Патологический лжец

Руки привычно сжимали ледяной металл, однако ладонь, скользнувшая по щеке, была в разы холоднее. Джон невольно вздрагивает, прикрывает глаза и старается не смотреть на представшую перед ним картину.  Он выстрелил.  Он не хотел, но рука сама потянулась к неверной цифре, специально выбрала тяжелый, боевой патрон и направила прямиком в лицо напротив. И сердце замерло, и кажется, перестало биться, превращая тело в безвольную машину для убийств, а лицо в стальную маску.  Он не хотел.  Пуля пробила голову насквозь, но выстрел Джон услышал не сразу. Он нарастал, сначала громыхая на периферии слуха, затем забился раненной птицей внутри черепной коробки, и начал медленно разрывать мягкий, потекший мозг. Также, как кровь лила из дыры на чужом лбу, выливалась боль из трещин в собственном черепе. Грохот становится сильнее, а за ним приходит огонь, сжигающий дотла хрупкое сознание.  Невыносимо.  Джон не может стоять — опускается рядом с валяющимся телом, зажимая уши. Звук от выстрела должен был уже рассеяться, но лишь набирал обороты. По лицу скользнуло что-то теплое, горячее — то ли слезы из глаз, то ли звук уже пробил кость, и по лицу бегут липкие, алые дорожки. Соль въедается в кожу — больно. Лопаются барабанные перепонки, жжет горло, но крика не слышно — лишь звенящий выстрел перекатываться внутри, по артериям, и щемит колотящееся сердце.  — Джон! ..Что? — Джон, просыпайся!  … Нет.  — Джон Дейви Харрис! — Отвали от меня, Ло. — прошептал Джон сквозь сон. — Ты слишком громкий..— Его резко дернули за плечи, сажая на кровати и не выпустили, продолжая крепко держать. Глаза не слушались, не открывались — ресницы будто забетонировали — а голова пульсировала от боли. Грохот, впрочем, утихал.  — Джо-он! — к пылающему лбу прислонился чужой, приятно холодный, и стало немного легче. — Ты это… на работу опоздаешь..  — Хватит врать.. — пробормотал Джон и с усилием приоткрыл глаза. — У меня еще… Пара часов точно есть. И вообще!..Не твое дело. Мысли о том, что он реально опаздывает, невероятно взбодрили. Джон оттолкнул от себя Лололошку — разумеется, кто еще это мог быть — и грохнулся обратно в лежачее положение, дабы пошарить рукой рядом с подушкой в поисках телефона.  — Да боже мой! — чужой голос звучал на удивление тревожно. На руку в успокаивающем жесте легли длинные пальцы, и Харрис тут же, почему-то, сдался им. Ему все еще очень хотелось спать, но еще больше — чтобы перестала болеть голова.  — Чего тебе надо? — пробурчал он, утыкаясь лицом в подушку.  Ответа не последовало. Лололошка лишь сильнее сжал руку Джона, и выдохнул, пытаясь прийти в себя. — Мне надо, чтобы ты встал и выдал мне одежду. Я уже должен выходить, а я тут с тобой сижу. Ты меня подводишь..  Лололошка прикусил язык и отвернулся. Ну не знал он, как еще заставить Джона среагировать, кроме как очередной выдуманной провокацией. Разумеется, выходить ему было не надо. Он разбудил Харриса лишь из чувства глубочайшего страха: Джон во сне не шевелился, и в какой-то момент, кажется на третий-четвертый час, Лололошке померещилось, что Харрис не дышит вовсе. Впечатлительная натура его подпитывалась собственным полусном, страхом одиночества, и богатой фантазией, рисующей в темноте своеобразные картины, посему Лололошка волей-неволей аккуратно померил чужой пульс и обнаружил, что нащупать его не может. В голову тут же ударила паника, а рука, скользнувшая на щеку с целью добраться до лба и проверить температуру тела, неожиданно наткнулась на мокрые следы от слез.