Сквозь тьму

      Жизнь возвращается в прежнее русло: остаются те же утренние пробуждения, те же репетиции и школьные коридоры, те же тихие семейные ужины за столом. Всё это стоит на бесконечном повторе. На первый взгляд кажется, что всё действительно гладко. Нет ни никаких сдвигов, ни поднятых неприятных тем, словно ничего не случилось. Но Мира чувствует, что под ровной гладью что-то поменялось. Оно угрожающе треснуло, норовясь расползтись дальше. Оно обернулось напряжением, похожим на медленно стягивающим горло ремень. Теперь напряжение грозится влиться в будничную жизнь, вынуждая жить в ожидании подвоха. Каждый день для Миры тянется тускло, словно выцветший рисунок в старом альбоме. Яркие краски стали серыми и невзрачными. Даже пробивающийся сквозь шторы, падающий и льющийся наземь солнечный свет перестаёт согревать. Мире чудится, что солнце отворачивается от неё. Оно больше ласково не освещает, а оставляет наедине с густыми тенями. Они следуют за подростком повсюду, лишая сил и желания бороться, пока дни незаметно сливаются в бесконечное, монотонное «потом». Иногда Мира пытается подняться на ноги, выталкивая себя из этой вязкой и губительной трясины. Мира тихо напоминает себе, что закон на её стороне, а, значит, и справедливость. Правда, через какое-то время мысль гаснет, как свеча на ветру. Разве в Корее слышат молодежь? Кто-то из взрослых действительно прислушивался, проявлял понимание к молодежи? Вряд ли. Особенно об этом кричит увеличивающая статистика о смертности среди молодых и детей. Тяга к борьбе постепенно исчезает с лица Миры, оставляя потускневшие и покрасневшие от слёз глаза. Вся злость и ярость, отчаяние прячутся за кругами под глазами. Но иногда единственным островком, удерживающим Миру от окончательного погружения в эту муть, становится пение. Его слушать часами до невозможности приятно. Сильные и глубокие, низкие и тонкие голоса вырывают, уносят из собственной клетки в голове. Они сверкают, очищают от грязи прожитых дней и переживании. И сама Мира посещает занятия по танцам и вокалу, цепляясь за них как за последнюю нить, связывающую её сокровенными мечтами. Вот только собственный голос девушка считает слишком обыденным, лишенным блеска и силы. Это тягучее и унылое состояние будто прилипает, не желая отпускать ни на секунду. Мира носит его с собой даже в школу, как невидимый груз, давящий на плечи. На уроках мысли упрямо уползают от учебников и доски — туда, где витает образ того самого «друга семьи». Чем больше мыслей о нем, тем страшнее становится. Тот друг семьи не шибко привлекателен и холоден. Он имеет жизнь, отмеренную недвижимостями и сделками. Для Миры всё перечисленное значит только одно. Брак — очередной контракт для того мужчины. Это вызывает липкий страх и отвращение, и внутри всё сжимается, будто Мира смотрит на золотую клетку, приоткрытую её собственными родителями. Мира отчаянно не хочет заходить в эту золотую клетку. Подросток сопротивляется, не желая шагнуть и оказаться за вычурными, отливающими золотом решетки. Вот только рядом находится Джи, и его лёгкое столкновение в спину обжигает сильнее любого удара. Вместо поддержки идут упреки, виноватый взгляд и цепляющиеся в память неприятные моменты. Эта беспомощная капитуляция брата ломает только сильнее. Отчаяние цепляется за Миру, как беззвучный хищник, пожирающий её изнутри. Иногда отчаяние цепко хватается за Миру и вне школьных стен, словно липкий след. Его невозможно ни стереть, ни забыть. Но ночью, в глухой тишине дома, оно словно оживает и приобретает форму. Она такая неясная, но ощутимая. Тьма же в углу комнаты сгущается, становится плотнее, чем в остальном пространстве. Давящее, неподвижное присутствие висит там, словно выжидает подходящего момента. Мире чудится, что нечто незаметно крадется, сливаясь с темнотой. Порой от этого грудь отбивает бешеный ритм, а страх расползается по телу медленным, парализующим жаром. Невидимое, тяжелое присутствие затаивается в углу так долго, что реальность и воображение начинают сливаться в одно. Кажется, что нечто выходит за рамки иллюзии. Мира не верит в подобную чепуху, списывая всё на стресс. Ведь давно известно, что усталость и напряжённые нервы дают сбой, играя с воображением. Но сердце все же сбивается с ритма, дыхание тяжелеет и обжигает горло, а вокруг окутывается ледяной прохладой. Она медленно расползается, добирается до кожи, будто оставляя прикосновения. Стиснув зубы, Мира решает отмахнуться от этого, записывая странные ощущения в долгий, вязкий список всех возможных проявлении стресса. Стресс же обретает облик — бледного, почти бесплотного существа, повисшего в углу комнаты. Его тело соткано из рваных теней, а лицо лишь смазанный намек на человеческое с зияющими провалами вместо глаз. Из-под изломанной тени мгновенно вырываются длинные, тонкие отростки, извивающиеся в тени. Они тянутся, касаются и скользят к вздымающейся груди Мире. Тут же отростки дымятся, а из груди девушки вытекает тонкая полоса холодно, бледно-голубого сияния, мерцающего подобно звездам. Полоса перетекает в отростки, заливает их собственным светом. Мира морщится, напрягая веки, словно сопротивляясь. Вязкие, давящие ночные кошмары и беспокойство вливаются очередной раз. Вырваться из них так же тяжело, как вдохнуть воздух в ледяной воде.

***

      Мира встречает утро так, словно за ночь не сомкнула глаз: тело ватное, веки тяжелые, движения скованные. Складывается ощущение того, что ночь высосала из подростка больше сил, чем дала времени на отдых. Мира медленно приподнимается, чувствуя, как каждый вдох дается с трудом. Грудь под пижамой болезненно ноет от усталости, но вместе с этим приходит странное облегчение. Липкое ощущение чужого присутствия, терзавшее её ночами, будто растворяется в рассветных лучах. Комната не наполнена замогильным холодом, кажется обычной без намеков на перемены. Мира, не верящая в мистику и прочую чепуху, всё же не может отрицать: последние дни оставили липкий осадок, словно за плечом всегда кто-то стоит. Стиснув зубы, она отмахивается от тревоги, заставляя себя привести в порядок, уложить волосы и выйти из комнаты. Завтрак проходит в привычной гробовой тишине, нарушаемый лишь звонким звуком палочек об фарфор, и когда мать надевает заботливую маску. Женщина аккуратно ставит перед дочерью тарелку с саннакчи, щедро присыпанного солью. Мира прищуривается, отрывая взгляд с тарелки и поднимая на мать. Такой жест от матери всегда опасен. Он хуже любого окрика и упрека тем, что за ним стоит ожидать беды. Она, как правило, проявляется не сразу. Саннакчи всегда манило своим риском — это игра со смертью, когда полуживые щупальца могут прилипнуть к горлу и задушить изнутри, но в то же время дарят неповторимую пикантность вкуса. Для Миры это давно стало любимым блюдом: бывшая девушка ими постоянно угощала. С каждой пробой крепкие зубы начинали легко справляться с упругими кусочками. Навык отточился на собственной смелости. Мира хмурится, опуская глаза на порезанные кусочки щупалец. Они извиваются на тарелке, блестя в кунжутном масле. Мира тянется к еде, ловко пережевывает упругие и непослушные кусочки. Мать напротив расплывается в мягкой и тонкой улыбке, поглядывая то на дочь, то на еду. Мира чувствует, как внутри всё невольно напрягается: каждая нотка материнской ласки режет глаза. Она замечает, как с неё не сводят взгляда, такого пристального, словно ожидающего какой-либо реакции. От этого у Миры пробегает холодок по спине: привычная закуска становится неприятной на вкус, а улыбка напротив ловушкой, над которой неуместно расставили цветы.       — Вчера купила их, — осторожно произносит мать, будто проверяя каждое слово на вес. — Обычно мы не едим саннакчи, но решила порадовать тебя.       — Ясно, — тускло откликается Мира, не поднимая взгляда от тарелки и пряча за коротким ответом целый ворох подозрений.       — Продавщица была такой приветливой, — продолжает мать, словно в оправдание своей редкой заботы. — Совсем молоденькая, видно, только недавно вышла на работу. На слове «работа» Миру будто прошивает воспоминание — яркое и короткое, когда-то наполненное трудолюбием и запахом кофе. Мира помнит, как пыталась найти подработку. У неё получилось устроиться официанткой в маленьком кафе, где смех и суета других работников придавали живость каждому дню. Усталость от бесконечных заказов и сбитые ноги казались ерундой по сравнению с теми редкими искрами свободы и дружным коллективом. Но всё рухнуло, когда мать, с ледяной уверенностью в голосе, заявила, что её дочь «не станет здесь горбатиться», и потребовала бросить это немедленно. После всего этого Мира заставала хвастовство матери тем, что её ребенок никогда не будет марать руки за такой работой.       — Там очень красиво и…       — А-а-а, — лениво поддакивает Мира, пережевывая еду и создавая иллюзию внимания. На самом деле её взгляд скользит мимо, цепляясь за мелочи на столе. Блеск кунжута, легкое подрагивание щупальца в тарелке, — всё это куда важнее искусственной мягкости в женском голосе напротив.       — Видно, что только жизнь начинается, — говорит мать вполголоса, подталкивая палочками непослушный кусочек к Мире. — И у тебя она скоро начнется, — будто невзначай роняет она, легко, почти так же, как если бы обсуждала погоду. Мира понимает, что скрывается под навстречу распахнувшей руки «жизнью». Мира не даёт себе ни дрогнуть, ни выронить маску равнодушия: жует медленно и лениво. Кажется, что слова матери пролетели мимо ушей. Но за этим нарочитым спокойствием копится обжигающий щеки жар. Внутри всё сжимается. Мира чувствует, как тело напрягается, словно натягивается струна. Эта струна же вот-вот дрогнет и сорвется. Горячая волна злости медленно поднимается из груди, обжигает горло, лишая доступа к воздуху. В висках стучит кровь, заглушающая собой рвущееся по швам спокойствие. Мира недобро поглядывает на мать, предчувствуя ответный негатив. Во взгляде подростка больше нет привычной вялости: он блестит внутренним огнем, перекошенный гримасой. Казалось бы, она по-прежнему сидит неподвижно, но взгляд предательски выдает рвущееся наружу негодование. Глаза Миры вспыхивают, как тлеющие угли. Женщина напротив, еще недавно демонстрировавшая редкую мягкость, мгновенно меняется в лице. Улыбка сползает, как смытая водой краска. Взгляд становится тяжелым, непреклонным и давящим.       — Мира, — спокойно произносит женщина, тяжело выдохнув. — Каждая девушка желает этого, — она тянется рукой к тарелке с саннакчи, пододвигая ближе к дочери. Вот только такого рода заботой не растопить боевой настрой дочери. — Надежное плечо рядом, собственный дом, семья… Этого не нужно избегать. Мира молчит, глядя исподлобья, и лишь коротко дёргает плечом.       — Сейчас этого тебе не хочется, милая. Но отрицанию свойственно уходить. Со временем меняется всё: и взгляды, и желания. Вот увидишь — придет день, и ты сама поймешь, что мы хотим только лучшего будущего для тебя.       — Лучшее будущее?! — Мира срывается неожиданно для себя самой. Она вскакивает так резко, что стул со скрипом отъезжает назад, едва не падая. В груди клокочет ярость, пальцы дрожат, а в глазах бурлит такой гнев, что, кажется, он способен прожечь насквозь. Мира впивается взглядом в мать, судорожно сжимая палочки в руках. — Это продать меня за вашего дряхлого дружка? Ты себя слышишь?!       — Следи за тоном, — отвечает женщина ровно, без повышения голоса, и от этого спокойствия только сильнее подливается масло в огонь. — И за словами, — пламя внутри Миры разгорается сильнее и сильнее. Пальцы держатся за палочки так крепко, словно это чья-то хрупкая шея. Каждое слово продолжает литься из женщины, словно приговор, и от этого навязчиво в голову лезет неправильное желание. Может отпустить палочки? Может сомкнуть пальцы вокруг чужого горла? Мира отгоняет эти мысли прочь. Она шумно вдыхает, стараясь наполнить лёгкие до краев, и медленно выдыхает, будто вытесняя из себя нарастающую злобу. Это повторяется, словно способно помочь. Вот только дыхание обжигает горло, а в груди буря эмоции не затихает. Ярость клокочет, как не находящий выхода огонь.       — Планировалось это достаточно давно, — голос матери звучит холодно, словно сталь, в которой не осталась и следа прежней мягкости. — И тебе ведь недалеко до восемнадцати. Пора уже думать о будущем, Мира. Миру передергивает, словно ледяная струя пробежала вдоль позвоночника, и дыхание сбивается на полуслове. Слова матери ударяют в слух, как раскат грома, оглушая своей простотой и холодной уверенностью: это планировалось давно. Вот так вот – без её ведома, без её согласия. Планировалось, тщательно скрывалось за спиной… Не где-то на стороне зрел план, не чужими руками плелся, а родными матерью и отцом. От этой мысли у Миры кружится голова, словно почва уходит из-под ног. В груди разливается странная и вязкая пустота, втягивающая в себя все попытки сопротивляться. Мира шмыгает носом, чувствуя, как каждая следующая фраза матери сравнима с камнем. Он такой тяжелый и беспощадный, что разбивает внутри всё, что еще оставалось целым. Словно судьба уже написана чужой рукой, строчка за строчкой, а Мире отведена жалкая роль подписи в конце договора – бессловесного подтверждения того, что её жизнь отдана во власть чужих решений. Грудь сжимает так, что дышать становится трудно, и даже не хочется. Вот только собственное сердце кажется чужим, предательски отбивающим бешеный ритм. В глазах Миры загорается презрение – жгучее, безжалостное, как полыхающий огонь, подступающий к сухой траве. Губы дрожат, и она чувствует, как глаза режет влага. Мать же сидит неподвижно, словно это всё естественно и правильно. Презрение овладевает Мирой так, словно хищник добрался до долгожданной добычей. Это чувство впивается когтями, раздирая изнутри, и с каждой минутой въедается всё глубже — в самую корку души, в спутанный клубок мыслей и чувств. Презрение невозможно ни вытравить, ни выветрить с головы. Оно хочет жить вместе с Мирой, дышать в такт её дыханию. В груди от этого тяжело, словно под ребрами поселился кусок раскалённого железа. Даже переход с завтрака к сборам не дарит облегчения. Мира надевает школьную форму и теплую одежду, собирая волосы. Всё происходящее идёт в привычном ритме, словно конфликта с матерью не было. Хотя каждое движение из Миры выходит каким-то резким, непослушным и подрагивающим. Мира старается на этом не заострять внимания и выходит из дома. На улице её ждет прохладный воздух, а через считанные минуты и автобус. Внутри него Мира займёт любимое место у окна.

***

Вязкое, давящее чувство не оставляет Миру в покое. Оно тянется за ней в класс, усаживается рядом за парту, будто незваный сосед. Это чувство пробирает до дрожи, цепляется за мысли Миры даже на любимом предмете. Урок проходит как обычно: доска скрипит мелом, одноклассницы обсуждают всякое между собой. Вот только Мира вкладывает немало дурной силы, сжимая пальцы на краю стола. Костяшки белеют мгновенно. Подросток прослушивает объяснения о математике учительницы, сосредотачивая всё своё внимание на треклятом чувстве. Оно давит, словно тяжелое покрывало, не позволяя выпрямиться до конца. Презрение крепнет, словно сталь, раскалённая в горне и закаленная в ледяной воде. Теперь оно питается не только рвущей сердце обидой, но и мучительным осознанием: её обманули. Родители не просто отказались принять собственного ребенка, каждый раз принижая и докучая. Родители не просто не считались с мнением Миры, а строили козни. Они тщательно плели сеть за её спиной, чтобы закинуть в свою ловушку. Они прятали свое истинное намерение под маской заботы и беспокойства. Мира устало прикрывает глаза, чувствуя глухое рычание где-то внутри. Она знает, что в замыслах родителей никогда не было ни грамма любви. Мира чувствовала равнодушие и злобу, но не обман. От такого рода предательства в груди жжет сильнее, чем от любого оскорбления. Мысль о предательстве семьи навязчиво заседает в голове. Ведь мысль становится постоянным фоном в голове, эхом звучит в каждом случайно вырвашемся слове с чужого рта. Начинают мерещаться ей родители, Джи с тонкой, натянутой до ушей улыбке. Кто-то из них протягивает букет цветастых ликорисов с тонкими язычками, а за спиной уже держит нож. Мира встряхивает голову, старательно отбиваясь от собственных мыслей. Вот только они расползается, добирается до самой корки души. И слышется вкрадчивый шепот: ты всего лишь разменная монета в руках взрослых. Всё презрение вытягивает из Миры силу, давит невидимым грузом, вынуждая сидеть за партой и оканеметь из-за напряжения. Мира бросает взгляд на страницу учебника, пытаясь вчитаться в содержание. Вот только перед глазами расплываются буквы, а влага застилает глаза. Каждая непрошенная слеза катится вниз, падая и оставляя след на бумаге. В груди же клубится такая ярость, что создается странное чувство. Еще чуть-чуть прольется слёз, и Мира разнесет весь класс в щепки. Злость распирает её изнутри, но за ней прячется неизбежное. Это бессилие накрывает волной, пробирая до костей. Мира чувствует себя куклой с обрезанными нитями: ей вертят как хотят. Ей есть что чувствовать, но нет сил сопротивляться. Собственная беспомощность навязчиво напоминает о себе, становится непереносимой. Ближе к концу занятия Мира, уткнувшись лбом в ладонь, незаметно проваливается в сон. Ни возмущенный голос учительницы над головой, ни колючий упрек и тычок локтем от соседки по парте не способны вернуть Миру в реальность. Все тело словно расслабляется, позволяя духу перейти в другое измерение. Сон отгоняет всё плохое, скрывает от давящей ненависти и гулкой боли, что не отпускает её наяву. Звонок же прорезает тишину, и ученицы заливаются смешком. Кто-то обсуждает новое изменение в расписании, кто-то сосредоточен на обсуждении парней и любых новостей из мира моды. Но все собираются выйти на перемену. Вскоре просторное помещение пустеет, остается лишь сонная фигура Миры, уткнувшейся в парту, и учительница, склоняющаяся над ней с легким раздражением. Она беспрерывно трясет подростка за плечо, зовет по имени.       — Вставай, — учительница хочет повысить голос, зло сверкнув глазами. Вот только внутри неё самой зарождается странное чувство. Оно ложится тяжелым грузом на спину, окутывает тело, бьет мелкой дрожью. Что-то густое и тяжелое заполняет воздух, неприятно опускаясь на плечи. Девушка чувствует, как невольно холодок пробегает по спине. Сердце на миг сжимается, затем сбивается с привычного ритма. Что-то в голове громко кричит, требуя сдвинуться с места, пуститься в бег. Девушка выпрямляется, сглатывая и обводя взглядом пустые ряды парт.       — Усталость... просто устала, — беззвучно протягивает она, стараясь совладать с голосом. Хочется придать ему больше твердости, да только получается плохо. Слова звучат глухо, словно утонули в вязкой тишине. Учительница решает долго не задерживаться: ей неприятно находиться в классе дольше необходимого. Закусив нижюю губу, она направляется к двери, на ходу решая уведомить классного руководителя о том, что что Мира заснула прямо на уроке. Перед уходом девушка чувствует, как её спина словно прожигается взглядом того, чье присутствие невозможно уловить. Воздух в классе дрожит, густеет, становится вязким. В него словно вливают чернила, что переливается в клубящийся дым. Сначала происходящее походит на легкий обман зрения: легкий силуэт, игра теней, но через миг облако дыма затягивается в бесплотную фигуру. Постепенно выползает уродливые очертания. Оно не рождается — собирается по частям из недостающих деталей. Каждый "блок" — выдранная из углов, от стен, даже от самой Миры тень. Клоки мрака слипаются, дрожат, рвутся, пока не образуют тело, висящее в воздухе, словно повешенное без веревки. Его лицо — или то, что должно было быть им — выглядит смазанным, как размазанный мазок на грязном стекле. Ни рта, ни носа, лишь намёк на человеческие черты, утопающие в бесформенной массе. Вместо глаз зияют два темных провала, настолько глубокие и чуждые, что взгляд будто утягивает в себя, в бездонную пустоту. Вдруг из изломанной тени-отростка существа срывается движение. Оно такое резкое и быстрое, как удар хлыста. Длинные, тонкие отростки рвутся наружу, извиваются в воздухе. Один из них скользит, потянувшись к голове Миры, словно невидимые пальцы, желающие пощупать желанную добычу. В этот самый миг теневой отросток почти касается её волос, скользя вдоль розовой пряди. Класс погружается в адский холод. Будто само дыхание застывает на губах, давая возможность вытягивать жизнь.