Патологический лжец

Этот вечер подарил Лололошке новые вопросы для размышлений: почему Джон верит только плохому? Вернее, почему он вообще ему верит? Как работает это явление — доверие — и почему оно у Харриса настолько выборочное? Лололошка рассматривал Джона, его, безусловно красивое лицо, на котором играла странная улыбка, навевающая Лололошке нечто среднее между печатью смерти и поцелуем солнца. Харрис пугал его своими действиями, формулировками и мимолетным отчаяньем, лезущим сквозь трещины эгоистичного образа. Пугал черной бездной, что пряталась в его тени и хранила внутри себя загадочную прошлую жизнь этого человека. Джон казался не от мира сего, но Лололошка знал, что о нем можно сказать тоже самое. В Харриса можно было смотреться, как в кривое зеркало, и приходить в ужас от попыток додумать его историю — жизнь в царстве кривых зеркал.  — Запоминал бы ты все мои слова так же хорошо. — буркнул Лололошка. Джон не врал — он действительно запомнит этот диалог, причем как прямое пожелание собственной смерти, и Лололошка это видел, не зная, как это исправить своими действиями. Натура его не желала зла, однако чем больше хорошего он хотел сделать, тем хуже выходило.  — Я запоминаю не слова, а действия, красота моя. — Джон улыбнулся шире. — И я прекрасно помню, что не смотря на все сказанные слова, ты ни разу не отказался в меня стрелять.  — Я не понимаю, почему ты обвиняешь меня в том, в чем сам виноват? — попытался оправдаться Лололошка, и это вновь сработало. Джона можно было обвинить в чем угодно — он с радостью верил в это из желания контроля и ответственности. Но только было ли оно искренним, а не навязанным? Единственный способ узнать — отобрать у Харриса всю вину и посмотреть что будет, но это было слишком сложно: придется взять все на себя, а Лололошка это ненавидел больше всего — бремени собственной лжи ему хватало за глаза и за уши.  — Чтобы спровоцировать в твоей голове хотя бы небольшое зарождение критического мышления. — высокомерно бросил Джон, насмехаясь уже по привычке. Он ощущал, что противоречит себе целый вечер, если не больше, но сделать ничего не мог.  — Спасибо, не нуждаюсь. — Лололошка закатил глаза. Момент хотелось растягивать и растягивать, предотвращая наступление завтрашнего дня. Угроза утраты становилась сильнее с каждым часом — Лололошка ощущал это всем своим естеством — и речь была даже не о боевом патроне. Ему не хотелось оставлять Джона ни на секунду из-за бесконечной тревоги за его жизнь, плотно укрепившейся прошлой ночью. Лололошка боялся, что кто-то кроме него навредит Харрису — под подозрением были все, включая самого Джона, отчего становилось еще опаснее. Боялся ли за себя сам Джон? Лололошка в этом сомневался. Он вообще сомневался во всем, что касалось его любимого соседа, и даже ложь не восстанавливала его уверенность в своих силах.  — А по-моему, очень нуждаешься. — Джон будто прочел его мысли, и решил сделать назло. Всем своим видом показал, что разговор закончен и направился было к себе, что вызвало в Лололошке очередную волну паники. Еле успев подумать о том, насколько развилась его зависимость от другого человека — с каждым днём Лололошка привязывался к Джону все сильнее — он в два шага догнал Харриса, и, поймав за запястье остановил, экстренно сочиняя лживую причину для своего "хочу быть рядом".  А взгляд темно-карих глаз ее требовал в разы сильнее, чем прошлой ночью.  — Что такое опять? — саркастично поинтересовался Джон, но руку вырывать не стал. — Готов слушать очередную нелепую байку.  "Я не могу оставить тебя наедине с собой." — Ну, не придумал еще? — усмехнулся Харрис.  "Я не могу жить в одиночестве." — Я хочу отплатить тебе тем же. — отозвался Лололошка.  — Ты о чем? — не понял Джон, однако в следующую секунду до него дошло. Он хотел было возразить, но не успел — сильная рука ласково огладила шею, притянула к себе, и Лололошка настойчиво поцеловал его, заставляя сдаться под цепкими, горячими прикосновениями. Он не умел быть нежным, не умел быть уверенным — Лололошка мог лишь прижимать Джона к себе в какой-то умоляющей надежде, просьбе подыграть. И Харрис на мгновение уступил, прикрывая глаза. Он ощущал, как чужой язык толкается в его рот, стремясь полностью завладеть им, и, кажется, не хотел ничего менять.