цена нормальности
28 марта 2026 г., 00:34
Утро субботы обрушилось на Сеул ослепительным, безжалостно ярким светом. Солнечные лучи пробивались сквозь неплотно закрытые жалюзи, расчерчивая пол в гостиной Момо ровными, четкими полосами. В квартире стояла абсолютная, звенящая тишина.
Момо открыла глаза и уставилась в потолок. Обычно субботнее утро после визита Наен начиналось иначе. Оно пахло дорогим парфюмом, впитавшимся в наволочки, перегаром от выпитого виски и легким запахом женского пота. Оно сопровождалось недовольным бормотанием Наен, которая всегда жаловалась на то, что сквозь жалюзи бьет свет, на жесткий матрас дивана, на то, что у Момо нет нормального кофе, а только дешевый растворимый суррогат. Момо обычно вскакивала ни свет ни заря, на цыпочках шла на кухню, стараясь не скрипеть половицами, и варила этот самый кофе, чтобы подать его прямо в постель, лишь бы заслужить еще одну снисходительную, сонную улыбку.
Сегодня постель была пуста. Диван не хранил вмятину от чужого тела.
Момо медленно села, спустив босые ноги на прохладный паркет. Она прислушалась к своим ощущениям, ожидая привычного спазма в груди, той самой панической боли, которая всегда накрывала ее при мысли о том, что Наен ушла. Но боли не было. Была лишь звенящая пустота, похожая на ту, что остается после того, как тебе под наркозом вырвали больной зуб. Десна еще кровоточит, язык постоянно нащупывает образовавшуюся брешь, но ноющей, сводящей с ума пульсации больше нет.
Она встала и прошла на кухню. От раковины все еще едва уловимо пахло выдержанным виски. Момо включила кран, позволив ледяной воде с шумом ударить в металлическое дно, смывая последние невидимые следы вчерашнего вечера в канализацию.
Затем она подошла к мусорному ведру и плотно завязала ручки черного пластикового пакета, внутри которого покоились растаявший лед и мармеладные персики. Она вынесет это на помойку сегодня же.
Настенные часы показывали одиннадцать утра. Момо сварила себе кофе, налила его в любимую кружку со сколом на ручке и подошла к окну, раздвинув жалюзи. Улица внизу жила своей обычной выходной жизнью. Люди спешили по делам, парочки неспешно прогуливались, держась за руки, кто-то выгуливал собаку. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что для Момо вчера вечером рухнул целый мир.
Ее телефон, лежащий на кухонном островке экраном вниз, неожиданно завибрировал, нарушив тишину квартиры, и заиграл веселую мелодию вызова. Момо вздрогнула. Сердце по привычке сделало секундный кульбит, но она тут же одернула себя. Наен никогда не звонила ей по субботам. По субботам Наен возвращалась в свой идеальный мир.
Момо перевернула телефон. На экране светилось имя Саны. Она провела пальцем по экрану и приложила динамик к уху.
— Моморинг! — голос Саны ворвался в утреннюю тишину громко, бодро и с такой энергией, что Момо инстинктивно отодвинула телефон на пару сантиметров. — Скажи мне, что ты уже не спишь и что ты не собираешься провести эти выходные, слившись с обивкой своего дивана!
— Я не сплю, Сана, — спокойно ответила Момо, делая глоток горячего кофе.
— Отлично! Потому что мы с Миной едем на Итэвон и будем ждать тебя. Мы идем вытаскивать тебя из твоей добровольной изоляции.
Обычно в такие моменты Момо начинала лихорадочно придумывать отговорки. Она говорила, что у нее накопилась гора стирки, что нужно убраться, что болит голова или что она просто хочет побыть одна. Истинная причина всегда была другой: она оставалась дома на случай, если Наен вдруг передумает, если Наен поругается со своим очередным ухажером и приедет к ней зализывать раны. Момо всегда держала выходные свободными, работая запасным аэродромом.
Но сегодня запасной аэродром был закрыт на капитальный ремонт.
— Куда мы идем? — спросила Момо, глядя на свое отражение в темном стекле микроволновки.
На том конце провода повисла тяжелая, ошеломленная пауза. Сана явно готовилась к долгой и изнурительной осаде с применением шантажа, угроз и мольбы.
— Ты…ты что, только что согласилась? Без споров? — недоверчиво переспросила Сана, и на фоне послышался голос Мины, которая что-то удивленно пробормотала. — О боже. Мина, она согласна! Так, Момо, слушай внимательно. В час дня мы идем на открытие выставки современного искусства. Там будут какие-то странные инсталляции из мусора и неоновых ламп, но обещают бесплатное шампанское. А потом мы пойдем в тот новый инди-бар, который открылся пару недель назад, я слышала, там отличная атмосфера. У тебя час на сборы.
— Хорошо. Буду через час, — сказала Момо и повесила трубку.
Она допила кофе, вымыла кружку и пошла в ванную. Встав под тугие, горячие струи душа, она позволила воде смыть с себя остатки сна и напряжения рабочей недели. Она мыла голову так тщательно, словно пыталась вымыть из волос не только городскую пыль, но и въевшийся запах чужих духов.
Выйдя из ванной, замотанная в полотенце, Момо подошла к своему шкафу.
Она открыла дверцы и окинула взглядом полки. Половину гардероба занимали безразмерные, растянутые худи, огромные футболки и широкие, бесформенные штаны. Это была одежда, в которой она пряталась. Одежда, которую Наен брезгливо называла «мешками из-под картошки», но в которой Момо было так удобно растворяться, становиться невидимой, чтобы не оттенять чужое сияние.
Рука Момо потянулась к привычному серому худи, но на полпути замерла.
«Если я надену это, я снова стану тенью», — подумала она.
Она резко отодвинула вешалки с мешковатой одеждой в сторону. В дальней части шкафа висели вещи, которые она покупала под настроение, но почти никогда не носила, боясь привлечь к себе лишнее внимание. Момо сняла с вешалки черные узкие джинсы с прорезями на коленях, которые идеально облегали ее стройные, натренированные в зале ноги. К ним она подобрала простую, но качественную белую базовую футболку, слегка заправив ее спереди за ремень.
Она подошла к зеркалу в полный рост, висевшему в коридоре.
Чего-то не хватало. Момо вернулась к шкафу и достала объемную, тяжелую кожаную куртку-косуху. Она купила ее пару лет назад, но надевала от силы дважды. В последний раз это было, когда они с Наен случайно пересеклись на улице в выходной день. Наен тогда окинула ее критичным взглядом с ног до головы и заявила, что Момо выглядит как «сбежавший из дома подросток-неформал, который не умеет одеваться по возрасту». Момо тогда смутилась, пришла домой и засунула куртку в самый дальний угол шкафа.
Сегодня она надела эту куртку, расправила воротник с металлическими заклепками и снова посмотрела в зеркало.
Из отражения на нее смотрела не забитая офисная мышь Хираи Момо, а молодая, уверенная (почти) в себе девушка с темными миндалевидными глазами, в которых больше не плескалась покорность. Она оставила волосы распущенными, слегка сбрызнув их солевым спреем, чтобы придать им легкую, небрежную текстуру волн, и нанесла минимум макияжа — только тушь и легкий тинт на губы.
Момо обула тяжелые черные ботинки, подхватила ключи, захватила пакет с мусором и вышла из квартиры, с силой захлопнув за собой дверь. Замок сухо щелкнул, отрезая ее от прошлого.
***
Весенний Сеул был прекрасен. Воздух прогрелся, но еще не стал удушающе-влажным, как бывает в разгар лета. Деревья вдоль улиц зеленели свежей, сочной листвой, а небо было пронзительно-голубым, без единого облачка. Момо вышла со станции метро Итэвон и почти сразу увидела своих подруг. Они стояли у газетного киоска. Сана в легком шифоновом платье в мелкий цветочек с кардиганом поверх и белых кедах что-то эмоционально рассказывала, размахивая руками. Мина стояла рядом в бежевом классическом тренче и прямых брюках, внимательно слушая и лишь изредка кивая. — Привет, — сказала Момо, подходя к ним со спины. Сана резко обернулась. На секунду она замерла, ее рот приоткрылся, а глаза округлились. Она медленно окинула Момо взглядом с ног до головы, словно видела ее впервые в жизни. — Кто эта шикарная женщина и куда она дела нашу унылую Хираи Момо? — Сана бросилась ей на шею, едва не сбив с ног, от нее пахло сладким парфюмом. — Мина, посмотри на нее! Она надела кожанку! И узкие джинсы! У нее, оказывается, есть ноги! Я сейчас заплачу от гордости и материнского счастья. — Перестань, Сана, — смущенно пробормотала Момо, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец, но, к своему удивлению, она не попыталась отстраниться или спрятаться в воротник куртки. — Это просто старые вещи. — Тебе очень идет, Момо, — мягко улыбнулась Мина, подходя ближе и поправляя воротник ее куртки. — Ты выглядишь потрясающе. И цвет лица стал намного лучше, чем вчера в офисе. — Я просто выспалась, — ответила Момо, и это была чистая правда. — Ну что, куда мы идем? Я готова к мусору и неоновым лампам. Выставка современного искусства, проходившая в переоборудованном здании старого заводского цеха, оказалась именно тем, чем ее описывала Сана. Это было огромное лофтовое пространство с кирпичными стенами, заполненное странными, претенциозными инсталляциями. Кучи гнутой ржавой арматуры, перевязанные красными шелковыми лентами, экраны, транслирующие белый шум, и стеклянные кубы, наполненные водой, в которой плавали пластиковые стаканчики. Люди вокруг расхаживали с умными, задумчивыми лицами, потягивая бесплатное шампанское из узких бокалов и обсуждая скрытые смыслы экспонатов. Момо, Мина и Сана стояли перед инсталляцией, представляющей собой унитаз, из которого росли искусственные черные розы. — Я думаю, автор хотел сказать нам о тленности бытия и о том, как красота произрастает из самого грязного человеческого нутра, — Сана сделала маленький глоток шампанского, театрально прищурив глаз и приставив палец к подбородку. — Я думаю, автор просто нашел старый унитаз на свалке и решил, что это отличный повод срубить денег с хипстеров, — невозмутимо парировала Момо, скрестив руки на груди. Мина тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Момо права. Здесь нет глубины, здесь только эпатаж, — согласилась она. — Но шампанское действительно неплохое. Момо чувствовала себя удивительно хорошо. Легко. Впервые за долгое время ее мысли не были прикованы к одному-единственному человеку. Она не проверяла телефон каждые пять минут, не вздрагивала от вибрации в кармане, не анализировала каждый жест или взгляд. Она просто была здесь в этом моменте со своими подругами, смеялась над глупыми вещами и чувствовала, как свежий воздух наполняет ее легкие. Они провели на выставке около четырех часов, вдоволь насмеявшись и сделав кучу нелепых фотографий на фоне неоновых вывесок. Ближе к пяти часам вечера, когда от шампанского в голове образовалась приятная, легкая дымка, а ноги начали гудеть от долгой ходьбы, они решили переместиться в бар. Итэвон просыпался. Улицы, еще недавно спокойные и полупустые, начали заполняться людьми. Зажигались первые неоновые вывески, из открытых дверей кафе и ресторанов доносились запахи жареного мяса, специй и сладкой выпечки. Толпа иностранцев, студентов и местных тусовщиков смешивалась в один яркий, шумный калейдоскоп. Бар, о котором говорила Сана, находился в узком, неприметном переулке, в стороне от главной магистрали района. Это было небольшое, полуподвальное помещение с тяжелой дубовой дверью, над которой горела минималистичная вывеска. Внутри царила атмосфера уюта и легкой, богемной небрежности. Полумрак разгонялся теплым светом гирлянд из ламп Эдисона, развешанных под низким потолком, и мерцанием толстых свечей на столиках из темного, необработанного дерева. Вдоль одной из стен тянулся длинный стеллаж, доверху забитый виниловыми пластинками. За барной стойкой стоял парень с татуированными руками и в очках в толстой оправе, смешивая коктейли с профессиональной невозмутимостью. Музыка играла не слишком громко — это был приятный, мелодичный инди-рок, который позволял разговаривать, не переходя на крик. Воздух пах крафтовым пивом, цитрусами, старой бумагой и чем-то пряным. Они заняли удобный столик в самом углу с мягкими кожаными диванами, которые были слегка потертыми, но от этого казались еще более уютными. — Я возьму на себя ответственность за напитки! — заявила Сана, вскакивая с места и бросая свою сумочку на диван. — Я видела у них в меню коктейль с соджу и грейпфрутом. Не скучайте! Она упорхнула к барной стойке, оставив Момо и Мину наедине. Момо откинулась на спинку дивана, вытягивая гудящие ноги, и окинула бар взглядом. Людей было немного — несколько компаний студентов, пара, тихо переговаривающаяся в соседнем углу. Это было идеальное место, чтобы спрятаться от мира. — Ты действительно в порядке? — голос Мины прозвучал тихо сквозь гул бара. Момо повернула голову. Мина смотрела на нее поверх меню, ее темные, умные глаза были полны искреннего беспокойства. — Вчера в офисе, после того, как курьер принес эти дурацкие пионы, ты была бледнее альбомного листа, — продолжила Мина, когда Момо промолчала. — Сана думает, что ты завидуешь Наен из-за того, что она подцепила чеболя, или что тебя просто бесит ее показушность. Но я знаю тебя, Моморинг. Дело ведь не в зависти, правда? Момо замерла. Она опустила взгляд на деревянную поверхность стола, обводя пальцем шероховатую текстуру волокон. Мина всегда была слишком проницательной. Она не лезла в душу, врываясь с ноги, как Сана, но она умела видеть то, что другие пропускали. — Не в зависти, — наконец призналась Момо. Ее голос был тихим, ровным. — Просто…просто я так устала, Митанг. От офиса, от всех этих бесконечных корпоративных игр, от фальшивых улыбок. Я поняла, что трачу свою жизнь на то, чтобы быть удобным фоном для чужих драм. Я устала ждать пятниц. Она не назвала имени Наен. В этом не было необходимости, Мина все и так поняла. Она протянула руку через стол и накрыла пальцы Момо своей теплой, мягкой ладонью. Этот простой жест поддержки значил для Момо больше, чем тысяча слов утешения. — Им Наен — очень сложный человек, Момо, — сказала Мина, тщательно подбирая слова. — Она похожа на бенгальский огонь. Яркая, ослепительная, но она сжигает все, к чему прикасается, чтобы согреться самой, потому что внутри ей очень холодно и страшно. Я не знаю, что именно между вами происходит, и мне не нужно знать детали. Но я видела, как она смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Момо вскинула голову, ее глаза расширились. — Как? — вырвалось у нее прежде, чем она успела прикусить язык. — Как утопающий смотрит на спасательный круг, — честно ответила Мина. — Но проблема в том, Момо, что если спасательный круг не умеет плавать сам, утопающий утащит его на дно за собой. Я рада, что ты решила отойти подальше от этого огня. Ты заслуживаешь того, чтобы быть чьим-то приоритетом. В горле у Момо встал ком. Слова Мины ударили точно в цель, вскрывая правду, которую она сама себе боялась озвучить. Она сглотнула, пытаясь избавиться от непрошенных слез, которые закололи глаза. — Спасибо, — прошептала Момо, сжимая руку подруги в ответ. — Мне это было нужно. В этот момент к столу с победным видом подошла Сана, неся на подносе три высоких бокала с коктейлями нежно-розового цвета, украшенными дольками грейпфрута и веточками розмарина. — А вот и лекарство! — радостно объявила она, расставляя бокалы. — За независимых и сильных женщин! Они чокнулись, и звон стекла смешался с аккордами играющей из колонок песни. Коктейль оказался в меру крепким, с приятной цитрусовой горечью. Вечер покатился по накатанной, уютной колее. Они обсуждали все на свете: от глупых привычек руководителя Кана до планов на летний отпуск, который они твердо решили провести в Пусане. Момо пила свой коктейль, смеялась над шутками Саны и чувствовала, как напряжение, сковывавшее ее мышцы целую неделю (а может и целый год), медленно растворяется в алкоголе и приятной компании. Где-то около десяти часов вечера бар окончательно заполнился. Атмосфера стала более плотной, а воздух — тяжелым от дыхания людей и смешения парфюмов. Музыка играла громче. Выпив свой второй бокал, Момо почувствовала, что ей стало жарко. В голове появилась та самая легкая, приятная дымка, которая снимает социальные фильтры, но еще позволяет ясно мыслить. — Я пойду подышу воздухом, — сказала она подругам, слегка повышая голос, чтобы перекричать музыку, и встала из-за стола. Она не была заядлой курильщицей. Сигареты ассоциировались у нее с Наен, которая курила в моменты сильного раздражения или, наоборот, расслабления. Но иногда, когда нужно было отвлечься, Момо позволяла себе пару затяжек электронной сигареты, которую носила где-то на дне сумки или, как сейчас, во внутреннем кармане куртки. Она протиснулась сквозь толпу у барной стойки и толкнула тяжелую дубовую дверь. Улица встретила ее ночной прохладой, от которой по коже пробежали приятные мурашки. Переулок, в котором находился бар, был узким, тускло освещенным парой уличных фонарей, свет которых терялся в паутине электрических проводов, нависающих над головой. Вдоль стен стояли переполненные мусорные баки, а пространство было плотно заставлено мопедами и скутерами доставки. Здесь было относительно тихо, лишь приглушенные басы доносились из-за закрытой двери бара, да где-то вдалеке на главной улице сигналили машины. Момо отошла на пару шагов в сторону, чтобы не мешать проходящим людям, прислонилась спиной к шершавой кирпичной кладке стены и достала свой вейп. Она сделала глубокую затяжку, прикрыв глаза, и медленно выпустила в ночное небо густое белое облако пара, пахнущее сладкой вишней. Нос наполнился химозным, но приятным ароматом, и Момо подумала, что, должно быть, так и ощущается счастливая жизнь. Только сладкая вишня и прохладный майский ветер. В этот момент дверь бара со скрипом открылась снова, и на улицу вышел человек. Момо, не открывая глаз, сделала еще одну затяжку, собираясь уйти в свои мысли. Но краем уха она услышала легкий, ритмичный стук подошв по асфальту, который остановился в паре метров от нее. Момо лениво приоткрыла глаза, повернула голову вправо и…замерла. Воздух застрял где-то на полпути к легким. Девушка, стоявшая неподалеку, была потрясающей. Если у Им Наен была красота, которая требовала немедленного восхищения, поклонения и постоянной подпитки чужими эмоциями, то это была красота совершенно иного порядка — спокойная, глубокая, притягательная и абсолютно естественная, словно эта девушка даже не задумывалась о том, как она выглядит. На ней были свободные, широкие брюки песочного цвета со стрелками, простые белые кеды Converse, видавшие виды, и объемный черный свитер грубой вязки. Свитер небрежно сполз с одного плеча, обнажая острую, изящную ключицу и слегка загорелую кожу шеи. Длинные, абсолютно прямые темные волосы, лишенные всякой сложной укладки, были просто заложены за уши. На плече у нее висел широкий, потертый кожаный ремень тяжелой, профессиональной камеры, объектив которой тускло поблескивал в желтом свете уличного фонаря. Девушка стояла в профиль к Момо. Она держала в тонких, длинных пальцах сигарету. Классическую, настоящую сигарету, а не стильную электронную игрушку. Она поднесла к лицу тяжелую металлическую зажигалку, щелкнула крышкой, и яркое пламя на секунду осветило ее лицо — высокий нос, мягкую линию скул, не слишком полные губы. Она глубоко затянулась, втянув щеки, захлопнула зажигалку с характерным металлическим звуком и выпустила струю сизого дыма вверх. Момо, сама того не замечая, пялилась на нее уже секунд десять, забыв про свой вейп. Внезапно девушка медленно повернула голову. Ее взгляд — темный, глубокий и внимательный встретился с расширенными глазами Момо. Кажется, она смогла разглядеть в этом взгляде какое-то подобие интереса. — Привет, — сказала девушка. Ее голос был низким, бархатистым, с легкой, почти незаметной хрипотцой, вероятно, от сигаретного дыма. Он обволакивал, как теплый плед. — П-привет, — Момо мысленно дала себе пощечину за то, что запнулась. Она поспешно опустила руку с вейпом, чувствуя себя глупым подростком, пойманным с поличным за подглядыванием. — Извини, я не хотела пялиться. Просто… — Все в порядке, — девушка слегка улыбнулась. Просто легкое движение губ, от которого на одной щеке появилась едва заметная ямочка. — Я привыкла, что люди смотрят. Обычно из-за камеры. Все думают, что я папарацци или снимаю их для тайного репортажа. Следующая частая причина — рост. Она сделала шаг ближе к стене, прислоняясь к ней рядом с Момо, но соблюдая комфортную дистанцию. Ветер донес до Момо ее запах — смесь крепкого табака, свежести выстиранной одежды и чего-то древесного, похожего на кедр. — А ты снимаешь тайные репортажи? — спросила Момо, чувствуя, как алкогольная смелость берет верх над природной застенчивостью. — Только если объект того стоит, — девушка усмехнулась, стряхивая пепел в стоящую рядом бетонную урну. — Но сегодня у меня выходной. Я просто гуляю и ловлю свет. Неон в этих переулках Итэвона потрясающий. Меня зовут Цзыюй. Чоу Цзыюй. Она не стала протягивать руку, понимая неформальность обстановки, просто слегка кивнула головой. — Хираи Момо, — представилась Момо, чувствуя, как имя собеседницы приятно перекатывается на языке. Цзыюй. Красивое имя. — Ты фотограф? — Вроде того, — Цзыюй пожала тем самым обнаженным плечом, поправляя ремень камеры. — Я работаю независимым фотографом-документалистом. Снимаю для журналов, иногда беру коммерческие архитектурные съемки, чтобы немного заработать. А ты? Ты не похожа на человека искусства. Без обид. — Угадала, — Момо коротко рассмеялась. — Я работаю в отделе маркетинга. Моя жизнь — это графики, таблицы, презентации в PowerPoint и бесконечные согласования бюджета с людьми, которые думают, что я робот. — Звучит…утомительно, — Цзыюй посмотрела на нее с пониманием, но без жалости. В ее взгляде было то самое уважение к чужому выбору, которого Момо никогда не видела в офисе. — Корпоративный мир — это как аквариум с пираньями. Выживает тот, у кого зубы острее, или тот, кто умеет притворяться камнем на дне. Слова Цзыюй ударили в самое сердце. Это было стопроцентное попадание в цель. Момо посмотрела на профиль Цзыюй. Что-то в ней кричало о какой-то естественности, об отсутствии фальши, о том, что она не гналась за чужим мнением. Не пыталась притворяться тем, кем она не является, лишь бы заслужить снисходительную улыбку человека, на которого ей было откровенно плевать. — Я, кажется, устала быть камнем, — тихо сказала Момо, глядя на мерцающий вдалеке красный неон. Цзыюй повернула голову и посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. Странно, но Момо почему-то ожидала, что она попробует залезть в душу. Или, может быть, перетянуть одеяло на себя, пожаловавшись на какие-то проблемы фотографов. Возможно, Момо слишком привыкла, что с ее чувствами редко считаются по-настоящему. — Это хорошее начало, Момо, — наконец произнесла Цзыюй. Она затушила окурок о край урны и выбросила его. Затем она потянулась к карману брюк, достала смартфон и разблокировала его. — Слушай. Я не люблю долгие прелюдии, поэтому скажу прямо — ты мне симпатизируешь. У тебя красивые, но очень уставшие глаза. Давай обменяемся номерами? Я знаю отличное место на Хондэ, где варят хороший кофе и нет ни одного человека в деловом костюме. Момо замерла, внутри нее что-то дрогнуло. Это было так просто. Так прямолинейно и так…нормально. Никаких намеков, никаких манипуляций, никаких тайных встреч на грязном диване. Просто предложение от красивой девушки выпить кофе. Предложение, сделанное открыто и с уважением. Она ждала подвох? Да, она определенно ждала какое-то «но». Которое, однако, не последовало. Момо медленно выдохнула остатки вишневого пара, чувствуя, как щеки обдает теплом, не имеющим ничего общего с температурой на улице. — Кофе без людей в деловых костюмах звучит как идеальный план, — сказала Момо, и, к ее собственному удивлению, уголки ее губ сами собой поползли вверх, формируя искреннюю, немного смущенную улыбку. Она полезла в карман своей косухи. Цзыюй, не меняя своего спокойного, расслабленного выражения лица, продиктовала ей цифры. Момо быстро вбила их в контакты, подписав просто: «Цзыюй (фотограф)». — Я напишу тебе, чтобы у тебя тоже остался мой номер, — Момо быстро набрала короткое «Привет, это Момо из переулка» и нажала «Отправить». Экран смартфона Цзыюй тут же загорелся в ее руке. Она опустила взгляд, прочитала сообщение, и эта заметная ямочка на щеке появилась снова. — Получила, Момо из переулка, — Цзыюй убрала телефон обратно в карман широких брюк. Она оттолкнулась плечом от кирпичной стены, поправляя тяжелый ремень камеры. — Я напишу тебе на днях. До встречи. — До встречи, — Момо кивнула, чувствуя, как в груди распускается странное, давно забытое чувство предвкушения. Цзыюй не стала затягивать прощание. Она просто подняла руку в коротком салюте, развернулась и неспешным, уверенным шагом пошла вниз по переулку, в сторону мигающих неоновых вывесок главной улицы Итэвона. Момо стояла у стены бара и смотрела ей вслед, пока высокая фигура в черном свитере не растворилась в цветастой, шумной толпе. Когда Момо вернулась за столик к Сане и Мине, воздух внутри бара показался ей душным, но сама она чувствовала себя так, словно с ее плеч сняли многотонную бетонную плиту. — Ты где была так долго? — надула губы Сана, пододвигая к ней наполовину пустой бокал с коктейлем. — Я уже хотела звонить в полицию и сообщать о похищении человека. — Просто дышала воздухом, — Момо опустилась на кожаный диван. Она не стала рассказывать им о Цзыюй. Пока что. Это было что-то новое, хрупкое и только ее собственное. То, что не хотелось делить ни с кем, даже с лучшими подругами. Мина внимательно посмотрела на ее порозовевшие щеки и слегка блестящие глаза, но лишь улыбнулась и сделала глоток своего напитка. Вечер продолжался, и впервые за очень долгое время Момо поймала себя на мысли, что она не ждет, когда устанет достаточно, чтобы отключиться. Она просто живет.***
Восемьдесят первый этаж башни Лотте был головокружительным. Здесь не было случайных людей. Мужчины в костюмах, сшитых на заказ какими-то портными для элиты, и женщины в платьях из последних коллекций домов высокой моды вели неспешные беседы под приглушенный, обволакивающий аккомпанемент живой скрипки и рояля. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали гипнотический вид на ночной Сеул. Город внизу казался россыпью бриллиантов на черном бархате — бескрайнее море огней, магистралей и мостов, пульсирующих своей собственной, муравьиной жизнью. Им Наен сидела за столиком у самого окна, идеально вписываясь в эту картину абсолютной роскоши. На ней было облегающее черное платье с открытыми плечами, которое стоило больше, чем годовая аренда квартиры в районе Мапо. Ее волосы были уложены крупными, идеальными волнами, макияж был безупречен, а на шее тускло поблескивало тонкое колье — подарок матери на прошлое Рождество. Со стороны она выглядела как ожившая обложка журнала Vogue. Воплощение успеха, красоты и женственности. Но внутри Наен медленно, мучительно задыхалась. Она сидела с идеально прямой спиной, потому что корсет платья впивался в ребра, не давая сделать глубокий вдох. Ее губы были растянуты в вежливой, заинтересованной полуулыбке, но мышцы лица уже сводило судорогой от напряжения. Напротив нее сидел Ли Минхо. Он был объективно хорош собой. Высокий, широкоплечий, с правильными, волевыми чертами лица и ухоженными руками. Его голос был глубоким, приятным, речь — грамотной и поставленной. Он не чавкал, не перебивал, отодвигал для нее стул и разбирался в винтажных винах лучше местного сомелье. Он был тем самым мужчиной, о котором мечтала любая девушка из ее окружения. Мужчиной, фотографии которого ее мать тайком присылала ей в мессенджер с подписью: «Вот твоя партия, Наен-а. Хватит просиживать штаны среди офисного планктона». Минхо рассказывал какую-то длинную, насыщенную профессиональными терминами историю о слиянии активов их логистической компании с европейскими партнерами. Наен кивала в нужных местах, издавала тихие звуки одобрения, но слова долетали до нее сквозь толстый слой ваты. Белый шум. Ее мозг был занят совершенно другим. Он был занят попытками подавить нарастающую, физическую тошноту. — …Тогда отец сказал, что если мы не подпишем этот контракт до конца квартала, акции упадут минимум на восемь процентов, — Минхо усмехнулся, делая изящный глоток красного вина из хрустального бокала. — Но я убедил совет директоров пойти на риск. Ты же понимаешь, в бизнесе, как и в жизни, иногда нужно ставить все на кон, чтобы получить лучшее. — Это очень смело с твоей стороны, Минхо-сси, — проворковала Наен. Ее голос прозвучал как колокольчик — мелодично, с нужной долей восхищения женской слабости перед мужской силой. Маска сидела плотно, ни единого зазора. — Для тебя просто оппа, мы же договорились, Наен-а, — Минхо улыбнулся, и его взгляд потеплел. В нем появилось то самое собственническое, хищное выражение, которое Наен видела у сотен мужчин до него. Он подался вперед, пересекая невидимую границу личного пространства над столом, и его крупная, теплая ладонь накрыла ее руку, лежащую у основания бокала. В ту же секунду все тело Наен прошило электрическим разрядом и далеко не разрядом возбуждения или страсти. Это было паническое отторжение. Кожа под пальцами Минхо словно покрылась ледяной коркой. Его рука была тяжелой, сухой, от него пахло дорогим мужским парфюмом Tom Ford, в котором доминировали ноты табака и кожи. Для кого-то этот запах был бы афродизиаком, но для Наен, смешавшись с ароматом ее трюфельного ризотто, он стал катализатором дикого спазма в желудке. Ее инстинкты орали: «Убери руку. Вырвись. Отодвинься». Каждая клетка ее тела сопротивлялась этому правильному, социально одобряемому мужскому прикосновению. Она физически ощущала, как чужеродна эта энергия. Ей казалось, что его пальцы давят на нее, как свинцовые плиты. Перед ее внутренним взором, как назло, непрошеным ярким слайдом вспыхнули другие руки. Более тонкие, с чуть сбитыми костяшками после спортзала, с короткими, аккуратными ногтями. Руки, которые всегда были слегка прохладными. Руки, которые умели касаться ее так, что по позвоночнику бежали сладкие мурашки, которые знали каждую чувствительную точку на ее шее и талии. Руки Хираи Момо. Наен сжала челюсти так сильно, что едва не заскрипели зубы. Она яростно, жестоко затолкала этот образ обратно в темный, запертый на сто замков ящик своего подсознания. «Нет, — мысленно приказала она себе, глядя в уверенные глаза Минхо и заставляя себя не отдергивать руку. — Это то, чего я хочу. Это то, чего я заслуживаю. Я нормальная женщина. Мне нравятся мужчины. Мне нравится Минхо». Она повторяла это как мантру, как заклинание, которое должно было излечить ее от этой «неправильности». Она улыбнулась ему шире, слегка наклонив голову набок, демонстрируя изящную линию шеи. — Спасибо, оппа, — мягко произнесла она, и ее пальцы, превозмогая внутреннюю дрожь отвращения, слегка сжали его ладонь в ответ. Минхо довольно улыбнулся, его эго было потешено. Он мягко погладил большим пальцем ее костяшки, и от этого простого жеста к горлу Наен снова подкатил ком. Чтобы не выдать себя, она свободной левой рукой подала знак официанту, который материализовался у их столика словно призрак, бесшумно ступая по ковролину. — Пожалуйста, обновите вино, — попросила Наен, кивая на свой опустевший бокал. Минхо слегка приподнял бровь. Это был уже третий бокал за последний час, что было не совсем в правилах светского этикета на свидании. — Тяжелая неделя? — с легкой, понимающей усмешкой спросил он, пока официант, обернув бутылку белой салфеткой, наливал темно-рубиновую жидкость до идеальной отметки. — Ты даже не представляешь, насколько, — Наен взяла бокал сразу же, как только официант отступил, и сделала большой, неэлегантный глоток. Алкоголь обжег горло, терпкий вкус винограда осел на языке. Наен пила не ради наслаждения букетом дорогого вина. Она использовала его как анестезию. Ей нужно было заглушить эту сенсорную панику, притупить рецепторы, чтобы перестать чувствовать, как тяжесть чужого мужского внимания давит на ее грудную клетку. С Момо она никогда не нуждалась в анестезии. С Момо она пила виски просто для того, чтобы продлить вечер, а не для того, чтобы пережить его. Снова Момо. Опять этот образ всплыл в голове, как назойливая муха. Лицо Момо в туалете офиса, бледное и пустое. Лишенное той привычной, покорной боли, которой Наен питалась месяцами. Момо смотрела на нее тогда как на пустое место, как на человека, который больше не имеет над ней власти. «Выходи за него замуж. Делай, что хочешь. Только перестань использовать меня как мусорное ведро для своих страхов». Слова Момо эхом отдавались в ушах Наен, перекрывая классическую музыку в ресторане. Эта спокойная, пугающая отстраненность Хираи ударила по Наен сильнее, чем любые крики или слезы. Наен привыкла, что Момо всегда там, всегда ждет, всегда терпит ее капризы, ее жестокость, ее отрицание. Злость, острая и едкая, смешанная с паникой, начала подниматься в груди Наен. Она не может просто так уйти. Она не имеет права смотреть на нее таким пустым взглядом. Наен поставила бокал на стол. Кровь шумела в ушах от выпитого вина и внутреннего напряжения. Ей нужно было доказать. Доказать Момо, доказать себе, всему этому чертову миру, что она, Им Наен, победительница. Что она сидит на восемьдесят первом этаже с наследником империи, а Момо наверняка давится дешевым пивом в своей съемной конуре. Она посмотрела на Минхо. Он как раз отвлекся, чтобы ответить на сообщение на своем смартфоне. Его рука в тяжелых Rolex лежала на белой скатерти. — Оппа, — позвала Наен, и ее голос стал на октаву выше, приобретя те самые капризно-кокетливые нотки, от которых мужчины теряли голову. — Здесь такой невероятный вид. И этот вечер…он просто идеальный. Давай сделаем фото на память? Минхо оторвался от часов и польщенно улыбнулся. — Конечно, Наен-а. Попросить официанта сфотографировать нас? — Нет-нет, — Наен потянулась за своим последним iPhone, лежащим рядом с приборами. — Давай просто снимем бокалы и вид. Знаешь, такая эстетика момента, это сейчас модно. Она включила камеру и начала режиссировать сцену с холодной, хирургической точностью. Она пододвинула свой бокал с недопитым вином ближе к его бокалу. — Положи руку вот сюда, — она мягко, стараясь не морщиться от контакта с его кожей, взяла его ладонь и положила ее на скатерть рядом со своим бокалом. Затем она положила свою руку с идеальным французским маникюром, который она обновляла в салоне перед этим свиданием рядом с его, позволяя его крупным пальцам слегка накрыть ее кисть. — Так хорошо? — усмехнулся Минхо, подыгрывая ее инстаграмным капризам. Он считал это милой женской слабостью. — Идеально, — выдохнула Наен. Она подняла телефон свободной рукой, выстроила кадр так, чтобы в него попали дорогие часы Минхо, хрусталь бокалов, их переплетенные руки и море огней ночного Сеула на заднем плане. Щелчок затвора. Еще один. И еще. Она осторожно, стараясь не выдать облегчения, вытащила свою руку из-под его ладони и уткнулась в экран телефона. «Смотри, Хираи, — билась злобная, отчаянная мысль в ее голове. — Смотри, как ты была неправа. Смотри, какая у меня правильная, красивая жизнь». Она открыла Instagram, выбрала лучший снимок. Наложила фильтр, который делал цвета более теплыми, а блики света за окном — более кинематографичными. Ее пальцы быстро порхали по клавиатуре, набирая текст. «Идеальный конец идеальной недели. Спасибо 🍷✨» Она даже не отметила Минхо. Этот пост был предназначен не для светской хроники. Он был отправлен точно по одному адресу, как самонаводящаяся ракета. Наен знала, что Момо сидит дома. Знала, что это был глубокий вечер пятницы, и Момо, скорее всего, гипнотизирует свой телефон, ожидая от нее звонка. Момо всегда ждала. Наен нажала кнопку «Поделиться». Кружок истории загорелся цветным градиентом. Все было сделано. Она нанесла идеальный удар. Теперь Момо поймет, где ее место, и перестанет строить из себя гордую независимую женщину. Момо будет страдать, как страдала всегда, а Наен будет чувствовать себя нужной и всесильной. Наен отложила телефон экраном вверх и снова потянулась к бокалу с вином. Она ждала. Она ждала того самого сладкого чувства торжества, того самого щелчка самоутверждения, который всегда приходил после того, как она доказывала свое превосходство. Минута. Две. Пять. Минхо снова начал что-то рассказывать про инвестиционный климат, официанты бесшумно убирали пустые тарелки из-под закусок, готовясь подать основное блюдо. Классическая музыка лилась из динамиков. Наен смотрела в темнеющий за окном город. Торжества не было. Чувства победы не было. Вместо этого внутри, там, где должна была расцвести гордость за свою идеальную, выстроенную жизнь, начала расползаться холодная, черная, липкая пустота. Она была похожа на черную дыру, которая засасывала в себя звуки, запахи и краски. Наен вдруг отчетливо, до тошноты ярко представила квартиру Момо в районе Мапо. Дешевые жалюзи. Диван, пахнущий стиральным порошком и кокосовым гелем для душа Момо. Пакет со льдом, который она всегда покупала. И Момо, сидящую в темноте, смотрящую на этот чертов экран. Зачем она это сделала? Кому она пыталась сделать больно? Момо? Или самой себе, отрезая последний путь к отступлению? Грудь стянуло так сильно, что Наен приоткрыла рот, хватая воздух. Корсет платья показался железной девой, ребра затрещали. В горле встал горький, желчный ком. — Наен-а? С тобой все хорошо? — голос Минхо пробился сквозь пелену паники. Он смотрел на нее с легким беспокойством. — Ты побледнела. Наен моргнула, фокусируя взгляд на его лице. На этом правильном, красивом, абсолютно чужом лице, которое она должна была любить. — Да, — выдавила она, натягивая на лицо ту самую, фирменную улыбку, которая сейчас стоила ей титанических усилий. Мышцы лица дрожали. — Все прекрасно, оппа. Просто…голова немного закружилась от высоты. И от вина. Она лгала. Ей было тошно не от высоты и не от вина. Ей было тошно от самой себя. От своей трусости. От того, что она сидит в самом дорогом ресторане Сеула с идеальным мужчиной, а все, чего ей хочется — это оказаться на скрипучем диване в Мапо, уткнуться лицом в шею Хираи Момо, вдохнуть запах ее дешевого шампуня и сказать: «Пожалуйста, не смотри на меня таким пустым взглядом». Но она не могла. Она Им Наен. Она не совершает ошибок и не признает слабостей. — Принести воды? — заботливо спросил Минхо, поднимая руку, чтобы подозвать официанта. — Нет, не нужно, — Наен поспешно схватила свой бокал с вином, в котором оставалось еще больше половины, и выпила его почти залпом, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Все хорошо. Продолжай, пожалуйста, рассказывать про слияние. Это так…увлекательно. Она поставила пустой бокал на стол. Ее телефон, лежащий рядом, оставался темным. Никаких уведомлений, никаких сообщений от Момо, ничего. Остаток ужина превратился для Наен в изощренную, тягучую пытку. Она продолжала улыбаться, кивать в такт словам Минхо, изящно орудовать серебряными приборами над тарелкой с уткой конфи, которую почти не чувствовала на вкус. Все ее существо было сжато в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любую секунду. Каждые пять минут ее взгляд, словно примагниченный, соскальзывал к лежащему на скатерти телефону. Экран оставался черным и безжизненным. Раньше, после любой их ссоры, даже самой мелкой, Момо всегда делала первый шаг. Она писала короткое «Ты злишься?» или присылала дурацкий стикер с извиняющимся котом. Момо всегда прощала ее капризы, ее жестокие слова, оправдывая их усталостью или стрессом на работе. Момо была, возможно, единственным человеком, компанию которого Наен переваривала и даже…жаждала. Но сейчас этот человек молчал. И молчание оглушало Наен, заставляя кровь стучать в висках. — …И поэтому мы решили открыть новый логистический хаб в Пусане, — Минхо промокнул губы белоснежной салфеткой, довольно откидываясь на спинку стула. — Это позволит сократить время доставки на тридцать процентов. Что думаешь? Наен вздрогнула, с трудом выныривая из водоворота своих мыслей. — Это…очень дальновидно, оппа, — проворковала она, чувствуя, как от фальши сводит скулы. — Ты настоящий стратег. Минхо просиял. Он потянулся через стол и снова накрыл ее руку своей. — Знаешь, Наен-а, — его голос стал ниже, приобретя интимные, бархатные нотки, от которых у Наен по спине поползли ледяные мурашки. — Моя мама была в восторге, когда узнала, что мы с тобой ужинаем. Она всегда говорила, что ты — идеальная партия. Умная, красивая, из хорошей семьи. Слово «партия» резануло слух. Наен почувствовала себя породистой лошадью на аукционе, которую только что оценили по всем параметрам и признали годной для разведения. Она попыталась незаметно высвободить руку, но Минхо держал крепко, поглаживая ее пальцы большим пальцем. От этого прикосновения у Наен к горлу подкатил ком желчи. Ей захотелось вскочить, вырвать свою руку, стереть эту самодовольную улыбку с его лица и закричать: «Отпусти меня! Меня тошнит от тебя, от твоих рассказов про логистику, от твоего парфюма и от твоих идеальных планов!» Но вместо этого она лишь слегка опустила ресницы, изображая смущение. — Это очень лестно, оппа, — прошептала она, заставляя себя не отдергивать руку. — Моя мама тоже…много о тебе говорила. Она лгала. Ее мать присылала ей фотографии Минхо с единственной целью — чтобы Наен поскорее выскочила замуж и перестала позорить семью тем фактом, что ей скоро тридцать, а она все еще не пристроила свою жизнь в надежные мужские руки. Ужин подошел к концу. Официант бесшумно забрал карту Минхо для оплаты счета, сумма которого могла бы покрыть полугодовую аренду квартиры Момо. Наен встала из-за стола, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги от напряжения и выпитого вина на голодный желудок. Они спустились на скоростном лифте в подземный паркинг, где их уже ждал черный Genesis с водителем. Минхо галантно открыл перед ней дверцу. Наен забралась на заднее сиденье, вдыхая запах дорогой кожи салона. Минхо сел рядом, слишком близко. Их бедра соприкоснулись. — Куда мы едем? — спросил он, поворачиваясь к ней. В полумраке салона его глаза блестели в предвкушении. — Ко мне? Очевидное, недвусмысленное приглашение, которое делало этот «идеальный» вечер логически завершенным по всем правилам светского свидания. Наен замерла. Воздух в легких стремительно заканчивался. Представить себе, что сейчас они поедут в его роскошную квартиру, что он нальет ей еще вина, что он включит музыку и попытается ее поцеловать… Представить, что его тяжелые, горячие руки лягут на ее талию, что он будет дышать ей в шею… Что он будет медленно раздевать ее, касаться своими руками ее тела, прижимать к наверняка гигантской кровати… Все ради того, чтобы трахнуть ее, как секс-куклу, и кончить за пятнадцать минут. Паника, острая, когтистая, первобытная паника вцепилась ей в горло. — Оппа, прости, — Наен поспешно отодвинулась к окну, поежившись, словно ей вдруг стало невыносимо холодно. Ее голос дрогнул, и на этот раз ей не пришлось притворяться. — У меня…у меня дико разболелась голова. Я бы хотела поехать домой. Минхо удивленно приподнял бровь. На его лице на секунду промелькнуло разочарование, смешанное с легким раздражением человека, которому отказали в том, что он считал своим по праву. Но он быстро взял себя в руки, снова надев маску заботливого джентльмена. — Конечно, Наен-а. Здоровье важнее. Мы завезем тебя. Он назвал адрес ее дома в Каннаме. Машина плавно тронулась с места. Всю дорогу они ехали в молчании. Наен смотрела в тонированное стекло на пролетающие мимо огни ночного Сеула, чувствуя, как по щеке скатывается холодная слеза. Она поспешно стерла ее тыльной стороной ладони, надеясь, что Минхо не заметил. Когда машина остановилась у ее элитного жилого комплекса, Минхо вышел, чтобы открыть ей дверь. Он подал ей руку, помогая выйти. Наен стояла на тротуаре, чувствуя себя так, словно ее только что пропустили через мясорубку. — Спокойной ночи, Наен-а, — Минхо наклонился к ней. Наен инстинктивно отшатнулась, когда он попытался поцеловать ее в губы. Она подставила щеку, чувствуя, как его сухие, жесткие губы касаются ее кожи. От этого прикосновения ее снова чуть не стошнило. — Спокойной ночи, оппа. Спасибо за чудесный вечер, — прошептала она, отступая на шаг назад, словно от прокаженного. — Я позвоню тебе завтра, — Минхо улыбнулся своей уверенной улыбкой, сел обратно в машину и уехал. Черный Genesis плавно отъехал от подъезда элитного жилого комплекса в Каннаме, оставив Наен одну на пустом тротуаре. Она зашла в холл, облицованный светлым мрамором. Консьерж почтительно поклонился ей, но Наен даже не кивнула в ответ. Она вошла в лифт, нажала кнопку своего этажа и уставилась на свое отражение в зеркальных стенках кабины. На нее смотрела чужая женщина. Идеальная укладка, колье, платье, подчеркивающее каждый изгиб ее тела. Картинка, которую она так долго и тщательно выстраивала. И эта картинка сейчас казалась ей надгробной плитой, под которой была заживо погребена настоящая Наен. Она вошла в свой пентхаус. Квартира встретила ее стерильной чистотой и тишиной. Здесь все было по последнему слову техники и дизайна: панорамные окна, мебель из ценных пород дерева, дизайнерское освещение. Но в этом месте никогда не пахло домом. Здесь пахло свежестью кондиционированного воздуха и каким-то дорогим освежителем. Наен не стала зажигать свет. Она прошла в спальню, на ходу сбрасывая туфли на шпильке. Каблуки глухо ударились о паркет. Она подошла к туалетному столику и начала снимать украшения. Серьги, кольцо, колье. Металл казался тяжелым, словно это были кандалы. Она бросила их на бархатную подставку с такой силой, что они громко звякнули друг об друга. Затем она подошла к зеркалу и начала смывать макияж. Движения ее были резкими, злыми. Она терла глаза ватным диском, пока кожа не покраснела, смывая дорогую тушь и тени. Она хотела стереть с лица все следы этого вечера. Стереть улыбки, которые она расточала Минхо. Стереть фальшь, которой она дышала последние четыре часа. Сбросив черное платье, Наен осталась в одном нижнем белье. Она посмотрела на себя — бледную, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами. — Ненавижу, — прошептала она, и в тишине спальни ее голос прозвучал как приговор. Сняв белье на ходу, она отправилась в душ. Наен включила воду, сделав ее настолько горячей, насколько могла вытерпеть кожа. Она стояла под струями, зажмурившись, и терла свою руку мочалкой, словно пытаясь смыть фантомное ощущение руки Минхо. Ей казалось, что его запах, этот тяжелый аромат Tom Ford, въелся ей под кожу. Выйдя из ванной, она не надела шелковый халат. Она нашла старую, растянутую футболку, которую когда-то давно, еще в университете, купила на распродаже, и забралась под одеяло. Сон не шел. Наен ворочалась с боку на бок, взбивала подушку, но перед глазами стоял тот самый снимок, который она так умело срежиссировала. Всю ночь Наен проваливалась в рваное, кошмарное забытье. Ей снились панорамные окна башни Лотте, которые внезапно начинали трескаться и осыпаться на нее острыми осколками хрусталя. Ей снился Минхо, который превращался в огромного манекена без лица. И ей снилась Момо. Момо, которая стояла на другом берегу реки, окутанная туманом, и медленно уходила в темноту, не оборачиваясь на крики Наен. Наен проснулась в одиннадцать утра от резкой головной боли. Вино, выпитое накануне, дало о себе знать. Во рту было сухо, в висках пульсировало. Она села в постели, обхватив колени руками. Солнце заливало спальню ярким, безжалостным светом. По привычке ее рука потянулась к телефону, но она с ужасом обнаружила, что там не было ни одного уведомления. Наен точно знала, что Момо увидела эту историю, она проверила просмотры. Чувство паники, которое она подавляла всю неделю, вдруг накрыло ее с головой. Оно было похоже на ледяную волну, которая выбивает воздух из легких. Наен вскочила с кровати, едва не упав от головокружения. Она не стала тратить время на укладку или сложный макияж. Она надела первые попавшиеся джинсы, серый худи с капюшоном, который скрывал ее лицо, и натянула кроссовки. Ей нужно было увидеть Момо. Сейчас же. Ей нужно было знать, что она все еще может просто приехать к ней, что она не разрушила все окончательно своим идиотским стремлением быть «как все». Наен выбежала из дома, села в свою машину и рванула в сторону района Мапо. Она вела машину агрессивно, подрезая другие авто, не обращая внимания на сигналы светофоров. Дорога, которая обычно занимала сорок минут, сегодня пролетела как один миг. Наен припарковала свой Мерседес прямо на тротуаре, едва не задев мусорный бак, и выскочила на улицу. Она взлетела на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Наен подняла руку и нажала на кнопку звонка. Три коротких, требовательных нажатия. Ее фирменный стиль. Она замерла, прислушиваясь. В подъезде было тихо. Прошла минута. Две. Никто не открывал. Никакого шороха шагов за дверью. Никакого щелчка замка. Наен нажала еще раз, уже дольше. «Открой. Пожалуйста, открой, Хираи», — мысленно умоляла она, кусая губы до крови. Она начала барабанить в дверь костяшками пальцев, забыв про свой идеальный маникюр, забыв про то, что она — гордая Им Наен. — Момо! — крикнула она хриплым, срывающимся голосом, прижавшись лбом к прохладной деревянной поверхности. — Момо, открой дверь! Я знаю, что ты там! Открой, пожалуйста! Тишина была ей ответом. Глухая, равнодушная, окончательная тишина. Наен отступила на шаг назад. Ее плечи опустились. Воздух со свистом вырвался из легких, словно ей пробили грудную клетку. Момо не было дома. Момо, которая всегда сидела на своем диване, ожидая ее, как верный пес, ушла. Наен посмотрела на свой телефон. Экран был темным. Она опустилась на корточки прямо на грязный бетонный пол лестничной клетки, не заботясь о том, что испачкает свои вещи. Она обхватила голову руками, запустив пальцы в запутавшиеся волосы, и тихо, жалко заскулила. Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец-то прорвались наружу, обжигая щеки. Это были злые, горькие слезы бессилия, обиды и животного страха перед той пустотой, которую она сама же и создала. Она сидела в грязном подъезде в районе Мапо, плача навзрыд, и понимала одну простую, страшную вещь: она выиграла битву за свою «нормальность». Она доказала всем, что может получить лучшего мужчину в Сеуле. Но она, кажется, проиграла Хираи Момо.
