с ветчиной, без грибов

      Часы на телефоне, лежащим в ванной комнате квартиры Момо показывали 18:47, когда она наконец приняла решение по поводу серьг.       Это был вопрос, который занимал ее последние двадцать минут — в целом она не была нерешительным человеком в обычной жизни, просто корпоративный юбилей был именно тем типом мероприятия, от которого она не знала, чего ждать. Не рабочим собранием и не тимбилдингом — чем-то средним между изысканным приемом и обычным светским ужином, с открытым форматом, живой музыкой и дресс-кодом, который директор Ким обозначил в рассылке как «smart casual», что на практике означало: каждый трактует это по-своему, и ровно половина придет слишком нарядной, пока вторая половина явно недостаточно. Момо выбрала темно-бордовое платье миди с тонкими лямками и поверх него черный блейзер с рукавами три четверти. Строго, но не официально, и достаточно хорошо, чтобы не стыдиться в официальной части. Серьги она в итоге выбрала маленькие, золотые, в форме тонких колец — Цзыюй однажды сказала, что они ей идут, когда Момо надела их на одну из их встреч. Наверное, Цзыюй это сказала со стороны фотографа, который отмечает удачные детали для кадра, но Момо все равно немного покраснела.       Она вспомнила об этом, застегивая замочек, и обнаружила, что улыбается своему отражению в зеркале — слегка, буквально уголком рта. Это была хорошая мысль перед вечером, который обещал быть…трудным, если быть говорить откровенно. Цзыюй написала в два часа дня: «Удачного вечера, я буду ждать тебя после. Хочу показать одну скамейку в парке Досан». И это «буду ждать тебя» лежало где-то в груди как небольшой, тихий противовес тому неудобству, которое Момо испытывала каждый раз, когда думала об этом вечере.       Она уже знала, что Наен придет с Минхо.       Это стало известно в среду, когда секретарь директора Кима отправила обновленный список гостей с пометками «плюс один» напротив некоторых имен. Список был разослан всему отделу под предлогом координации посадочных мест, и офис занялся им с энтузиазмом хорошо откормленной стаи гончих, почуявших след. К четвергу все уже знали, что менеджер Им Наен приходит с Ли Минхо, и это имя произносилось в курилке и за кофемашиной с той смесью восхищения и тщательно замаскированной зависти, которая в корпоративной среде заменяет искреннее поздравление.       Момо тоже знала это с среды. И со среды прожила следующие двое суток, делая вид, что это не важно, и вполне убедительно притворяясь перед собой, что это и правда не важно. Она работала, отвечала на письма, сходила в спортзал в четверг, встретилась с Цзыюй в обеденный перерыв в небольшом кафе напротив офисного здания, и пока они сидели с сэндвичами и разговаривали о японском документальном кино и о том, почему некоторые режиссеры снимают лучшие работы не в студийном производстве, а в нищете, Момо почти забыла про юбилей. Почти.       Но сейчас, стоя перед зеркалом и застегивая серьгу, она признавала себе в тишине ванной то, в чем не хотела признаваться вслух: что-то в ней напряглось со среды и до сих пор не отпустило.       Она взяла кисть с пудрой, провела по переносице и скулам, нанесла нейтральную помаду с легким глянцем — не яркую, не броскую, просто достаточную, чтобы привлечь внимание, но не задержать его. Накинула блейзер, расправила лацканы, проверила, что ключи и телефон лежат в маленькой черной сумке, и вышла из квартиры.       На улице было свежо и пахло жасмином откуда-то из ближайшего двора. Июнь в этом году был несговорчивым — то слишком холодным, то слишком душным, но этот конкретный вечер выдался правильным, с мягким закатным светом, который делал даже кварталы старого Мапо чуть более красивыми, чем они были на самом деле. Момо шла к метро и думала о том, что Цзыюй бы остановилась здесь и подняла камеру. Она часто думала о том, что Цзыюй бы сделала в том или ином месте — это был странный, немного сентиментальный рефлекс, который она в себе не поощряла, но и особо не гнала, потому что не было причин это делать.       Мероприятие проходило в конференц-зале и банкетном пространстве отеля в деловом квартале Каннама — из тех, где потолки высотой в два этажа, где хрустальные люстры свешиваются на невидимых тросах, а пол из серого мрамора отражает каждый шаг с таким достоинством, что хочется выпрямить спину и идти так, чтобы соответствовать этому месту. Снаружи у входа уже стояли машины, несколько сотрудников курили у колонны, кто-то фотографировался у большого баннера с логотипом компании и надписью «30 лет».       Момо поднялась по ступеням, отдала сумку с запасной обувью в гардероб и прошла в основной зал.       Внутри было уже порядочно народу — все еще можно было продохнуть, но при этом создавался тот особый шум, который бывает только на корпоративных праздниках: приглушенный, оживленный, вежливый, с нотками принужденного веселья и хорошего вина. Столики были накрыты белоснежными скатертями, по центру каждого стояли узкие вазы с белыми орхидеями и подсветкой снизу, которая давала мягкий, теплый розоватый свет. Вдоль дальней стены тянулась длинная стойка бара, за которой бармены в черных жилетках двигались с профессиональной точностью. На небольшой сцене в углу было трио, состоящее из пианиста, виолончелиста и скрипача, которое играло что-то ненавязчивое из классики, но не склишком громко, чтобы не мешать разговорам.       Момо взяла у официанта бокал с шампанским и медленно прошла вглубь зала, разглядывая знакомые лица. Вон бухгалтерия у окна, вон Чонгук из продаж уже ведет кого-то смотреть на фуршетный стол, вон Джисон в новом пиджаке, ему явно в нем неудобно, он двигается как мальчик, которого мать нарядила на семейный праздник. Сана возникла из толпы практически бесшумно, что для Саны было редкостью. — Моморинг! — она схватила Момо за локоть обеими руками и чуть притянула к себе, оглядывая ее критическим взглядом, в котором было больше восхищения, чем критики. — Ты потрясающе выглядишь, я и не подозревала, что у тебя есть такие вещи в гардеробе. Почему я не видела это платье до сих пор? Где ты его прятала? — В шкафу, — ответила Момо. — Очевидно, что в шкафу, но это же преступление! А серьги — это золото? Цзыюй подарила? — Нет, я сама купила. Проведешь мне экскурс по местной еде? — Я пыталась попробовать тот рулет из тунца у фуршета, но Мина сказала, что тунец был несвежим, и я теперь не знаю, было ли это на самом деле или это просто Мина меня защищала от лишних шести тысяч калорий. — Скорее второе, — Момо сделала глоток шампанского. — Потому что это ей же придется потом выслушивать, как ты жалеешь о том, что съела так много. — Я тоже так думаю, — вздохнула Сана. — Мина уже здесь, она поймала Кана в углу у сцены и разговаривает с ним про переработки в следующем квартале. Героиня, правда? Я бы не смогла. Слушай, — она чуть понизила голос, придвинувшись ближе, и в ее голосе появилась та смесь деловитости и любопытства, которую Момо хорошо знала. — Наен еще не приходила. Но я слышала от Чеен, что она уже внизу, припарковалась. С Минхо. — Чеен следит за парковкой? Немного жутко. — Конечно нет, но она разговаривала с охранником, он просто упомянул черный Genesis. Ты в порядке? В последнее время вы, кажется, не ладили. — Я в полном порядке, Сана, — Момо произнесла это ровно, без нажима, именно так, как говорят люди, которые в порядке. — Это просто вечер. Пойдем посмотрим, есть ли что-то получше тунца.       Сана смотрела на нее секунду с тем выражением, которое у нее появлялось, когда она видела больше, чем ей позволяли видеть, но не хотела давить. Потом кивнула и взяла ее под руку. — Там есть острые мидии, — заговорщически сообщила она. — Я уже проверила, они точно свежие!       Они пробирались к фуршету через постепенно заполняющийся зал, когда Момо почувствовала это. Не услышала, не увидела — именно почувствовала, тем тупым, натренированным чувством, которое работало помимо ее желания. Как изменилась температура в зале. Как будто несколько голосов у входа взяли чуть другую ноту. Как будто пространство слегка сместилось.       Она не стала оборачиваться сразу. Взяла мидию, попробовала, согласилась с оценкой Саны, поставила пустую ракушку на край блюда. Только потом обернулась и сделала это небрежно, как оборачиваются просто посмотреть на зал.       Они стояли у входа.       Наен была в платье цвета слоновой кости — длинном, по щиколотку, с открытой спиной и тонкими перекрещенными лямками. Волосы уложены в высокий, свободный пучок, оставляющий открытой шею и плечи. Серьги были крупными, с жемчугом — дорогие, правильные, под стать платью. Она выглядела именно так, как должна выглядеть женщина на официальном мероприятии такого масштаба: безупречно, ничего лишнего, с той особенной красотой, которую не нужно доказывать, а только подчеркивать.       Рядом с ней стоял Минхо.       Момо видела его впервые вживую — до этого только смутные образы из того, что Сана рассказывала и что она успела сложить в голове по деталям. Он был высоким, широкоплечим, в темно-сером костюме, который сидел так, как сидит только одежда по фигуре. У него было уверенное лицо человека, который привык к таким залам и не чувствует необходимости оглядываться и осваиваться. Его рука лежала на пояснице Наен — легко, как лежит рука на вещи, которая принадлежит тебе настолько давно, что ты уже не замечаешь, что держишь.       Наен что-то говорила ему, слегка повернув голову, и он наклонился к ней — так, как наклоняются, чтобы услышать что-то в шуме зала, и их позы были идеальны, симметричны, сложены как обложка журнала о правильной жизни. К ним уже двигался кто-то из руководства, чтобы поздороваться, и Наен заметила это краем взгляда, обернулась, улыбнулась — той своей лучезарной, выверенной улыбкой, которая зажигалась, как свет по таймеру. Минхо поставил ладонь чуть выше на ее спине — жест собственности, жест ответа на приближение незнакомого человека: она пришла с ним, это его женщина, они вместе.       Момо повернулась обратно к фуршету. — Все нормально? Ты побледнела, — тихо спросила Сана рядом с ней. — Передай мне еще одну мидию, пожалуйста, — сказала Момо.       Первый час мероприятия прошел в том особенном режиме, который Момо называла про себя «офисная вежливость в нарядной одежде». Она разговаривала с Чонгуком про прогнозы продаж на следующий квартал, потому что он явно хотел поговорить об этом независимо от контекста. Выслушала длинную историю от пожилого сотрудника из юридического отдела о том, как тридцать лет назад компания умещалась в двух комнатах, и кофемашина была общая на всех. Обсудила с Миной новый инструмент аналитики, который та тестировала уже третью неделю.       Шампанское сменилось бокалом белого вина, которое оказалось хорошим, и Момо пила его медленно, настолько медленно, насколько нужно, чтобы голова оставалась ясной.       Она не смотрела на Наен. Точнее, она не позволяла себе смотреть — это было разными вещами, и разница между ними была именно такой, о которой она не любила думать вслух. Периферийным зрением она фиксировала движения в зале, как фиксирует их любой человек в оживленном месте, и в этом не было ничего особенного. Просто иногда периферийное зрение доносило: платье цвета слоновой кости у дальнего стола, рука на пояснице опустилась чуть ниже, смех, направленный в другую сторону.       В половине девятого началась официальная часть. Директор Ким поднялся на небольшую сцену, где его ждал микрофон, и произнес речь — хорошую, честную, без излишнего пафоса, которую Момо слушала, стоя рядом с Саной и Миной у правого края зала. Он говорил о людях, о том, что компания — это не здание и не акции, а конкретные решения конкретных людей в конкретные моменты, и что в этот момент в этом зале находятся именно те, кто строил то, что есть сейчас. Несколько человек получили грамоты за выдающийся вклад — Кан из маркетинга, двое из финансового, один из технического. Зал аплодировал, все было хорошо.       После официальной части снова зазвучал камерный оркестр, к нему добавился исполнитель с приятным тенором — из тех, кого заказывают на корпоративы такого уровня. Программа была нейтральной, из старых корейских эстрадных стандартов и нескольких джазовых интерпретаций, достаточно живой, чтобы люди захотели встать, и достаточно неназойливой, чтобы продолжать разговаривать. Несколько пар действительно вышли на небольшое свободное пространство перед сценой, которое в этот момент стало чем-то вроде танцпола.       Момо взяла новый бокал и отошла чуть в сторону, к колонне у левой стены. Отсюда хорошо был виден весь зал, и в этом была своя странная честность — она перестала делать вид, что не смотрит, и просто смотрела. Наблюдала, как наблюдают за чем-то неизбежным, что лучше видеть прямо, а не краем глаза.       Наен стояла в небольшой группе — Минхо, кто-то из руководства другого подразделения, двое людей, которых Момо не знала. Вероятно, деловые знакомые или друзья Минхо, он явно был из тех, кто приходит на мероприятие не один. Наен говорила — Момо видела, как она слегка жестикулирует, как наклоняет голову, как улыбается. Все это было узнаваемо до боли и одновременно совершенно чужим в этом контексте — Наен, вписанная в чужую орбиту, обрамленная чужими людьми, существующая в пространстве, где Момо не было места.       Минхо что-то сказал ей на ухо, и Наен засмеялась — запрокинула голову, чтобы это выглядело красиво, и прикрыла рот ладонью жестом, который Момо знала наизусть. Ее ладонь была напряжена чуть сильнее — Наен всегда делала именно так, когда смеялась с незнакомыми людьми. Момо знала, что с близкими она смеялась иначе, что этот жест был частью маски.       Но для Минхо, который смотрел на нее с тем теплым, довольным выражением, знать это было необязательно.       Момо сделала глоток.       Сана материализовалась рядом почти бесшумно, что снова было необъяснимо для человека, который в обычной жизни не мог передвигаться, не создавая вокруг себя мини-ураган. — Певец хороший, — сказала Сана негромко, встав рядом у колонны. — Кан сказал, что его заказывали год назад на какой-то свадьбе в Чонно, а потом не отпустили и он пел до трех ночи. Я думаю, это звучит как мечта. — Петь до трех ночи? — Быть настолько хорошим, что тебя не хотят отпускать.       Момо посмотрела на нее. Сана стояла с бокалом в одной руке и маленькой шпажкой с чем-то в другой и смотрела на исполнителя с тем искренним, открытым вниманием, которое у нее было ко всему, что она находила хорошим. — Сана, — тихо сказала Момо. — М? — Спасибо. Я знаю, что ты проводишь со мной время специально.       Сана коротко посмотрела на нее, пытаясь не выдать своим взглядом мотивы, которые действительно стояли за ее действиями. — Мы подруги, подругам свойственно тусоваться вместе, — ответила она и снова посмотрела на сцену.       Момо тоже посмотрела на сцену. Исполнитель пел что-то медленное, с длинными паузами в мелодии — из тех песен, в которых слова знают все, и это странно, потому что никто специально эту песню не слушает. Несколько пар на импровизированном танцполе медленно покачивались.       Момо смотрела на них и думала о Цзыюй, которая ждала ее после в парке Досан. О том, что у нее была конкретная точка назначения этим вечером. О том, что это было хорошей вещью.       Она почти успела почувствовать себя нормально. В 21:20 она пошла в туалет.       Это не было стратегическим решением или побегом — просто закончился бокал, и она решила, что пора выйти из зала на несколько минут, подышать нейтральным воздухом, прежде чем взять следующий. Женский туалет располагался в правом крыле по коридору от зала — Момо прошла туда, минуя несколько групп людей, столпившихся у стен с телефонами в руках, и один из боковых выходов с балконом, где курили двое из финансового.       Туалет был пуст. Это тоже было хорошей вещью — несколько минут полной тишины, без музыки, без гула голосов, без необходимости держать выражение лица.       Момо подошла к раковине, открыла холодную воду, оставила ладони под струей на секунду, просто чтобы почувствовать что-то конкретное и холодное. Посмотрела на себя в зеркало. Бордовое платье, черный блейзер, золотые серьги, лицо немного бледнее, чем в начале вечера, но в целом она выглядела хорошо. Помада немного стерлась, она достала из сумки карандаш, подкрасила контур, промокнула излишек о бумажное полотенце.       Думала о Цзыюй. Думала о том, что напишет ей, как только выйдет из зала. Думала о том, что Досан был в двадцати минутах езды отсюда, и что это была маленькая, достижимая дистанция.       Позади нее открылась дверь.       Момо не обернулась сразу — она доделывала помаду. Потом, через секунду, краем глаза в зеркале поймала вошедшего и уронила карандаш в раковину.       Наен стояла в дверях.       Они несколько секунд смотрели друг на друга через зеркало — Момо через отражение, Наен прямо, от порога. Потом Наен шагнула внутрь и закрыла за собой дверь, от этого пространство туалета сразу стало другим. Момо подняла карандаш, положила его в сумку, застегнула. Сделала все это медленно и аккуратно, потому что ей хотелось сделать вид, что она занята, оттягивая неизбежное. Момо не была глупой, она понимала, что они не случайно оказались вдвоем в этом замкнутом пространстве. — Наен, — произнесла она ровным голосом, не оборачиваясь. — Минхо ждет тебя в зале. — Я знаю. — Тогда иди к нему. — Момо.       В том, как Наен произнесла ее имя, было что-то, от чего у Момо что-то сжалось и тут же разжалось. С тем темным, глухим напряжением, которое бывает у людей, которые слишком долго держали что-то внутри и теперь уже не могут точно сказать, в каком именно месте это держали.       Момо наконец обернулась.       Наен стояла в нескольких шагах от нее. Платье цвета слоновой кости, высокий пучок, жемчужные серьги — все было на месте, все было правильным, как оно и должно было быть у женщины, которая только что вышла из зала на праздновании корпоративного юбилея. Но под всем этим правильным было что-то не то. Момо видела это по тому, как Наен держала плечи — чуть выше обычного, с усилием. По тому, как у нее подрагивали пальцы вдоль платья, хотя руки были просто опущенны без какого-либо усилия. По тому, что выражение ее лица сейчас без зала, без Минхо, без чужих взглядов, было раздраженным и усталым одновременно, как у человека, которому нужно было прийти сюда, чтобы выдохнуть, но он уже не помнит, как это делается. — Ты хорошо выглядишь, — сказала Наен. Это вырвалось у нее прежде, чем она успела это обдумать — Момо это видела по тому, как Наен после этих слов чуть сжала рот, словно поняла, что сказала не то, что собиралась. — Хорошее платье. — Спасибо, — ответила Момо. — У тебя тоже красивое платье. — Не надо, — тихо и резко произнесла Наен. — Что «не надо»? — Вот это. Как будто мы просто коллеги, которые встретились в туалете на корпоративе.       Момо смотрела на нее. — Мы и есть коллеги, которые встретились в туалете на корпоративе. — Перестань. — Наен, я не знаю, чего ты хочешь от этого разговора. Минхо ждет тебя в зале. Вы прекрасно выглядите вместе, поэтому, пожалуйста, иди к нему.       Что-то в лице Наен дрогнуло при слове «прекрасно». Она шагнула вперед — один шаг, быстрый и нервный, словно ей надоело стоять у двери, словно этот один шаг должен был изменить расстановку сил. Момо осталась на месте. — Ты видела нас? — спросила Наен. Голос был тихим, но в нем была та особая, острая нотка, которую Момо знала слишком хорошо. — Ты нарочно стояла у колонны и смотрела? — Я была в зале, Наен. Я туда, вообще-то, была приглашена. — Ты смотрела на нас. — Ты стояла в центре зала, — ровно ответила Момо. — Тебя было сложно не заметить. — Не притворяйся, что тебе было все равно.       Момо на секунду закрыла глаза и выдохнула через нос. — Хорошо, — сказала она, снова поднимая взгляд на нее. — Мне было не все равно. Но это не меняет ничего из того, что я тебе уже говорила. И не меняет того факта, что Минхо сейчас в зале и ждет тебя. — Он подождет, — произнесла Наен.       В этих двух словах было что-то такое, после чего Момо почувствовала, как внутри у нее начало подниматься что-то темное и плотное. Злость, может быть, или что-то с ней смежное — то, что появляется, когда человек снова и снова проходит по одному и тому же больному месту, как по свежей ране. Возможно, человек даже не хочет навредить, просто не умеет по-другому. — Наен, — произнесла Момо, и ее голос был тихим и совершенно ровным, что само по себе было усилием. Затем она добавила, выделяя слоги: — Я прошу тебя уйти. — Вы вместе, — сказала Наен, и это прозвучало не как вопрос. — С тем фотографом. Вы с ней встречаетесь, верно? — Это не твое дело. — Ты поедешь к ней сегодня после? — Наен. — Она красивая? — Ты уйдешь? — Момо повысила голос самую малость, на один тон, но этого было достаточно, чтобы звук отразился от кафельных стен и лег в тишину комнаты, как камень в воду. — Если я отвечу, ты уйдешь, или мне уйти самой?       Наен стояла и смотрела на нее. В ее взгляде было много всего — злость, растерянность, усталость, что-то еще, что Момо не стала называть. Пальцы у ее бедра слегка сжались в кулак и разжались. Она сделала еще один шаг. — Скажи мне, что ты не скучала, — произнесла Наен. — Скажи мне это, и я уйду. — Это так не работает, — ответила Момо. — Почему нет? — в голосе Наен прорвалось что-то острое, какой-то надлом, который она тут же попыталась прикрыть очередным шагом вперед. — Почему это у тебя так легко получается? Ты просто решила и все, тебе уже хорошо, у тебя уже есть кто-то другой, и все это так легко для тебя? — Это не легко, — тихо ответила Момо. — Тогда почему ты так стоишь? — Наен остановилась в двух шагах от нее, и теперь они были достаточно близко, чтобы Момо чувствовала ее духи. Те самые, с нотками ванили. — Почему ты смотришь на меня так, будто это легко? — Потому что ты пришла с ним.       Это вырвалось у Момо не как обвинение, а как констатация — тихая, прямая и болезненная именно потому, что в ней не было ни злости, ни упрека. Просто факт, который она произнесла вслух, и от этого он стал еще более осязаемым. Потому что она действительно пришла с ним. Потому что его рука лежала на ее спине. Потому что она смеялась от его слов, в его окружении, и все это было частью той картины, которую она строила, а теперь она стоит здесь и спрашивает ее, почему ей не все равно. И Момо не понимала, почему Наен можно быть с кем-то, а ей нет. Это было нечестно.       Наен молчала, а потом она сделала последний шаг. — Я пришла с ним, — произнесла она тихо. — Но теперь я здесь.       И прежде чем Момо успела сказать что-то, что нужно было сказать, что-то правильное, что-то с твердым краем и внятной дистанцией — Наен взяла ее лицо в ладони и поцеловала ее.       Конечно, это было по-другому. Раньше поцелуи Наен были жадными, требовательными, игривыми — в них была власть, и это было честно, потому что это было тем, чем они всегда были. Сейчас в этом не было ничего игривого. Это было жестко и отчаянно, как хватаются за последнюю соломинку, пальцы Наен у ее лица были почти болезненными, и в поцелуе было слишком много всего — и злость, и страх, и что-то, что в другом контексте назвали бы мольбой, только Наен не умела умолять, поэтому это выходило как нападение.       Момо ответила не сразу.       Ровно секунду она стояла неподвижно — тело замерло раньше, чем мысль успела сформулироваться. Потом что-то в ней сломалось.       Не то, что она строила последние месяцы. Не то, что было связано с Цзыюй или с тихими субботними утрами, или с бесплатным шампанским на выставках в окружении Саны и Мины. Что-то другое — старое, глубокое, то, что не уходило, сколько бы она ни работала над собой и ни убеждала себя, что все меняется. Та часть, которая помнила прохладу кожи Наен и то, как та прижималась к ней во сне, не зная, что делает это. Та часть, которая целый год питалась объедками внимания и называла это жизнью.       Момо ответила.       Она взяла Наен за талию резко, почти грубо, и ответила на поцелуй с той же темной, разрушительной силой, с которой Наен его начала. Нежности там не было от слова совсем. Это было болью, которая ищет выход, и злостью, которая ищет адресата, и чем-то еще — тем узнаванием, которое хуже всего остального, потому что оно говорит: ты помнишь это тело, ты помнишь этот запах, ты помнишь, как это было, и никакая сила воли не стирает эту мышечную память. Наен была резкой, требовательной и отчаянной, и Момо давала ей это все обратно в том же объеме, и они обе знали, что это неправильно, и ни одна из них не останавливалась.       Наен толкнула ее спиной к краю столешницы у раковины, и Момо почувствовала холодный мрамор через ткань платья.       Вот чего она не ожидала, так это того, что это будет так знакомо. Что это будет именно так, до сантиметра, до конкретного давления тела Наен на нее и до того, как пахнут эти волосы, когда Наен придвигается к ней вплотную. Ваниль и что-то более темное под ней, что всегда было частью именно Наен, не духов, а ее самой. Момо знала этот запах так хорошо, что узнавала его по памяти в моменты, когда не хотела вспоминать — в метро, мельком на улице, когда мимо проходил кто-то с похожим парфюмом, или в темноте своей квартиры, когда пыталась гнаться за крупицами того удовольствия, которое доставляла ей Наен во время занятий сексом. В 5 случаях из 10 у нее не получалось.       Она не должна была это помнить с такой точностью. Это было несправедливо, что тело хранит то, от чего разум уже отказался.       Пальцы Наен скользнули ниже, с ее лица на шею, и от этого прикосновения у Момо что-то сжалось внутри, острое и неприятное, потому что именно так Наен всегда начинала — с шеи, с этого конкретного места под ухом, про которое знала все, что нужно знать. И про которое никому другому знать не полагалось, кроме нее. Это была такая чужая, несправедливая собственность — знание чужого тела, которое ты не можешь вернуть.       Наен на секунду оторвалась, тяжело дыша, и посмотрела на нее так, как смотрят в момент, когда уже невозможно притвориться, что не понимаешь, что происходит.       В ее глазах было что-то первобытное и страшное — не жестокое, а именно страшное, потому что это было настоящим, потому что под всем тем, чем она была в этом зале, в платье цвета слоновой кости и с Минхо рядом, была эта женщина с прерывистым дыханием и дрожащими руками, которая не знала, как уйти, и не знала, как остаться. — Ненавижу тебя, — выдохнула Наен. Это было правдой, сказанной не Момо, а себе, и они обе это знали. — Я знаю, — тихо ответила Момо. — Я тоже ненавижу себя.       И Наен снова поцеловала ее — на этот раз иначе, медленнее, что было хуже, потому что в этом уже не было злости, только что-то, от чего Момо закрыла глаза и на долгую минуту перестала думать о том, что правильно и что нет.       В такую минуту все обычно замедлялось, и именно этого боялась Момо. Когда все становилось медленным и темным, и теплым. Наен умела это — умела переключиться с требовательного и жесткого на что-то другое, что не имело названия, но которое Момо ощущала физически, как смену давления. Как будто воздух в комнате становился другим, более густым и располагающим.       Пальцы Наен запустились в ее волосы, портя прическу, которая и так не была сложной, и Момо почувствовала, как по всем телу пробежали мурашки. Рука Наен скользнула по ее боку, по ткани платья, с тем привычным, знакомым давлением, от которого Момо почти против воли застонала в ее губы.       И вот тогда у нее мелькнуло какое-то очень далекое воспоминание. Не конкретная пятница, не конкретный вечер. Просто образ, размытый и невозможный: она и Наен утром в субботу, только без того привычного ожидания, что Наен встанет и уйдет. Просто утро с кофе и светом в окне, который Наен всегда ненавидела и всегда просила закрыть шторами. Момо закрывала шторы. Наен возвращалась под одеяло и ворчала что-то про жесткий матрас. И оставалась.       Этого никогда не было.       Это было именно тем, чего никогда не было — и именно поэтому это мелькало сейчас, здесь, в светлой уборной с закрытой дверью, под пальцами Наен, которая никуда не ушла, потому что они были в пяти минутах ходьбы от зала, где ее ждал Минхо. Эта мысль пришла и ушла, как всплеск, и Момо не стала за ней гнаться, потому что знала, что если сделает это, то будет только больнее. Нужно просто отметить, что она была, и отпустить.       Ее рука на спине Наен наткнулась на открытую кожу там, где платье заканчивалось, теплую, знакомую до отчаяния. Момо убрала руку, потом снова положила, потому что тело уже не слушалось так же хорошо, как голова.       Наен чуть отклонилась, не отстраняясь — просто на сантиметр, ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Дыхание у нее было неровным, помада немного размазалась, и это было, пожалуй, единственной несовершенной деталью на всем этом безупречном лице, которое Момо знала лучше, чем ей хотелось бы. Наен смотрела на нее с тем выражением, которое появлялось в ней только в темноте ее квартиры, только наедине, которое никогда не выходило в этот украшенный банкетный зал, и не заходило в лифт с Паком, и не улыбалось директору Киму — это выражение, в котором было слишком много всего, чтобы его можно было назвать по-простому.       Момо думала о том, что она когда-то очень хотела видеть это выражение при свете. Не в полутьме квартиры в Мапо, не в уборной фешенебельного отеля, а просто — при свете, с утра, без необходимости быстро восстанавливать нужное лицо перед выходом. Она думала об этом как о чем-то простом и бытовом — завтрак, окно, Наен, которая не спешит уйти. Она столько раз думала об этом, что это почти перестало болеть. Почти.       Сейчас это снова болело. Потому что Наен была здесь вот так близко — и все равно бесконечно далеко от нее. — Я не хочу идти к нему, — произнесла Наен тихо.              Момо не ответила.       Потому что ответ, который был правдой, звучал бы примерно так: «Я тоже этого не хочу. Я никогда этого не хотела. Я хотела, чтобы ты была со мной — не в темноте, не в перерывах между его ужинами и твоими масками, а по-настоящему, с ярлыком и при свете. Я хотела, чтобы ты помнила про собаку. Я хотела держать тебя за руку в метро. Я хотела глупых, конкретных, маленьких вещей, которые ты не умела давать, потому что для этого нужно было перестать притворяться, а ты не умеешь не притворяться».       Но этот ответ она не произнесла. Потому что произнести его означало снова дать Наен то, чем та пользовалась — знание, что Момо здесь, что Момо хочет, что Момо будет.       Вместо этого она закрыла это расстояние сама — взяла Наен за подбородок, чуть запрокинув ее лицо, и поцеловала ее медленно и намеренно, вкладывая в это именно то, что было правдой. Не злость и не прощение — что-то более сложное, что говорило, что ей жаль, что они не могут это изменить. Не только сама Наен, они обе.       Наен не двигалась секунду. Потом ее рука поднялась и легла на грудь Момо, ей всегда нравилось делать это раньше, потому что Момо была мягкой и теплой, ровно такого размера, который нравился Наен. Момо почувствовала это давление сквозь ткань платья и на секунду зажмурилась, потому что вот это и было невыносимо, невыносимо тихо, в том месте за ребрами, где живет что-то, у чего нет имени.       Наен поцеловала угол ее рта, потом щеку, потом снова рот — и там уже совсем не было требовательности, с которой все началось. Это было что-то другое, что Наен себе не позволяла показывать никогда, что выходило только в такие моменты и никогда в офисных коридорах или за столом в дорогом ресторане. Что-то нежное, что-то почти испуганное.       Момо ненавидела эту нежность сейчас больше, чем злость.       Потому что злость Наен она умела держать на расстоянии. Злость Наен была понятной, с ней можно было работать, от нее можно было защититься. А вот это, вот эта тихая, спрятанная нежность, которая появлялась только здесь и больше нигде — это было тем, от чего Момо не умела защищатьсяя до сих пор. Это было тем, что она любила в ней, и тем, что делало все это таким невозможным. Потому что если бы Наен была просто жестокой и просто холодной, можно было бы уйти легче. Но она не была просто жестокой, по крайней мере не всегда. Она была именно такой как сейчас, с ладонью на ее груди и с чем-то испуганным за закрытыми глазами — и уйти от этого было гораздо, гораздо труднее.       Момо думала о другом образе, который всплывал иногда — не часто, только в моменты, когда она позволяла себе быть менее честной. Образ, в котором Наен однажды приходила к ней не по пятницам, а просто так. Не потому что ей было плохо, не потому что нужна была разрядка. Просто приходила, ставила у двери сумку, садилась за кухонный стол и говорила ей, что она хочет быть здесь. Момо в этом образе не задавала вопросов. Она просто варила кофе. Наен ворчала про дешевые кружки и пила кофе из них, и это было все, этого было достаточно.       Этого тоже никогда не было.       И никогда не будет — это Момо знала совершенно точно, даже сейчас, даже с руками Наен на ее лице и с запахом ее духов, от которого кружилась голова. Никогда не будет, потому что через несколько минут Наен выйдет обратно в зал, где ее ждет Минхо с теплой ладонью на пояснице и черным Genesis в паркинге. И она это сделает с той же скоростью, с которой делала все предыдущие годы — закроет эту дверь и откроет другую, и зазор между ними будет равен нулю, и ей это не будет стоить ровно ничего.       А Момо будет стоять здесь с размазанной помадой и в очередной раз разбитым серцдем.       Эта мысль пришла трезвой и холодной, как кусок льда между лопаток, и Момо почувствовала, как что-то в ней сместилось, оно могло бы сломаться или рухнуть, но к счастью всего лишь сместилось. Она не отстранилась сразу, просто дала себе еще одну последнюю секунду, чтобы запомнить, как это было, чтобы больше не возвращаться к этому, как возвращаются к чему-то, о чем жалеешь, что не сделал.       Она это сделала и теперь жалеть будет не об этом.       Потом снаружи за дверью послышались голоса. Не один голос, а несколько, затем смех, шаги, приближающиеся по коридору. Достаточно близко, чтобы было слышно, и достаточно громко, чтобы было понятно, что кто-то идет сюда.       Наен отстранилась мгновенно.       Она отступила на шаг назад, убрала руки, подняла подбородок. Ее взгляд стал другим в ту же секунду — тем самым взглядом, который Момо знала с первого дня их знакомства: ровным, ненаправленным, глянцевым. Маска встала на место раньше, чем дверь успела открыться, с той профессиональной точностью, которую нарабатывают годами. Однако, сбитое дыхание невозможно было восстановить так же быстро.       Наен провела ладонями по платью, разгладила складки на лямках. Быстрым, привычным движением поправила пучок — одна шпилька выбилась, она вернула ее на место. Поднесла пальцы к уголкам губ, убедилась, что помада не размазалась. Бросила на отражение в зеркале быстрый, деловой взгляд, нашла то, что искала, исправила.       Все это заняло от силы пятнадцать секунд.       Потом она посмотрела на Момо — коротко, на полсекунды, без выражения. Или с выражением, которое было настолько сложным, что Момо не успела его расшифровать, потому что оно уже исчезло. — Извини, — произнесла Наен тихо. Это могло означать что угодно, и скорее всего не означало ничего конкретного, потому что конкретное требовало бы времени, которого не было.       Она повернулась и вышла.       Дверь открылась и закрылась. Снаружи послышался голос Наен — чистый, легкий, с той узнаваемой теплотой, которую она надевала так же легко, как надевают перчатки: «Ой, Сохена-а, ты искала меня? Просто решила освежиться, давай вернемся в зал».       Потом женский голос, видимо, это и была Сохен, за ним смех, удаляющиеся шаги. Потом тишина.       Момо стояла у раковины спиной к зеркалу. Она не двигалась какое-то время, просто стояла и слушала, как успокаивается собственное дыхание. Потом, когда стало ясно, что коридор снова пуст, она обернулась к зеркалу.       Помада была размазана. Не сильно, но достаточно, чтобы видно было. Волосы слегка растрепались, но уже недостаточно, чтобы выдать ее грязный секрет. Блейзер съехал чуть вправо. Она смотрела на все это секунду, потом достала из сумки зеркало и карандаш.       Руки не дрожали. Это было первым, на что она обратила внимание и сделала это не специально, просто заметила, пока красила. Не дрожали. Это было маленькой, ни на что не влияющей вещью, но она ее отметила. Она исправила помаду, поправила волосы, вернула блейзер на место. Посмотрела на себя в зеркало еще раз.       Потом она закрыла глаза.       Чувство, которое было сейчас, она помнила хорошо — оно было ей знакомо. Это было то самое чувство, которое появлялось после каждой пятницы или субботы в тот момент, когда Наен закрывала за собой дверь, и оставалась только тишина и запах чужих духов на подушке. Это было чувство человека, который хотел одного и снова согласился на другое, и теперь стоит с этим в полной тишине, и сделать с этим уже ничего нельзя, только подождать, пока пройдет.       Только раньше это было в ее собственной квартире, где можно было рухнуть на диван и смотреть в потолок сколько угодно. Сейчас был зал в тридцати метрах по коридору, и Сана с Миной, и Чонгук, который хотел продолжить разговор про аналитику, и оркестр, который играл что-то медленное.       Момо открыла глаза. Убрала карандаш в сумку, застегнула ее, включила кран, попила воды прямо из ладони, потому что это было нужно.       Она думала о Цзыюй, о том, что та ждала ее в Досане. Об этом самом Досане, который был в двадцати минутах от этого места. О том, что Цзыюй всегда отвечала на сообщения, потому что хотела, а не потому что так надо. О том, что Цзыюй никогда не делала ей больно намеренно, что уже само по себе было редкостью, которую стоило беречь.       Она стояла и думала об этом и злилась на себя с той тупой, холодной злостью, которая не требует никакого повышения голоса — злость на то, что поддалась. На то, что тело помнит то, что разум уже решил забыть. На то, что хватило всего пары часов ненавязчивого наблюдения в зале и взгляда через зеркало, чтобы все, что она строила последние месяцы, стало тоньше. Не рухнуло, не исчезло, но стало несравнимо тоньше.       Это ощущение она знала тоже. Это было противоположностью того, что она чувствовала, когда разговаривала с Цзыюй о тенях, которые были длиннее людей. Это было ощущением собственного уменьшения — как будто в тот момент, когда она ответила на поцелуй, она снова стала чуть меньше той, которой пыталась быть.       Омерзение — это было правильное слово. Не к Наен, не к тому, что между ними было, а к себе, к той части себя, которая снова позволила. К тому, что это случилось вот так — в туалете на корпоративе, пока Минхо ждал в зале. К тому, что Наен уже сейчас, вероятно, стоит рядом с ним, и улыбается ему, и выглядит безупречно, и этот разрыв между тем, что было десять минут назад за этой дверью, и тем, что есть сейчас в зале, был настолько огромным и настолько привычным для Наен, что она его не чувствовала.       А Момо его чувствовала. Момо его чувствовала за них обеих.       Она взяла себя в руки одним спокойным, намеренным выдохом. Потому что нужно было выйти обратно в зал, и делать это с таким лицом, с каким она сейчас стояла у зеркала, было нельзя. Она еще раз проверила помаду, убедилась, что все в порядке. Расправила плечи — просто физически, как поправляют осанку. Посмотрела на свое отражение в последний раз, удовлетворительно кивнула сама себе и вышла.       В коридоре было пусто. Из зала доносилась музыка, приглушенная расстоянием, и гул голосов, и запах цветов и вина, который уже к этому времени стал в банкетном зале почти незаметным, слишком привычным.       Момо прошла по коридору назад к залу и остановилась у входа.       Она видела зал целиком отсюда — свет, людей, столы с орхидеями и оркестр у дальней стены. Видела Сану, которая что-то возбужденно рассказывала Мине и поддевала вилочкой какой-то десерт. Видела Джисона, который смеялся над шуткой рядом с кем-то из логистики. Видела несколько пар на импровизированном танцполе.       Видела Наен.       Наен стояла рядом с Минхо — там, где стояла раньше, с теми же людьми. Никаким образом нельзя было сказать, что она испытала то, что испытала. Ни по позе, ни по выражению лица, ни по тому, как она держала бокал в руке. Она была безупречна, как скульптура, которую отлили с единственной возможной точки зрения. Минхо что-то говорил, наклонившись к ее уху, и она слушала, чуть склонив голову, и в этом было все то, что должно было быть — внимательность, теплота, правильная близость двух людей, которые пришли вместе.       Момо смотрела на нее секунду, только одну.       Потом она отвела взгляд, достала телефон из сумки и написала Цзыюй: «Выхожу через полчаса, может чуть раньше. Скоро увидимся».       Ответ пришел почти сразу: «Я уже здесь. Не торопись».       Момо убрала телефон и вошла в зал. Она нашла Сану и Мину у крайнего столика. Сана сразу же попыталась предложить ей что-то с тарелки. Мина посмотрела на нее один раз тем своим внимательным взглядом, в котором понимания умещалось больше, чем если бы она задала несколько вопросов, и, ничего не сказав, чуть подвинулась, давая ей место рядом.       Момо встала между ними.       Оркестр заиграл что-то новое — быстрее, чем раньше, с каким-то джазовым ритмом, который не требовал медленного покачивания. Несколько человек у танцпола ожили, Сана немедленно начала пританцовывать на месте, не сдвигаясь с точки. Момо смотрела на сцену и слушала, как музыка заполняет пространство между ней и всем остальным, пила свое вино и не оборачивалась.       Она досидела до десяти вечера. Попрощалась с руководителем Каном, сказала несколько вежливых слов Чонгуку, обняла Сану, которая немедленно заявила, что позвонит завтра утром и хочет знать все о ее встрече с Цзыюй. Мина тоже ее обняла, и почему-то Момо почувствовала себя виноватой. Как будто Мина знала то, чего даже сама Момо пока что не могла понять.       Момо вышла из зала, забрала сумку в гардеробе, переобулась и спустилась по мраморным ступеням на улицу.       Сеул был ровно таким же, каким был когда Момо только вошла в здание позади нее. Ничего кардинально не изменилось снаружи. Машины шли по магистрали с той же скоростью, с которой шли три часа назад. Несколько человек у входа курили, смотрели в телефоны, переговаривались. Высотки в квартале Каннама светились одинаково, как светились каждую ночь.       Момо остановилась на тротуаре и достала телефон. «Я уже вышла», — написала она Цзыюй. «Отлично. Я у входа в парк. Там есть информационная стойка с картой, я у нее». «Хорошо, увидимся».       Момо смотрела на экран, и, несмотря на все, что произошло в этот вечер, несмотря на помаду, которую она поправляла в туалете, несмотря на злость на себя и на омерзение к себе, которое еще сидело и будет сидеть очень долго где-то под ребрами холодным камнем — несмотря на все это, ее от чего-то на секунду отпустило. Она сделала маленький, почти незаметный выдох.       Она вызвала такси, встала у обочины и ждала, пока не появилась черная машина с нужным номером.       В машине она смотрела в окно, и Каннам проплывал мимо — огни, мосты, ночная река, которую всегда было видно с определенного угла на проспекте. Она думала о том, что произошло в туалете. Она не давала себе разрешения не думать об этом — это было бы неправдой и трусостью, а у нее было правило не врать себе больше, чем это строго необходимо. Она думала об этом и признавала: да, она снова сделала то, что решила не делать. Да, тело сделало то, что разум запретил. Да, это не было хорошим поступком ни по отношению к себе, ни по отношению к Цзыюй, которая стояла сейчас у информационной стойки в Досане и ждала ее без вопросов.       Она думала об этом и не разрешала себе смягчать это никакими «но».       Потому что «но» — это было бы слишком легко. «Но Наен сама подошла», «но я ничего не планировала», «но это всего лишь поцелуй». Нет, она не стала этого делать. Она сидела в такси и смотрела на ночной Сеул, и держала это так, как есть — неудобной, тяжелой, своей ошибкой.       Но она также думала о том, что Наен была в зале. Что Наен поправила пучок и вышла, чтобы вернуться к Минхо. Что Наен умела делать именно это — закрывать одну дверь и открывать другую с такой скоростью, что зазор между ними не успевал стать чем-то, что нужно было объяснять. Что для Наен этот зазор, этот светлый туалет с закрытой дверью и размазанной помадой, был чем-то, что умещалось в пятнадцать секунд исправления прически.       А для Момо в нем умещалось все остальное.       Такси остановилось, она расплатилась, вышла на тротуар. Парк Донсан был рядом — деревья у входа, фонари, узкие дорожки, темнота между кустарниками. Прохладный воздух пах свежей травой и, чуть слабее, рекой в отдалении.       Цзыюй стояла у стойки. Она не смотрела в телефон — она стояла и смотрела куда-то в сторону деревьев, погруженная в свои мысли. На ней был все тот же темный свитер грубой вязки и широкие брюки, на плече висела камера. Когда она увидела Момо, то просто развернулась. — Привет, — сказала Момо, подходя. — Привет, — ответила Цзыюй. Она коротко оглядела Момо — именно тем своим профессиональным взглядом, который фиксировал детали, не формулируя их вслух. Наверное, она что-то заметила? Уставшие глаза, чуть опущенные плечи, может быть, но ничего не сказала. — Стало резко холодно. У тебя есть что-нибудь теплее с собой? — Только блейзер. — Тогда пойдем быстрее, там дальше есть ларек с горячим чаем, они работают допоздна.       Они пошли по дорожке вдоль деревьев, и Момо слышала, как под обувью шуршит гравий, и как далеко впереди, за деревьями, гудит город. Цзыюй шла рядом так, как будто у нее был весь этот вечер и никакой необходимости куда-либо торопиться. Такой она была всегда. — Как мероприятие? — спросила она через какое-то время. — Как и любомй корпоратив, — ответила Момо. — Это уже не хорошо и не плохо. — Именно так.       Цзыюй кивнула, не настаивая на продолжении. Они шли дальше по освещенной дорожке, и Момо смотрела на то, как желтый свет фонарей ложится на гравий, и думала о том, что Цзыюй сейчас не спрашивает ее ни о чем лишнем, и что это был тот тип доброты, который нужно было ценить, потому что он редко попадается даже в тех людях, которые тебя искренне ценят.       Впереди у поворота дорожки действительно стоял небольшой ларек, свет внутри был теплым, оранжевым, сильно пахло корицей и имбирем. — Жасминовый, — сказала Цзыюй, остановившись у окошка. — Или имбирный, если тебе холодно? — Имбирный, — ответила Момо.       Цзыюй заказала два. Они взяли стаканчики, и Момо обхватила свой обеими ладонями — горячий, такой горячий, что на секунду это было единственным ощущением. Они пошли дальше, и Момо пила маленькими глотками, и смотрела на деревья, и думала о том, что у нее будет завтра разговор с собой — честный, неудобный разговор о том, что произошло сегодня вечером и что с этим делать. Этот разговор нельзя было отложить.       Но сейчас в этот момент рядом с этим человеком и с горячим стаканом в руках, она позволила себе просто идти. — Скамейка с надписью, — сказала Цзыюй, остановившись. — Вот она.       На спинке деревянной скамейки у края дорожки кто-то когда-то вырезал: «Здесь сидел человек, которому было хорошо». Момо прочитала надпись и остановилась. Цзыюй стояла рядом и просто смотрела на нее. — Ты сфотографировала ее год назад, — сказала Момо наконец. — Ты рассказывала. — Да. — Почему именно ее?       Цзыюй подумала секунду. — Потому что тот, кто это написал, не оставил своего имени, — ответила она. — Он просто сказал, что ему было хорошо. Не «здесь я думал о тебе» или «здесь мы с тобой были счастливы», а потом полное имя и целый адрес, чтобы та, кому он так признался, могла найти его. Просто именно ему было хорошо в этот конкретный момент, вот это мне понравилось.       Момо смотрела на надпись. — Можно здесь посидеть? — Для этого скамейка и есть.       Они сели, город гудел вдалеке. Где-то высоко над деревьями мигал огонек самолета, и было тихо настолько, насколько бывает тихо в городском парке ночью — не абсолютно, но достаточно. Момо держала стакан обеими руками и смотрела на дорожку впереди.       Ей должно быть нехорошо. Это было правдой, и она не собиралась это отрицать. Завтра будет самобичевание, завтра будет много чего — честность, которая потребует усилий, и решения, которые потребуют смелости. Это никуда не делось.       Но прямо сейчас ей было хорошо.       Так хорошо, как бывает, когда просто сидишь рядом с человеком, который не требует от тебя ничего и при этом дает что-то очень конкретное. Момо пила имбирный чай и смотрела на ночные деревья, и думала о том, что, может быть, именно в этом и есть разница. Не между правильным и неправильным, не между тем, кто лучше и кто хуже. Просто разница между тем, с кем тебе нужно напоминать себе дышать, и тем, с кем ты просто дышишь.       Цзыюй молчала рядом. Подняла камеру, сделала один снимок куда-то в темноту между деревьями, опустила. — Что-нибудь интересное? — спросила Момо. — Тень от фонаря упала ровно между двумя деревьями, — ответила Цзыюй. — Будет видно только на пленке, наверное. Но мне понравилось.       Момо кивнула. Сделала последний глоток чая, уже чуть остывшего. — Спасибо, что дождалась, — сказала она. — Я же сказала, что буду ждать, — Цзыюй посмотрела на нее. — Это не требует благодарности, если мы договорились заранее.       Момо посмотрела на нее в ответ. На это лицо — спокойное, внимательное, на ямочку на щеке, которая появлялась, когда Цзыюй едва улыбалась. — Хорошо, — сказала Момо тихо.       И они сидели так в теплом свете фонаря у скамейки с надписью о том, что кому-то когда-то здесь было хорошо, пока город не начал постепенно затихать вокруг них, укладываясь в свой поздний, рабочий ритм, в котором ни Минхо, ни платье цвета слоновой кости, ни размазанная помада не имели больше никакого значения.