Порочное кабаре

Ви берет лайковые перчатки, разглаживает каждый палец. Да. Ему нужно подумать сегодня вечером, а чтобы подумать, ему нужно поиграть, а для игры ему нужны эти перчатки. Он кладет перчатки на стол и натягивает на каждый палец более плотные перчатки, которые были на нем. Они слишком толстые, слишком жесткие. Большая перчатка соскальзывает, теперь эластичная перчатка скользит по пальцам, затем по костяшкам пальцев, он сильно натягивает ее на запястье, чтобы убедиться, что каждый палец плотно прилегает к ней. Теперь другая рука. Надевание этих специальных перчаток успокаивает его. Он уже чувствует, что его дыхание замедляется, сердцебиение учащается. Мое тело автоматически реагирует на этот раздражитель, размышляет он. Но сегодня вечером возникла проблема. Он поворачивает голову, пока из-под маски не становится видна дверь его спальни. Иви. Она не должна прервать его. Он вздрагивает, разглаживая мягкую замшу на тыльной стороне каждой ладони. В последний раз... воспоминание причиняет ему боль... она прибежала, крича, смеясь... когда он был полностью поглощен музыкой. Это было похоже на то, как если бы он был глубоко под водой и его резко выдернули на поверхность, пузырьки больно лопались. Он поморщился. Это не должно повториться. Я закрою дверь. Он бесшумно подходит к двери и заглядывает в свою спальню. Она сидит спиной к двери и читает за его маленьким письменным столом. В полутемной комнате свет лампы заставляет ее волосы отливать золотом. Он дотрагивается пальцем в перчатке до дверной ручки и закрывает ее, осторожно, чтобы щелчок не напугал ее. "Маленькая Иви", — он вздыхает. Я должен привыкнуть к тому, что она здесь. Она умный ребенок. Она так быстро учится. Но сможет ли она понять? Он долго стоит там, размышляя. Он не может позволить ей вернуться сейчас. И все же оставлять ее у себя неправильно. Галерея теней - это не детская. У меня есть дела... и скоро. Через несколько коротких месяцев меня не станет. Что она будет делать? Куда она пойдет потом? Когда я умру? Он оглядывает галерею. Если это ее дом, сможет ли она защитить его? Сохранить? Научиться быть смотрителем? Поймет ли она когда-нибудь это? Поймет ли меня? Как быстро она сможет научиться? Мне нужно думать, чтобы сочинять музыку. Он наклоняет голову. Рояль зовет его. Да. Она зовет меня. Он садится на скамью, гладит ее полированное дерево, проводит пальцами в перчатках по футляру. Он наклоняется вперед, чтобы поднять крышку, откидывается назад и касается клавиш. Он шепчет: "Поговори со мной, любовь моя, это было так давно". Иви. Иви пыталась дотронуться до этих клавиш. Его дыхание участилось, когда он вспомнил, как девочка прикасалась к его изысканной даме. Это воспоминание возбуждает его. Он не ожидал такой интуитивной реакции. Он прищуривает глаза, опускает шесть пальцев на клавиши, до минор. Его замешательство не проходит. Стиснув зубы, он превращает до-минор в арпеджио, затем раскачивает гаммы вверх-вниз, вверх-вниз, пока не чувствует, что у него болят руки. Но все же... вместо ожидаемого состояния он обнаруживает, что его разум находится там, где он не хотел бы его видеть. Иви. Ее маленькое личико; ее печальные-печальные глаза. Эти глаза. Гаммы достигают апогея; он поднимает руки, почти обессиленный. Ее изысканная красота, сама невинность... Он вспоминает, как нашел ее. Она уговаривала Фингермена. Он нежно опускает руки на клавиши. Фингермены. Да. Сильные мира сего всегда будут разрушать то, что прекрасно. Они не могут понять, насколько это тонко, насколько хрупко и мимолетно. Люди разрушают то, чего не понимают. Маска наклоняется, и галерея над ним вращается, открывая вид. Красота. Искусство. Иви - это еще одно произведение искусства, которое я вернул себе. Он вздыхает, его пальцы касаются первых нот. Что я буду играть? Он не знает. Он никогда не узнает, пока не коснется клавиш. Рояль всегда будет говорить с ним, подсказывать, что он чувствует. Легкие прикосновения, негромкие звуки: другие дети, другие беспризорники, другие, кому не посчастливилось встретиться на его пути. Дети Лондона. Ноты начинают литься из его замшевых пальцев, из мягкой кожи, из нерушимых клавиш, ах. Он глубоко и протяжно выдыхает, узнав Бетховена, исходящего из его пальцев. Восьмая соната. Вторая часть. Я буду играть для всех детей Лондона, их матерей, их отцов, — ноты лились рекой, он покачивался в такт звуку. Я буду играть для всех заключенных, несчастных, тех, кто вынужден работать на фабриках, жить в бараках и служить жестоким хозяевам. Я буду играть для тех, кто потерял своих близких, кто потерял свою жизнь, кто потерял... потерял почти все. Он закрыл глаза, слившись с музыкой. Я играю для Валери, раскачиваясь на последней ноте; я всегда играю последнюю ноту для нее. И почему так много потерь? Почему? Это неизбежно? Неужели беспомощные, слабые, красота и истина всегда должны быть жертвами? Нет. Это не неизбежно. Чего не хватает? Катализатора. Катализатор. Да. Он чувствует, как порочная улыбка расплывается на его лице под маской. Он наигрывает новую мелодию. На этот раз мелодичную, ритмичную, ироничную. Глубокий вдох, и он начинает петь: "В городах, которые больше не кажутся красивыми, есть пальцы на руках, есть ордера, бланки, расписки и ботинок на лестнице..." Он заканчивает песню размашистым жестом. Он чувствует себя лучше, но еще не погрузился в то состояние, не потратил время на размышления. Ему нужно что-то другое. Это другое чувство. Он отодвигает скамейку и опускает крышку, сидит так слишком долго. Я хочу прикоснуться к ней. Маска склоняется над роялем. Нет. Сейчас оно меньше похоже на возлюбленную, больше на инструмент. Иви. Мне нужно прикоснуться к Иви. Мне нужно прикоснуться к чему-то живому. Теплому. Дышащему. Он поворачивает голову, пока из-за маски не становится видна дверь его спальни. Быстро, прежде чем он успевает хорошенько подумать, он встает со скамейки и направляется к двери. Взмах запястья, металлический щелчок, и вот она. — Здравствуй, Иви. Не хочешь потанцевать? Ви не любит, когда его допрашивают. Она распахивает дверь настежь, он знает, что она не хотела, чтобы та закрывалась. Прости, Иви, мне нужно было побыть одному. Она смотрит на него своими большими глазами. Она встревожена. — Потанцуем, Иви? — повторяет он. — Да, я бы с удовольствием потанцевала. Она берет его перчатку, и он провожает ее через дверь в Галерею теней. Он нежно заключает ее в объятия, обнимает за талию и держит ее маленькую ручку в своей большой руке. Он водит ее взад и вперед, и она следует его примеру легко и с юношеской грацией. Он выбирает вальс Вайнер Блут на Вурлитцере. Ви обводит ее вокруг рояля, и она, кажется, пытается танцевать слишком близко. Разве она не знает, что споткнется, если окажется рядом? Иви спотыкается; Ви поднимает ее в такт танцу, не сбиваясь с ритма. Она такая крошечная, такая легкая. Я могу поднять ее, как куклу. Она спотыкается. Ви останавливает вальс, одним движением пальца останавливая темп танца. Она расстроена. — Что случилось, Иви? Он смотрит на нее сверху вниз, ее маленькое личико запрокинуто, глаза широко раскрыты от беспокойства. Что ее может беспокоить? Возможно, ей не нравится Штраус. Нет. Что-то другое. — Мне жаль. Я не могу сосредоточиться. Не может сосредоточиться? Он сдвигает маску, чтобы получше рассмотреть ее. У нее дрожат руки. Его переполняют угрызения совести. Я напугал ее. — Ничего страшного, если ты не хочешь танцевать сейчас. Не хочешь ли чаю? Хочешь заняться чем-нибудь другим? Посмотреть телевизор? — Нет. Я хочу танцевать. Может, что-нибудь попроще? — Попроще, чем вальс? Он берет ее за руку, другой рукой нажимает на кнопки Вурлитцера. Он выбирает песню 1940-х годов. "Мое сердце принадлежит папе", еще одну любимую песню Джули Лондон. Он водит ее вокруг себя, слегка притягивая к себе, просто покачивая кругами. — Так лучше? — пробормотал он. Тепло ее хрупкого тела действует на него как электрический разряд. Она теплая и живая. Он впитывает это. Прошло так много времени, что он забыл, что такое нежный человеческий контакт. — Да, все в порядке, — Иви отвела взгляд. — Ви? — Хммм? — Я... хочу поблагодарить тебя за то, что ты приютил меня. — Ты уже благодарила меня раньше,— он сжимает ее руку. — Я знаю, но этого недостаточно. — Одного раза достаточно, Иви, — что ее беспокоит? Он приподнимает маску, чтобы лучше видеть ее. — Нет. Теперь все совсем по-другому. Ты изменил мою жизнь: раньше я просто существовала, на самом деле не жила. Но сейчас... Будто я спала, а ты меня разбудил. — Ты так себя чувствуешь? — он нежно улыбается, хотя и знает, что она его не видит. — Да. Как будто я только что проснулась. — Хммм... Мне нравятся твоя образность. Думаю, мне нравится идея стать Пробуждителем. Возможно, я разбужу других спящих, — она так хороша, так умна. Он чувствует надежду. Может быть, она научится. Может быть, со временем она поймет. Это многообещающе. — Кого? Он смеется. Хотя, может быть, и нет. Поиск истины не заканчивается за одну ночь. Во всяком случае, обычно так не бывает. Ему нужно раскрыться, как цветку. Ее присутствие смягчает его, ее слова делают его нежнее. Ее тревога утихла. Я попытаюсь объяснить. Она послушает? Может, она просто слишком молода? — Многие спят. Многие видят сны, не осознавая, что они спят. Некоторые могут ненадолго проснуться; возможно, они оглядываются по сторонам, и им не нравится то, что они видят, а затем снова погружаются в безопасность страны грез. Но это иллюзия, Иви. Я думаю, многие люди не приветствовали бы меня как нарушителя их снов. Проснувшись и находясь в сознании, они должны действовать или принять решение не действовать. В любом случае для некоторых это болезненное событие. Ничто так не нарушает сон, как громкий шум, — он усмехнулся. Я планирую устроить самый громкий шум из всех возможных. — Я понимаю, — говорит она. Он слышит сомнение в ее словах. Как я могу помочь ей прозреть? — Тогда скажи мне, Иви. Что насчет тех спящих, которые отказываются просыпаться? Может, оставим их в покое? Может, пройдем мимо них на цыпочках? — он развернул ее и снова закружил в вальсе, когда музыка сменилась. — Или это жестоко — будить их, когда они предпочли бы проспать всю свою жизнь? Поймет ли она, что он говорит? Поймет ли она, что он должен научить ее думать самостоятельно? Если она вырастет сейчас, останется ли у нее Галерея, когда его не станет? Она колеблется. Хорошо. Подумай об этом еще разок. Прими решение. Это самый важный вопрос, на который тебе когда-либо приходилось отвечать. — Да. Спящих нужно разбудить, даже если они предпочли бы поспать. — Даже если кажется жестоким разрушать их счастье? — еще один шанс. Ты уверена в своем ответе, Иви? — Они только думают, что счастливы. Это не так. Хммм... Ее ответ радует его. Он кружит ее вокруг себя. На этот раз она твердо стоит на ногах. Он улыбается под маской. Она готова. Я могу научить ее. У нас есть месяцы, чтобы научиться. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на нее сверху вниз, ему нужно увидеть ее улыбающуюся красоту. Но что-то здесь не так. В ее поведении что-то неуловимо изменилось. Она смотрит на меня так, словно я...Нет, Иви. Нет. О, нет... Она придвигается ближе, прижимаясь грудью к его телу. Не делай этого, Иви. Он застигнут врасплох, ему придется прекратить танец, иначе он упадет. Она обнимает его, прижимает к себе, не отпускает. Она скользит одной рукой по его пояснице и задерживает ее на изгибе чуть ниже бедер. О Боже . Она сжимает мои…О, Эви, нет. Вспышки старых воспоминаний захлестывают его: воспоминания о том, как другие маленькие руки прикасались к нему, как его тело откликалось, как натягивались брюки, как благоухали розы и звучала тихая музыка. Вино и шоколад. Его сердце наполняется крошечными фрагментами старых воспоминаний, единственными, которые у него остались. Только вспышка и эмоции. Поток слишком глубок, боль невыносима. Почему она так поступает со мной? Почему я этого не предвидел? Она наносит мне удар ножом. Боже. Из его горла вырывается сдавленный звук, когда он хватает ее за запястья и отрывает ее руки от своих ягодиц. Вурлитцер выключается. Сердце Ви разрывается на части. Он отталкивает ее от себя, затем отпускает ее запястья. Он должен быть на расстоянии от нее. Он должен взять себя в руки. — О, нет. Прости, прости меня. Пожалуйста, — она тянется к его рукам, он позволяет ей взять себя в руки, все еще слишком ошеломленный, чтобы ответить. - Пожалуйста, не сердись. Он дышит, успокаивается, рассматривает ее со всех сторон. Это то, о чем она думает? Что она должна отплатить ему за доброту своим телом? Это то, что Северный Огонь сделал со своими детьми? — Я просто подумала… Я не знала, что это неправильно, я просто подумала, что я, знаешь... нравлюсь тебе, — она сжимает его руки. Вдох, выдох. Он поражен тем, что должен сознательно приказывать себе дышать. Эта девушка-женщина, которую он представлял своей спутницей, своим другом.... она хочет его как любовника? Хочет его так, как он никогда не сможет.... Это не то, чего он ожидал. Не то, что он планировал. Так не должно быть, Иви. Он видит, как ее глаза наполняются слезами. Сейчас она заплачет. Он испытывает незнакомые эмоции. Сомнение. — Я пойму, если у тебя есть кто-то. Если, знаешь, у тебя кто-то, кого... Я имею в виду... Нет, у меня нет никого, кроме тебя. Это было давно, но осталось лишь смутное воспоминание о любви и розах. Теперь у меня нет никого, кроме тебя. — Или, может, тебе вообще женщины не нравятся… Так ведь бывает, ничего страшного. Нет, это не так. — Или, может... О, Иви. Это нечто большее. Я потерял тебя. Ты ушла. Это слишком. Ты должна уйти. Он отрывает свои руки от нее и разворачивается на каблуках, громко уходя. Стук его ботинок по каменным плитам придает ему храбрости. — Ви, — зовет она его. — Ви, подожди. Я не могу ответить. Она услышит это по моему голосу. Он открывает ящик косметического столика и возвращается к ней, держа в руке что-то маленькое. Ви заставляет свой голос звучать ровно. — Иди сюда, Иви. Я хочу тебе кое-что показать. Она вздыхает. — Или, может быть, дело в том, что ты мой... Не начинай об этом, Иви. Остановись. Но она не останавливается. Он видит это в ее глазах, когда она поднимает взгляд, ее рот, похожий на бутон розы, приоткрывается, а челюсть опускается. — Отец? — Он шепчет это, чтобы ей не пришлось повторять. — Откуда ты узнал, что я думала... — Пойдем со мной, Иви, — он едва мог говорить. Он взял ее маленькую ручку в свою. Она позволяет ему завязать повязку на ее глазах. В темноте она спотыкается о каменные плиты, когда он уводит ее прочь. Они выходят из большой галереи в коридор поменьше, затем заходят в лифт и поднимаются. — Ви? Он все еще не может ответить: боль слишком сильна. Он выведет ее из себя. Она должна уйти. Но она будет не одна. Нет. Она принадлежит мне. Все, о чем он заботится, находится под присмотром. Он уже строит планы, как Судьба проследит за ней. Даже сейчас в своем воображении он намечает вершины зданий, куда он будет следовать за ней. Его многочисленные экраны будут видеть каждое ее движение. Она только будет думать, что она одна. Она только будет думать, что она беззащитна. Она никогда не будет без него. — Не мог бы ты сказать мне, куда мы направляемся? Есть ли в Галерее другая часть? Там больше произведений искусства? Больше книг? Может быть, больше музыки? Ты покажешь мне... Он снимает с руки мягкую перчатку. Свою перчатку для игры на фортепиано. Теперь ее нет. У нее будет эта перчатка. Он покидает ее, убегая от ее маленького личика, от ее тепла. — Ви? — Я не твой отец, Иви. Твой отец мертв,— поднимаясь на лифте на крышу, он понизил до нее голос. Один. Снова. — Ох, — он видит ее внизу, в переулке, неподвижную светлую фигуру во мраке лондонского тумана и моросящего дождя. — Ви? Я собираюсь снять повязку с глаз! — Хорошо! Сними ее, девочка! Сними ее! Научись видеть. Узнай правду. Тогда вернись ко мне. И она снимает ее. Он наблюдает, как Иви оглядывается по сторонам. Он видит, как приоткрывается ее маленький ротик. Если ты посмотришь вверх, то увидишь меня. Но она этого не делает. Он слышит, как откуда-то снизу доносится его имя. — Ви? Жалобный голосок пронзает его насквозь. Он кладет обнаженную руку себе на сердце. На то место, куда она вонзила нож.