Сквозь тьму

      Руми невольно взвизгивает на полтона выше, чем ей хотелось бы.       — Да, тихо ты! — незнакомка шипит, словно кто-то вломился в её личное пространство с грязными сапогами. Она нервно дергает ногой, поднимая взгляд и готовясь разразиться гневной тирадой. Взгляд её острый, как лезвие, вдруг цепляется за незваную гостью. Та же, стоящая в маленькой кабинке, едва ли не дрожит. У неё глаза широко распахнуты, лицо бледнеет, руки дрожат как у ребенка, потерявшегося в толпе. Вид у неё такой, словно она сейчас и правда лопнет от ужаса. У второй девушки внутреннее раздражение оседает, как пыль, внезапно ставшая совершенно неважной. Лицо её смягчается: брови опускаются, а губы сворачиваются в сдержанную, почти неловкую линию.       — Ладно, не ори, — бурчит она уже тише, откидываясь на спинку унитаза. Затем тянет ко рту одноразку, втягивая с шумом. Через несколько секунд дым поднимается к потолку туалета ленивым облаком. Девушка прищуривается, глядя на вс еще стоящую столбом Руми. Она растерянно взирает, приоткрывая рот. Кажется, что он едва ли не рухнет вниз. От такой реакции становится одновременно неловко и смешно. — Эй, ты чего?       — Ничего, — мямлит Руми, все еще опираясь спиной за дверь кабинки, как за спасательный круг. — Ничего-ничего, — бурчит себе под нос, хотя её веки трясутся. Потому что перед ней ханмун. Голубые нити, тонкие как паутинки, вдруг вспыхивают в воздухе, будто проснулись от долгого сна. Они непривычно вибрируют. Свет, похожий на отблеск луны, мягко танцует на поверхности стены, отбрасывая блики. И Руми замирает в этом сиянии, осознавая, что это светлая магия. Незнакомка лишь недоуменно смотрит, вскидывая одну бровь верх.       — Тебе плохо? — она спрашивает так, будто встречает сбежавшую пациентку с ближайшей психбольницы. Руми липко трясется губами, но как бы спокойно отмахивается:       — Я… всё-ё нормально. И чувствует, как неприятное жжение знаков ослабевает. Тепло сменяется скорее легким покалыванием, чуть отдающим болью. Правда, терпимо, а это означало, что линии перестали расползаться по её телу. Неожиданно для себя Руми осознает, что на какое-то время вообще забыла о них. Магия же, вибрирующая в воздухе, словно соткана из света и невесомых нитей, отзывается в груди Руми теплым эхом. Она не знает, как объяснить это ощущение. Создается чувство, что кто-то мягко приложил ладонь к её плечу. Девушка, напротив, внимательно следит за чужим спектром эмоции. Она видит, как у Руми дрожат ресницы, как в уголках губ мелькает странная, непонятная улыбка. Её лицо светлеет будто изнутри. «М-да, тут даже психиатр бесполезен», — вспыхивает мысль в голове у наблюдающей девушки.       — Что? — вдруг выдает Руми, услышав женский голос в собственной голове. Этот голос принадлежит угрюмо молчащей незнакомке. Он прозвучал в голове так неожиданно, словно в ухе был включенный наушник. Руми резко осекается, взгляд её срывается с куда-то в пространство — на кафель, на пол, на полное недоумения лицо. Чувствуя гудящий пульс в висках, Руми выдавливает неловкую улыбку, натужно фыркая. — Извини, я просто устала. Поэтому немного чудю…       — Бывает.       — Ладно, я, наверное, не туда свернула, — протягивает Руми, начиная выбираться из кабинки. Она поворачивается, чтобы толкнуть дверь, и оступается. Шаг получается неловким и неуклюжим. Вымытый и отполированный до блеска пол оказывается предателем. Каблук ботинка скользит в сторону. Всё, что остается Руми, это тонкий вздох и неизбежное, эпичное падение. Она с грохотом шлепается на пол, ноги нелепо заплетаются, юбка закручивается, локоть отбивается об кафель. Руми корчится на полу, неуклюже ища опору руками. Колени предательски проскальзывают по холодной плитке, и только благодаря чуду она поднимается, шаткая и смущенная, словно пойманная на месте преступления. Щеки пылают, губы складываются в нервную улыбку, похожую больше на гримасу. Напротив, сидящая девушка неподвижна, молчалива. Она вскидывает брови, нарочито-медленно хлопает глазами. В её взгляде смешивается полное недоумение и желание подавить рвущуюся наружу усмешку. Руми, не выдерживая, резко клонится и отворачивается. И, собрав в себе остатки достоинства, вылетает из кабинки и из туалета, словно гонимая стаей монстров. За дверью её дыхание еще долго сбивается, а в груди всё стучит, как барабан в оркестре. На этом и весь инцидент заканчивается: он растворяется в шуме школьного звонка, а девушки уходят в свои классы. Даже магия остается где-то там — в запертой кабинке, среди мыла и запаха от оставшегося облака дыма. *** Обладательница клубнично-розовых волос уныло проводит оставшийся день. Все еще прокручивая нелепую сцену в туалете, она неохотно плетется на оставшиеся занятия. Каждый шаг будто отдается камнем в ботинке. Школьные коридоры кажутся особенно длинными и бесконечными, а проходящие преподаватели недовольно бубнят. В классе ждущие ровные строчки тетради расплываются под недовольным девичьим взглядом. Последние занятия тянутся мучительно-бесконечно через вязкое уныние. Каждый урок надоедает, столовая еда кажется пересоленной и безвкусной. Уныние цепко держится за девушку даже после того, как заканчивается школьный день. Всё происходит автоматически: она медленно собирает принадлежности, надевает куртку и выходит в холодный зимний вечер. Мир вокруг ей виднеется выцветшим, размытым, будто кто-то убавил контраст жизни. Даже сказочная картина зимы оборачивается слякотью. Девушка недовольно ворчит, представляя очередной скандал из-за грязных сапог. В итоге она доходит до автобусной остановки в полудреме. Вечерняя суета вокруг не цепляет взгляд. Когда автобус наконец подкатывает к остановке с привычным скрипом тормозов, девушка заходит внутрь, не отрывая взгляда от асфальта. Золотая карточка звякает в терминале у входа коротким писком, и девушка машинально кивает водителю. Салон встречает её тусклостью и запахом дешевого пластика. Она выбирает последнее место у окна, занимая его первой. Затем небрежно бросает рюкзак, почти сразу уткнувшись в телефон. Её лицо освещается мягким светом экрана, выхватывающим из полумрака салона чуть нахмуренные розовые брови. Пальцы автоматически скользят по стеклу, бездумно листается лента. За окном город проносится огнями и моросящим холодом. Девушка лениво листает ленту, словно перебирает чётки, задерживая взгляд на чужих фотографиях и длинных, пафосных нравоучениях о жизни, вечных ценностях. Где-то на её дне шевелится привычная забава, и девушка охотно ныряет в комментарии. Слишком серьезные комментаторы получают порцию сарказма, а отчаянные интернет-герои и вовсе становятся любимой дичью. Каждый их возмущенный ответ только подливает масла в огонь, вызывая бурный поток негатива под постом. Девушка продолжает ловить на крючок очередных обиженных комментаторов, пока не теряет интерес. Всё внимание переключается в листание бесконечной видео-ленты. Пальцы скользят по экрану до тех самых пор, как не выхватят одно видео. Это профессионально снятый ролик, где на фоне мягко подсвеченной студии стоит та самая сумасшедшая из школьного туалета. Она поёт, и голос у неё такой сильный и глубокий. Он пробирает до дрожи, завораживая и лаская слух. Песня же оказывается дубляжем на композицию из серии игр, в которую постоянно рубится девушка. Прищурившись, подросток находит и погружается ярко оформленный профиль, где каждая публикация дышит теплом и открытостью. Девочку зовут Руми — имя легкое и звонкое, словно созданное для сцены. Пролистывая страницу, подросток узнает больше, чем ожидала: Руми — дочь одной из участниц легендарной женской группы Sunlight Sisters, погибшей в результате жуткой автокатастрофы, о которой в свое время шумели все новостные ленты. И теперь, оказывается эта странная и неуклюжая Руми из школьного туалета давно поет, активно участвует в творческих проектах. Удивляет больше всего тот факт, что она общается со своими подписчиками просто и дружелюбно. Это неожиданно бьет по подростку: девочка-картинка в лице Руми так отличается от той, что сегодня она застала.

***

      Руми валяется на кровати, бессмысленно листая телефон, пока не решает включить любимую песню. От неё бегут мурашки: знакомый и пронзительный мужской голос заполняет комнату, и что-то внутри Руми загорается. Она вскакивает на ноги, вырисовывая круги в воздухе. Она танцует по-детски, наспех, без заученной плавности. Кровать под ногами скрипит от прыжка за прыжком, а тонкие руки тянутся в разные стороны. Детская комната кажется личной сценой, в которой есть место только для Руми. Хотя на деле её «сцена» — мягкий ковер и зеркало шкафа, в котором отражается смешной, растрепанный подросток в домашней пижаме и носках с котиками. Каждый поворот корпуса, до нелепости плавное па в её исполнении выглядит умилительно и смешно. Но Руми это совершенно не заботит. Наконец, выложившись до последней капли, она падает спиной на кровать, раскинув руки, словно только что выступила перед тысячной толпой. Грудь часто вздымается от накопившейся усталости, а на губах расползается довольная улыбка. Руми сладко выдыхает, не отрывая взгляда от потолка. Хочется вот так лежать вечность, растворяясь в музыке подальше от всех тревог. Но это чувство быстро сметается одной четкой мыслью. Ханмун. Сегодня он был особенным, почти согревающим. Он блестел, словно откликался на чей-то зов. Руми приподнимается на локтях, а выражение лица становится серьезным. Нужно обо всем рассказать Селин. Нужно поведать о знаках и странном явлении в ханмуне. Тем временем Селин сидит в гостиной, чуть сгорбившись на диване, с зажатым в пальцах пультом. Телевизор мерцает сухими сводками: один кадр на экране вспыхивают за другим. Это лица пропавших, желтые ленты у мест преступлений, статистика, от которой сводит челюсти. Нераскрытые убийства, похищения, случаи сексуального насилия — каждое новое известие ложится на плечи грузом, тяжелеющим день ото дня. Закадровый голос привычно винит мужчин, списывая всё на рост их агрессии. Селин почти криво усмехается: да, это творят мужчины. Только не все эти «мужчины» являются людьми. Женщина чувствует, как в груди холодеет от одной мысли. За многими преступлениями могут стоять сущности, что лишь носят человеческую кожу. Ими могут быть жадные до крови демоны или мелкие монстры, прячущиеся под землей. Селин откидывается на спинку дивана, устало вздыхая. С каждым годом она всё сильнее ощущает, как зыбка та тонкая грань между миром людей и преисподней, и как мало тех, кто способен её удержать. А еще Тэо был прав. Демон был прав. От этого неприятно до зубного скрежета. Его предупреждения звучали, тогда как мрачное пророчество, но теперь каждый день подтверждает их: мелкие монстры, веками прятавшиеся под землей, выходят наружу. Они всё ближе подбираются к людям, теряя древний страх перед охотницами. Поодиночке они ничто, лишь грязь под сапогами, но собираясь в стаи, кучкуясь, становятся угрозой, которую невозможно игнорировать. Селин невольно вспоминает те проклятые лианы, извивавшиеся и обвивавшие её тело с мерзкой настойчивостью. Если такие твари теперь осмеливаются выбираться из своих нор к человеческим домам, то, где гарантия безопасности? Смогут ли закрытые дома, освященные изнутри, защитить от толпы кровожадных убийц? Селин устало вздыхает, пальцами нащупывая висок и медленно массируя его. Она пытается хоть немного рассеять давящую усталость, когда вдруг в гостиную врывается Руми. Она выглядит необычайно серьезной, но при этом светящейся изнутри, словно в ней плещется невидимый восторг. Напряженная осанка и горящие глаза выглядят настолько контрастно, что Селин, несмотря на свой хмурый настрой, невольно смягчается. Есть что-то до смешного трогательное в том, как подросток пытается придать себе важности, будто маленький генерал, пришедший с докладом.       — Сегодня они снова расползись, — выпаливает на одном дыхании Руми, чувствуя себя самым отчаянным человеком, словно собирающимся прыгнуть в ледяную воду. Но стоит заметить внимательный прищур, как в голосе слышится мягкая поспешность. Руми торопливо жестикулирует руками, перебивая собственное напряжение. — Но никто не видел! Всё обошлось, правда. Селин лишь склоняет голову, слабо кивая. Руми, чувствуя немое разрешение, глубже вдыхает.       — Сегодня ханун… ой, ханмун, был странным. Он будто вибрировал, теплел… И тут же Селин задумывается, заостряя внимание на словах подростка. Она медленно откидывается на спинку дивана, прищуриваясь, будто вслушиваясь в собственную память. Руми нет смысла врать. Да, ханмун действительно способен источать тепло, приятно вибрируя и блестя в воздухе. Вот только никогда магический барьер просто так не подает столь ярких знаков. Селин помнит, что тонкие голубые линии вспыхивают и теплеют только в одном случае. Ханмун избирал кого-то для роли в охотницы. Это всегда девушки с горячим сердцем и со стойким характером, что выдержит любые испытания. Кроме этих двух фактов, можно отметить и другой. Девушки всегда обладают певучим, сильным голосом. Только такие девушки могут совладать с магией оружия, делящегося с невероятной силой. Также становится возможным защита ханмуна, магического барьера, удерживающего границы между миром людей и демонов.

***

      Вышедшая из автобуса девушка идёт по знакомой тропе, засосывая руки в карманы и лениво пиная серую слякоть. Она совсем недавно образовалась из подтаявшего снега. Это раздражало, и продолжает раздражать тем, что неприятные брызги пачкают обувь. Правда, музыка глушит досаду, унося мысли прочь. Город и коттеджи вокруг уже окутан ночью, фонари растекаются теплыми ореолами в мокром асфальте. В этой мягкой, немного сонной картина девушка доходит до здоровенных ворот и стен из красного кирпича с коваными узорами. Они выглядят роскошно и холодно одновременно. Девушка нажимает на звонок с камерой, ожидая услышать очередную порцию негатива.       — Мира, это ты? Где ты была? Почему так долго шлялась! — визгливый женский голос режит уши даже через динамик, только натянутый, что в нем угадывается не только злость, но и привычка держать всех в тонусе. — Да, милый, я сейчас… — затем голос смягчается, становится почти мурлыкающим. Кажется, что щёлкает тумблер, и материнский гнев растворяется в показной ласке. Мира закатывает глаза, догадываясь о причине смены настроения матери. Она отвлеклась на любимого сына. Тем не менее, это не мешает открыть ворота. Поэтому, дождавшись, Мира наблюдает за тем, как они открываются с протяжным скрипом. Девушку ждет ухоженный двор с дорожками из серого камня. Дом же встречает её высоким фасадом, холодным светом в окнах и той самой атмосферой, где роскошь ощущается клеткой. Внутри дома ощущение клетки только растёт: ровные стены с идеальными картинами, отполированный до зеркального блеска пол, приглушенный свет ламп. Всё это кричит о благопристойности, но лишено уюта и тепла. Переодившись из школьной формы в домашнюю одежду, Мира медленно спускается по широкой лестнице, чувствуя, как холод этого дома впитывается в кожу. Мира никогда не чувствовала себя частью этого поместья. Кухня встречает семейным ужином. Накрытый стол с безупречно расставленными приборами и блюдами напоминает эскпонат в музее. Ужин проходит, как и всегда, тихо, с редким обменом реплик. Как по расписанию тишина прерывается матерью, запускающей поток хвалебных од. Мира раздраженно дергает плечами в сторону, прослушивая мимо ушей каждую похвалу в сторону старшего брата.       — Джи такой молодец! Он сдал все экзамены на отлично, — восторженно продолжает женщина, расцветая внешне. Правда, она не осознает, насколько сильно подливает масла в огонь. Мира больше не желая втягиваться в этот спектакль, просто отключается от него. Она уходит в привычную оборону, доставая телефон из карманов шорт, утыкаясь в него. Пальцы скользят по экрану, листая ленту, море переписок и видео. Мира старательно погружается в другой мир, уходя в глухой игнор. Она не реагирует ни на расплывающуюся ухмылку на лице Джи, ни на цепкий взгляд родителей.       — Опять на своих лесбиянок заглядываешься, — шипит мать, и в её голосе чувствуется только голая ненависть, в которой булькает стыд за собственного ребенка. Слова звучат как плевок. Отец, сидящий напротив, внимательно вглядывается в дочь. Не прерывая движения вилки, он бросает взгляд. Он полон презрения, будто перед ним не его собственный ребенок. Кажется, что он видит грязную уличную кошку, случайно забредшую в дом. Мира не отрывается от телефона, только уголок губ поднимается в усмешке.       — Не опять, а снова. Мира по горькому опыту знает, что скандалить бессмысленно. Гомофобия её родителей является заскорузлым, закостеневшим убеждением, не способным воспринять ни единого чужого аргумента. Родители никогда не слушают, а выносят вердикт, словно строгий приговор. С ними спорить равносильно тому, какую обречённость испытаешь при столкновении со стеной. Стена не треснет под возмущенный вопль и удар головой, как чужие убеждения под твердыми доводами. Но именно это разжигает злость, кипящую как масло. Мире хочется высказать всё: оскорбить и полить благим матом чужую ограниченность, бессмысленную тягу к красивому и правильному. О, боже, как же они её злили! Вот только подросток глушит это желание, вдавливая глубже, как тлеющий уголь под сапогом.       — Ты посмотри на себя, — начинает мать, в котором звенит презрение, и слова льются, как яд из пробитой ампулы. — Ходишь, как будто тебе всё дозволено. Одеваешься, как… как эти! Ни грамма женственности, — женщина бьет словами, будто плеткой. — Мы с отцом растили тебя не для того, чтобы ты позорила нас.       — Мира, — отец подхватывает тираду жены, и его голос звучит твердо, с той тяжестью и неоспоримой холодностью. — Твоя мать права. Ты деградируешь, и мы не знаем, что от тебя ожидать. Сейчас эти крашенные волосы… А что дальше? Мира, пирсинг или татуировки? Может, вообще решишься побриться налысо? — он говорит неторопливо, будто смакуя каждое слово. И в этой размеренности чувствуется не раздражение, а разочарование. Оно такое показное, нарочитое, давящее сильнее любой злобы. Каждая фраза мужчины вколачивает гвоздь в стену между ним и дочерью. Привыкшая Мира даже не пытается перелезть и переубедить. Мира не отвечает — ни словом, ни взглядом — просто опускает глаза на тарелку. Она ест медленно, проглачивая кусочки мяса и грибов. Внутри всё сжимается от густой, тягучей злобы. Она колит, словно острые камни касаются груди. Но Мира глушит, не дает пытающейся прорваться наружу лавине.       — Так-с, разговор ушел не в ту степь. Старший брат, Джи, неловко кашляет и, будто бы между делом, переводит разговор на что-то нейтральное. Он пытается смягчить атмосферу, сбавить напряжение за столом. Таким образом, Джи немного прикрывает сестру от родительских выпадов. Хотя Мира понимает, что от такой защиты толку нет. Она лишь играет роль в качестве короткой паузы между ударами в её адрес. Не дожидаясь никого, Мира откладывает вилку под фырчанье матери. Подросток тихо благодарит за ужин, собираясь встать со стола и подняться наверх. В комнате Миру ждёт уют. Здесь царит хаотичный уют: бардак из разбросанных вещей, нескольких плюшевых игрушек и кукол, которые она хранит с самого детства. Кроме этого на столе раскиданы стопки журналов, создающие атмосферу живого и теплого беспорядка. Подросток стремительно сбрасывает с себя остатки напряжения, ныряет на кровать и валится на спину, чувствуя, как мышцы медленно отпускает. Тяжёлое дыхание же превращается в облегчённый вздох. Мира закрывает глаза, вбирая в себя всю мягкость матраса. Так и хочется утонуть в нем. Правда, очередная семейная ссора так и колит внутри. Особенно тема про воспитание… Слова матери застревают, режут как стекло. Воспитывали они её… Мира усмехается этой мысли. Какое уж там воспитание, если родители выжигали в ней всё, что не соответствовало их ожиданиям. Стоило им узнать о ориентации дочери, и весь её мир рухнул в одночасье. Родители вынудили разорвать отношения с той, кого Мира любила, превратив её личное счастье в грязную тайну. Мира вспоминает тот вечер слишком четко: ледяной дождь, прилипшая к телу куртка и улицы, по которым она бродила. Тогда девушка ревела навзрыд, пока внутри всё крошилось от обиды и удушливого презрения к собственной семье. Даже Джи, её единственный союзник в детстве, сдал без тени колебания. Он вытащил чужую переписку из телефона, якобы имея на это право. После этого донес все содержимое матери. Тогда Мира поняла, что в этом доме ей не место. Мира вздыхает и зевает, чувствуя, как усталость тянет её вниз, в мягкую воронку сна. Комната растворяется, а вместо неё приходит сон — сотканный из рваных картин прошлого. Каждая картинка окрашена в тёплые розовые оттенки, напоминая старые пленочные фотографии. В них есть её первая любовь, смущенная и смеющаяся под дождем, прячущаяся под горкой от Миры. И, пожалуй, оставляющая самое сокровенное на память. Это первый поцелуй, в котором больше трепета, чем страсти. Мира тяжко вздыхает, морщась от воспоминании во сне. Ночь тянется бесконечно, то погружая Миру в вязкий, тревожный сон, то выталкивая обратно в темноту комнаты, где часы мерно отмеряют время, а за окнами шуршит ночной город. Утро приходит, как всегда, с резким светом, пробивающимся сквозь шторы, и холодом пола под босыми ступнями. Мира, не давая себе долго думать, поднимается, собирается и почти на автомате готовит себя к новому дню. Она не забывает ни о завтраке, ни о легком макияже, ни о наушниках в уши перед уходом. Её ждут танцы, и Мира относится к ним весьма серьёзно. Мира никогда не опаздывает, и сама не любит опоздании. До студии Мира добирается привычным маршрутом, но каждое утро дается ей как маленькое испытание. Прежде чем сесть в автобус, ей приходится пройтись пешком по скользкому тротуару, где под таким слоем снега коварно прячется лёд. Асфальт предательски блестит, а холодный воздух щиплет кожу так, что пальцы сводит в перчатках. Мира сетует на всё подряд, быстро шагая. Студия танцев, спрятавшаяся в одном из громадных многоэтажных здании, встречает Миру привычным уютом: теплый вестибюль с мягкими диванами, стойка администратора и запах свежего кофе, исходящего из маленького автомата у стены. Но главное удобство заключается в танцевальных залах. Они невероятно огромны с зеркальными стенами от пола до потолка, блестящими от света ламп. Здесь у Миры появляется странное чувство безопасности, словно вышла из-под родительской клетки. Перед занятием инструктор собирает группу на разминку: медленные, тянущиеся движения, щелканье хруставов, учащенное дыхание, и тело невольно просыпается. Мира медленно откидывается назад, затем возвращается к ровной позе. Она вытягивает руки верх, чувствуя то, как тянутся мышцы. Девушки рядом движутся синхронно, каждая в своем настроении: кто-то все еще сонно моргает, кто-то сосредоточен. Правда, общая плавность движении рождает странное чувство единства. Движения становятся быстрее, а ритм дыхания сгущается. И вот уже медленные растяжки превращается в бег на месте, переходящий с мягкого темпа на ускоренный. Пол, отполированный сотнями шагов, скользит под подошвами, отражая свет ламп. Зеркала ловят несколько решительных и раскрасневшихся лиц. Мира чувствует, как мышцы ног заливает тягучим напряжением, как сердце бешено колотится, как горячий пот струится вдоль позвоночника. Инструктор же проходит вдоль ряда, цепляясь взглядом за каждую ошибку. Она то поправляет угол наклона корпуса, то подстегнет кого-либо, то покажет пример. Следующая пауза кажется роскошью — густой воздух сменяется на прохладный в коридоре. Мира прислоняется к стене, срывает крышку с пластиковой бутылки и жадно пьёт, утоляя жажду. В голове, как назло, всплывают вчерашние выпады родителей в её адрес. Жгучие и острые, как ножи, они впиваются в память, назойливо напоминая о себе. Мира зажмуривает глаза, стараясь стереть их вместе с каплями пота. Её не должно волновать любое чужое мнение. Мира криво усмехается, поставив бутылку в сторону от себя. Она позволяет себе мысленно переключить пластинку в голове: вместо агрессии родителей вспыхивает забавная сцена. Резкий хлопок двери туалетной кабинки, полное неуверенности и бледности лицо, сменившее на странный восторг, — всё это зацепило Миру. Оно до сих пор не оставляет девушку, заставив заинтересоваться той наглой незнакомкой. Имя её Руми. Она — юная певица и девочка-картинка, словно глянцевая обложка с журналов про k-pop. Правда, её медийный образ сильно контрастирует с настоящим. Ведь в тесной кабинке была совсем не звезда с блестящего экрана, а растерянная и напуганная девушка. Мира ненадолго прижимается к стене, но голос инструктора зовёт обратно в зал. В зале уже льется музыка, захватывающая с первого такта. Она — ритмичная, требующая гибкости и резкости. Тело Миры откликается без промедления, словно помнят движения лучше самой девушки. Пот выступает на коже, дыхание сбивается на ровном месте. Вот только это не мешает Мире, ведь танцы всегда были её стихией. С самого детства танцы для неё больше, чем хобби. Они играют роль в качестве второго дыхания, спасения от тусклой золотой клетки. Они дают ей быть собой. Мира кружится в ритме с остальными, и при каждом развороте невольно всплывают воспоминания. В детстве она тайком разучивала движения и пела под k-pop клипы, мечтая о софитах и море фанатах. Тем не менее, мечтам не суждено сбываться. Мира знает, что она никогда не подходила под образ айдолов. Ей не быть среди сияющих звезд, что привлекали к себе внимание. Их аккуратная внешность констатирует с её заостренным, словно насильно вытянутым подбородком. Даже на фоне собственной матери и старшего брата становится ясно, что Мира не вышла лицом. Но этот факт никогда не отнимал любви к танцам. Музыка взрывается в зале, словно разрезая воздух острыми краями. Глубокий бас гулко отзывается в груди, отдаёт в ребра, и в этом есть нечто цепляющее. Кажется, что песня рвет невидимые цепи, сковавшие танцовщиц. Синтетические ритмы, дерзкие и упругие, хватаются за дыхание, сбивая его, сливаются с хлестким битов барабанов, и над этим рождается звонкий, беззастенчиво уверенный вокал, будто бросающий вызов каждому. Мира тонет в этой музыке, отдаваясь ей и позволяя управлять собственным телом. Потом музыка резко обрывается, как если бы её кто-то выдернул шнур из колонок. В зале затаивается тишина, оглушая сильнее самого громкого баса. Инструктор, ровно постукивая каблуком, обводит девушек хищным взглядом. Она торжественно объявляет о начале фристайла, подчеркивая, что полный контроль за девочками. Мира чувствует, как внутри замирает что-то важное, как перед прыжком в холодную воду. Сейчас начнутся не просто танцы, а самая настоящая импровизация. Не будет никаких подсказок, примеров и сковывающих рамок. И вот в колонках оживает новая мелодия. Она такая глухая, а вязкий бас впивается под ребра, тянется к костям. Хрипловатый мужской голос из колонок едва ли не отчаивается из-за безнадежной, полной яда любви. «Иногда ты в моей голове, даришь мне яд в темноте», — это строка ложится на глухой бас, проникающий под кожу. Голос певца звучит как болезненное обещание любить и ломаться бесконечно. Мира вслушивается, полностью отдаваясь ритму. Резкий рывок плечом, поворот бёдрами, словно сбрасывается громадная цепь. Девичья рука тянется верх, создавая иллюзию того, что отбивается от чего-то невидимого. Мира растворяется в звуке. Девушке кажется, что она не создана для сцены. Вот только со стороны она не выглядит как неопытная и зажатая ученица. Резкий выпад выпад корпуса вперед, словно атака, и мгновенный разворот на пятках напоминает уход от удара. Танец становится резче с глубоким присед с мягким перекатом в стойку. Поднятые руки режут воздух, точно отточенные клинки, движения хлесткие, почти агрессивные, но при этом собранные. В них нет ни случайности, ни глупой спешности. Мира четко улавливает каждую паузы в песне, каждый удар баса, и тело предугадывает, что скажет музыка. Инструктор молчит, наблюдая, как девочка рисует на полу танец из резких диагоналей, сломанных линий и резонансных остановок. Создается впечатление, что Мира ни адаптируется, ни слепо и плавно танцует под такт музыки. Мира создает тщательно выстроенную хореографию, пусть и в буйной манере. Мира чувствует, как каждое движение рождается из головы, а не сердца. В груди лишь глухо гремит бас, вторящий строкам песни.       — Иногда играешь мною ты,       Хочешь любить или убить? Всё, что накопилось внутри — глухая злость, обида, горечь вчерашних слов — рвется наружу, и Мира пускает это в движение. Резкий рывок вперед, будто удар в тех, кто стоит поперек её пути. Мира движется так, словно пытается защищаться. Только подросток делает это более изящным способом, вливая столько эмоции в поворот бедрами. Каждый жесткий акцент песни подобен вспышке ярости, берущей топливо у медленно разъедающей кожу злобы. Мира двигается так, словно музыка — её оружие. Резкие выбросы рук, удары ног по воздуху, почти боевые повороты корпуса полны уверенности. Танец пропитан яростью, что сочится в каждом движении. И вот, в последний такт, Мира подпрыгивает, зависая на миг в воздухе, и приземляется в низкую стойку, застыв в позе. Она выглядит такой хищной, опасной и триумфальной, будто выигран самый большой приз. Мира выдыхает, чувствуя пот и слыша собственное сердцебиение. Кажется, что она действительно выиграла. Особенно это чувство тепло разливается в груди под бурное восхищение. Даже инструктор, обычно сдержанная и молчаливая, слегка улыбается. Волна восторга прокатывается по Мире изнутри, и она впервые за долгое время чувствует, что сияет. Нет, даже не сияет, а светится! Но радости не суждено длиться долго. Любое хорошее настроение омрачается повисшим над головой бедствием. Оно тянется как туча над землей, закрывая солнца свет. После окончания тренировки Миру встречает беда за порогом дома. Легкий шум доносится снизу — голоса родных переплетаются в напряженный спор. Мира замирает на лестнице, держась за перила, и холодок пробегает по спине. Для её семьи, как и любой другой, ссоры не редкость, особенно переходящие в громкие баталии. Такое случается, приходя и оставляя неизбежный раскол. Вот только слова отца и матери больно врезаются в слух, выбивая весь воздух из груди Миры. Родители горячечно обсуждают, как «после школы» собираются отдать её замуж за давнего их друга. Этот мужчина относительно молод. Он имеет несколько недвижимостей, потому этот союз выгоден. Хотя имеет ли хороший расклад для будущего Миры?       — Это безумие! У вас нет права заходить так далеко, — Джи спорит с родными. Его голос резок и тверд: он явно пытается отговорить их от этой затеи. Но разговор катится мимо него, словно он временная помеха. Сейчас роль любимого старшего сына сходит на нет, превращаясь в раздражающий объект. Мира же спускается вниз, и останавливается. Вот она уже стоит на пролете, открыто, не прячась, глядя прямо на семью. Мира словно получает удар под дых. Он такой резкий и подлый, что от него невозможно защититься, на мгновение весь мир тускнеет. Покрытый золотом дом омрачается, сливается с серостью. Грудь подростка сжимается так больно-больно, что едва не сдавливает. В голове разрастается, болезненно накатывает липкая пустота: решается её судьба. Решается судьба подростка, обсуждается без учета её мнения, словно она играет роль мебель. Мебель, как правило, продается и не выбирает своего хозяина. Никто, конечно же, не считает нужным взглянуть в глаза Мире. Обида застревает в горле удушьем, а слезы подступают к глазам. Лицо Миры кривится, словно от пощечины. Предательские слёзы текут ручьём, обжигая кожу, заливая подбородок и горько капая на сжимающиеся кулаки. Не хочется тонуть в обиде, но она затопляет собой. Спастись от неё практически невозможно. Останавливать тоже нет смысла. Хотя гложет разум не только одно чувство, но и нарастающая ярость. Она вспыхивает ярко, грозясь подняться выше. В груди едва не растет пожар. Неужели семье настолько плевать на собственного ребенка? Неужели её попытки сдерживать себя никогда ничего не значили? Мира всхлипывает, задыхаясь в рвущихся наружу рыданиях. В груди клокочет смесь ярости и боли, удушающих горло. Мира чувствует, как эмоции накрывает чем-то тяжелым, едким, готовым прорваться наружу криком. Она хочет накричать, ударить по перилам, заставить их замолчать и заметить её. И только она открывает рот, как голос пропадает. Нет ни намека, что из горла вырвется яростный вскрик. Сил нет кричать, только дрожь в коленах. Она противно расползается по телу, а в груди разливается нестерпимое чувство унижения. Миру будто выдернули из собственной жизни, поставив на витрину. Никто, естественно, не спросил её мнения. Мира гневно вцепляется в перила, пытаясь хоть так себя удержать на месте. Вся её ярость перетекает в пальцы, вдавливается в дерево, оставляя подушечки пальцев ноющими. Внизу Джи не сдаётся, упрямо отбивая каждые острые взгляд и слова. Его грубый, перетекающий на мат голос снова и снова режет родительские доводы. Вдруг Джи поворачивает голову, сталкиваясь взглядом с заплаканными глазами сестры. Во взгляде старшего брата читается всё: немое сожаление и непрошенная жалость. От этого Миру едва ли не передергивает. Становится ясно, что глухая стена непонимания остается непробиваемой. До родителей юноша не достучался. Ощутимое сочувствие бьет в самую грудь. Взгляд Джи — немая исповедь, что признает собственное бессилие. Он предпринял попытку вырвать Миру из золотой клетки, сотворённой из родительских требовании, ожидании и глухоты. Попытка освободить, как и ожидалось, оказалась тщетной и бесполезной. Ключ затерялся где-то давно.       — Да пошел ты, — выплевывает Мира, чувствуя, как прямой и жалостливый взгляд брата прожигает её изнутри. Она стискивает зубы до неприятной боли в челюсти. Кажется, что они скоро треснут. Едкие и горячие слёзы обжигают, текут безостановочно. Их так много, что Мира уже не вытирает лицо. Она разворачивается, желая оставить позади себя весь этот разговор. Не разбирая дороги, Мира поднимается наверх, слушая протяжный скрип ступеней под ногами. Дверь девичьей комнаты захлопывается с такой дурью, что косяк едва ли не дрожит. Будто за этим ударом возможно отгородиться от знакомых голосов, злых лиц и колющего в груди разговора.