промах! — был извлечен толстый ковер, пара шкур и мехи. Ян потянул носом: вино, приправлено специями и недавно согрето; такое от любого холода должно уберечь. Опустился на вышитый красным ковер, вытянул ноги — и, ни слова не проронив, устремил взгляд наверх. Супруга, вопреки опасениям, подчинилась: робким шагом ступила на цветной теплый остров и осторожно приняла из его рук мехи.       Она говорила долго: о первой любви, о ночах в библиотеке, о стыдном предложении и об отказе. Ян не перебивал; кивал, предлагал вышитый инициалами и гербом платок — и тут же жалел, потому что поток слез усилился: будто тканюшка сама по себе приглашала к рыданиям; внутренне усмехался, вспоминая тот первый раз, когда и его предложение — себя, разумеется: не руки и не сердца — было отвергнуто, и тем больше нервничал, чем ближе история подходила к концу.       — Тем же вечером я подговорила служанку, Элишку — отправиться к берегу вместе со мной, — голос ее, сиплый от слез, звучал уже много ровнее и монотонней, — Далибор мне о том месте рассказывал: что, мол, лишь река может с тобой говорить — и молчать — о любви, — она вдруг зажмурилась и словно бы через силу продолжила, — Я и думала — раз меня он отверг, значит, должна быть другая — и знать не знаю, чего ради мне понадобилось на нее посмотреть: всяко ж не жену он так любил — интересно!       Она взглянула на платок — весь промокший — и разложила его на коленях, оправляя складки рукой. Мимолетным движением прикоснулась к груди — и достала из кармана другой: много проще: с двумя синими буквами.       — Эта вещь — последнее, что он мне отдал, и ему с тех пор он уже был не нужен, — большой палец очертил контур вышивки, — Собиралась его постирать и вернуть, да вот только…       — Только — что? Не томи, — в груди завязалось тугим узлом мерзкое чувство.       — Вот только в тот вечер я угадала — и в то же время ужасно ошиблась: мы с Элишкой и вправду нашли его у реки. Одного, поначалу — пришлось выждать, пока подойдет его… спутница.       — И ей оказалась?..       — Не женщина. Друг — так казалось вначале. Я все поняла, сослалась на холод — в Кунштате морозы случаются и посильнее, чем здесь; потянула Элишку оттуда прочь: но куда там, — она махнула рукой, — Мы все видели…       В горле встал ком — не вдохнуть, ни выдохнуть невозможно.       — И дальше…       — Я умоляла! Я Господом Богом заклинала ее об этом молчать — и мы накрепко договорились: она обещала ни слова не проронить. Но ты знаешь служанок…       — Не знаю, — прошептал Ян, — Все как-то оруженосцем довольствовался — и, видно, был прав.       — Пожалуй, — Житка выдохнула и сжала в руке край платка, — Она рассказала подружке, не смогла сдержать слово: та — еще одной, и тогда…       — Дошло до священника?       — Да.       Продолжения и не требовалось, но Ян все же спросил:       — Обоих?       — Обоих, — Житка смотрела в затянутое тучами небо, — Их повесили через день на главной площади. И даже тогда, — она задержала дыхание, словно пытаясь не дать воспоминанию ожить прямо перед глазами — видимо, безуспешно, — даже тогда ни один не отрекся. И ведь я тайком улизнула, умыкнула у стражника ключ — умоляла, чтоб все отрицали! Грязный слух против слов двух порядочных горожан — неужели бы их не послушали? — ее руки обмякли; голова поникла и склонилась к земле, — Но нет…       Предложить Яну ей было более нечего: один насквозь промокший платок укрывал колени супруги на манер фартука юной монахини; второй был прижат к сердцу — и непонятно, дарил ли утешение или новую рану. Слов для этого случая у него не нашлось: что ни скажи, сделаешь только хуже.       Единственный — и лишенный, в сущности, всякого смысла вопрос вертелся на языке — только бы не сидеть в этом сгустившемся вязком молчании — и его Ян озвучил:       — Говоришь, это было зимой?       — В декабре, — прошептала она, вцепившись взглядом в Ратаевский герб, — Ровно сегодня — но пять лет назад. Я каждый год шла к тому месту: каждый год молила его о прощении — и вот сегодня никак не могу: даже добраться до Сазавы не дали.       С усилием — затекшие от долгого сидения ноги отказывались повиноваться — Ян поднялся, оперевшись ладонью о землю. Не задумываясь, протянул руку супруге — и до того естественным показался ему этот жест, до того простым и понятным, что никак взять не мог в толк, почему было так сложно решиться на то же пред алтарем, перед Богом. "Потому, верно, и сложно," — рассудил он, — "Не одобрил бы Он этот союз — скрепленный общим грехом." Но какое ему, в сущности, дело до суждений Всевышнего — тот давно к его обращениям был глух.       — Пойдем, — твердо сказал он, — Пойдем вместе к реке.       Житка подняла на него взгляд, полный недоумения: лицо ее было застывшим, нездешним; красно-лиловые тени, залегшие под глазами, выдавали весь их разговор, всю муку прожитых лет. Так не пойдет — когда снова покажутся на люди, от этих несчастий не должно быть и следа.       — Зачем? — голос тоже слышался будто бы из посмертия, — Желаете в ней меня утопить?       — Уж не знаю теперь, топить или топиться, — невеселая улыбка искривила краешки губ, — Пойдем, говорю: все одно в стужу неполезно сидеть.       У берега Ян первым опустился на оба колена: камни — заледеневшие, острые, впивались в кожу даже сквозь зимние шоссы, но боль он отмечал лишь краем сознания; ей никогда не сравниться с той, что внутри. Супруга, помедлив, повторила за ним.       — Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen, — звучало в два голоса — неслаженно, то быстрее, то медленней; ни один по-настоящему не верил в эти слова — но простояв на морозе несколько долгих минут и окунув в стылую, с ледяным крошевом, реку ладони, Ян почувствовал прикосновение благости, чистоты: наверняка неземное. Подняв веки, взглянул на свои руки — в левую была крепко вложена узкая женская длань.