с ветчиной, без грибов

      Август. Август прошлого года, влажный сеульский август, в квартире было душно так, что Момо везде открыла окна, и в гостиную тянуло горячим городским воздухом с запахом чьего-то жареного мяса с веранды этажом ниже. Жалюзи были подняты, и свет уличного фонаря падал в комнату полосами, ложился на пол, на разбросанные геймпады, на край дивана. На журнальном столике стоял стакан с виски, лед в нем уже растаял до тонких округлых пластинок, плавающих сверху.       Это была седьмая или восьмая пятница, Наен про себя считала. Каждый раз ей было хорошо, и каждый раз она об этом думала одной короткой формулировкой: эстетика, разрядка, удобно. В этот раз она пришла с тяжелым плотным желанием в животе, которое копилось у нее всю неделю, и она к этому моменту уже привыкла, что разряжать его она будет здесь. В этой тесной квартире в Мапо, потому что варианты, в общем, имелись, она знала пару, но другие варианты были менее удобными, а Момо была самой удобной из всех.       И в этот раз ей хотелось попробовать кое-что.       Идею она вынесла из видео, которое неделю или две назад смотрела в собственной ванной. Это была давно отработанная схема: душ в час ночи, дверь на замок, телефон в режиме инкогнито, звук на нуле, лицо облитое холодным голубым светом экрана. Порно Наен начала смотреть лет с семнадцати, потому что вечно контролирующие родители и боязнь собственных мыслей заставляли ее не думать об этом так, как думали другие подростки. Но тем не менее за одиннадцать лет на этом фронте у нее выработался определенный вкус и определенные привычки. Поначалу, лет до двадцати, она смотрела гетеро — потому что так положено, потому что про себя и так все было понятно, потому что любое другое в ту же папку в голове было класть страшно. Где-то после двадцати она впервые открыла раздел «sapphic». Сидела тогда в ванной и нажимала на ссылку с замеревшим дыханием, как будто за это могут арестовать. С тех пор это стало ее основной категорией.       В последние месяцы, с тех пор как у них с Момо начались эти пятницы, у Наен во время мастурбации произошло одно неприятное изменение. Раньше она неплохо ловила что-то свое, отдельное от реальности. Теперь же, как только она закрывала глаза, она видела Момо. Тело начинало вспоминать Момо — конкретно, в подробностях. Эта мокрая теплая кожа за ухом. Этот вес ее бедер на животе Наен. Этот ее звук, тихий и низкий, который Момо выпускала, когда Наен делала что-то правильно. Тело само вытаскивало Момо из памяти, потому что ему так было лучше. И это Наен раздражало, потому что выдавало ее же ей самой.       Она нашла обходной путь. Открывала именно те видео, в которых актрисы на Момо были непохожи максимально. Блондинки с татуировками, бразильянки, кого-нибудь в дурацких костюмах медсестер. И темп держала такой, чтобы кончить раньше, чем тело успеет дотянуться до памяти.       В одну из таких ночей одна из этих чужих женщин уселась на другую женщину в позе, которую Наен прекрасно знала, но которую с Момо они пока ни разу не пробовали. Одна женщина лежала на спине, согнув одну ногу в колене. Вторая зашла с другой стороны, тоже села, переплела с ней ноги и опиралась сзади на руки, чуть откинувшись назад. И они начали тереться. Наен смотрела и вспоминала, что когда-то у нее это уже было — давно, еще с той девушкой из кофейни. Тогда ей это нравилось, очень нравилось, а потом, как и все остальное, ушло вместе с тем человеком, и она про это просто забыла, не вспоминая годами. А сейчас увидела на экране и вспомнила сразу, всем телом.       И захотела снова. С Момо.       И вот тут она поймала себя на привычном торможении. Потому что с Момо они до сих пор обходились пальцами, языком, иногда вибратором или другими игрушками, которые держала у себя Момо. Все это были способы, в которых Наен могла оставаться чуть в стороне, чуть над, чуть отдельно. А ножницы — это без посредника между ними. Это было ближе, чем Наен обычно себе позволяла. Она две недели крутила эту позу в голове, то решаясь, то откладывая. И в конце концов все-таки решилась.       Они стояли посреди гостиной, и Наен только что допила свой виски, пустой стакан стоял на краю столика, стянула с себя топ, осталась в брюках и черном лифчике. Момо стояла напротив, в своей растянутой домашней футболке и шортах, и смотрела на нее с тем своим взглядом, в котором всегда было слишком много, и который Наен про себя предпочитала называть «голодом», потому что слово «голод» было плоским и удобным. — Сними это, — Наен кивнула на футболку Момо.       Момо стянула футболку через голову, бросила куда-то в сторону. Под футболкой у нее был простой спортивный лифчик.       Наен расстегнула собственный лифчик, бросила его на кресло. Расстегнула пуговицу на брюках, стянула их вместе с трусиками одним движением, отбросила в сторону. Встала перед Момо полностью голая. Она знала, что Момо сейчас смотрит. Это знание было одной из тех валют, которыми Наен расплачивалась с собой за все остальное, что она в эту дверь приносила. — Раздевайся, — приказала Наен. — Полностью.       Момо сняла лифчик, потом шорты вместе с бельем, осталась перед ней голой. Она знала, как это выглядит — годы зала и свет фонаря через жалюзи рисует на ее коже именно те полосы, которые ей идут. И в этом было что-то, от чего у Наен в горле сжималось каждый раз, и каждый раз она делала вид, что сжалось от другого. — Ложись, — Наен шагнула к дивану первой.       Момо опустилась на диван спиной, легла. Наен забралась сверху, села верхом ей на бедра. Они уже делали это много раз, и Наен в этой позиции было удобнее всего, потому что сверху она оставалась контролирующей, и сверху она могла встать в любой момент. Это было одно из главных правил, которое Наен держала за собой.       Она наклонилась, поцеловала Момо в губы — глубоко, с языком, требовательно. Момо отозвалась под ней мгновенно, ее ладони легли Наен на бедра, теплые и спокойные. Поцелуй длился долго. Потом Наен оторвалась, провела губами по подбородку Момо, по горлу, остановилась у ключицы. Прикусила. Не сильно, но достаточно, чтобы Момо тихо ахнула под ней. — Сука, — выдохнула Момо в макушку Наен. — Точно след останется. — На то и расчет. — Зачем? — Не знаю. Захотелось, — Наен лукавила, потому что она прекрасно знала, что след останется, и что в понедельник в офисе Момо будет одергивать воротник на этом месте, и эта мысль ей очень нравилась. — У тебя будут вопросы или ты дашь мне работать? — Работать, — повторила Момо. — Боже, Наен, хотя бы сделай вид, что тебе это нравится. — Мне это нравится, — Наен ответила. — Мне не нравится, когда ты мешаешь делать то, что мне нравится.       Она снова выпрямилась, посмотрела на Момо сверху. Сглотнула. Момо смотрела снизу с тем терпеливым, чуть-чуть усталым выражением, с которым у нее обычно лежала на лице ответная реплика. Реплику Момо проглатывала на полпути, потому что давно поняла, что от ее реплик Наен обычно становилось хуже, а не лучше. — Я хочу попробовать одну штуку, — сказала Наен. — Хорошо, — Момо положила ладонь Наен на колено. — Давай.       Этот тон. Этот спокойный, привычный тон, как будто Наен предлагает поменять сторону подушки. Момо к таким переходам у Наен относилась с тем спокойствием, которое Наен раздражало и одновременно успокаивало. У Момо было то, чего у Наен с женщиной почти не было — опыт. Реальный, объемный опыт отношений, активного секса до Наен, и Наен это в Момо чувствовала каждый раз по тому, как уверенно та принимала любые повороты сценария. Когда Наен хотела сверху — Момо ложилась снизу. Когда Наен хотела сзади — Момо опиралась на локти. Все принималось спокойно, как принимают каприз подвыпившего гостя — внимательно, чуть с иронией, но всегда исполняя. И каждый раз эта обыденность Наен злила, и каждый раз эта же обыденность ее освобождала, потому что не приходилось ни объясняться, ни оправдываться, ни называть это как-то конкретнее.       Наен поднялась с ее бедер. Сместилась вбок, перекинула ногу, устраиваясь почти поперек, лицом к ногам Момо. В голове мелькнула запоздалая мысль — как глупо это, наверное, выглядит со стороны. Она коснулась ладонью горячего бедра Момо, чуть выше колена, и без слов нажала, прося раздвинуть ноги. Момо подалась, сгибая левую в колене, и легла обратно, приподнявшись лишь на локтях, чтобы посмотреть. В ее взгляде не было вопроса — только темное, тягучее понимание.       Наен качнулась ближе. Переплела их ноги — ее бедро скользнуло между ног Момо, вжимаясь в липкую влажность, левая нога Наен поднырнула под Момо, прижимаясь к ягодице. Пришлось повозиться: дважды она меняла наклон, тыкаясь не туда, чувствуя только неловкое трение костью о кость. Наен закусила губу, подалась тазом вперед, сильнее разворачивая корпус набок. Прижалась теснее, почти распласталась по чужому бедру.       И вдруг все исчезло — неловкость, мысли. Мир схлопнулся до влажной, пульсирующей точки. Их клиторы встретились сквозь скользкую смазку. Совпали, как две детали одного пазла.       У Наен вырвался звук, который она сама от себя не ожидала — низкий, удивленный, выдохнутый сквозь зубы. Трение было плотным и одновременно широким, проходящим по всей складке сразу. Это было совсем другое ощущение, древнее какое-то, как будто два тела нашли способ удовлетворить друг друга без посредников, без рук, без рта. — Господи, — выдохнула Наен. — Твою мать. — Что? — Заткнись, просто…черт, просто прижмись сильнее.       Момо снизу тихо засмеялась и начала двигаться навстречу. Уперлась пяткой согнутой ноги в спинку дивана, чтобы было откуда отталкиваться, и движение получилось плотным, сильным. Наен подхватила ее ритм с двух или трех движений. Они нашли общий темп, в котором каждое движение одной отдавалось во второй.       Это было лучше, чем то, что было на экране. Это было лучше, чем то, что у нее было с той девушкой. Намного лучше. У Наен в голове стало пусто за полминуты — она обычно отключалась медленнее, обычно ей мешали слова, мысли, постоянная необходимость держать дистанцию, объяснять себе, почему она здесь и как это называется. Сегодня слова отвалились сразу.       Темп нарастал. Диван под ними поскрипывал — старые пружины протестовали против непривычной нагрузки. Где-то на кухне холодильник тихо гудел. С улицы доносились приглушенные звуки города — мотоцикл, чей-то далекий голос, сирена в нескольких кварталах.       Она держалась одной рукой за спинку дивана, второй — за щиколотку Момо. Темп их совместного движения сорвался в тот ритм, в котором обе понимали, что близки. Наен громко простонала, раньше, чем подумала, и почувствовала, как Момо тоже выдыхает все рваннее и рваннее, и их движения стали уже почти хаотичными.       И тогда у Наен запрокинулась голова назад, потому что у нее перехватило горло, и шея сама собой выгнулась, и взгляд ее ушел вверх, в потолок.       Потолок был белым. В одном углу — тонкая трещина по диагонали, которую она до этого никогда не замечала. И прямо над диваном свешивалась простая люстра-плафон, белая, дешевая, такая же, как у всех в этих старых домах Мапо. И на нижнем краю абажура был маленький скол, совсем небольшой, в полсантиметра. Отколотый кусочек, оставивший после себя неровный, чуть зазубренный край.       Этот скол она увидела за секунду до того, как ее настиг оргазм. Она кончила, глядя на этот скол.       Сейчас потолок был тот же, та же люстра, тот же скол на нижнем крае абажура — крошечный, неровный. Только теперь Наен сидела на полу.       Спиной она опиралась о край дивана, ноги были вытянуты под низким столиком, и голова была запрокинута так, что затылок касался сиденья. Перед ней стояли две белые кружки с остывающим зеленым чаем, и пар над ними уже почти не поднимался. Слева на полу, тоже у дивана, сидела Момо — обхватив колени, в той своей старой растянутой футболке, которую Наен помнила еще с прошлого лета. Между ними было сантиметров двадцать пространства, и одна минута молчания, которая длилась уже довольно долго.       Наен моргнула.       Она вспомнила и сразу же постаралась не вспоминать дальше — потому что было опасно. Сидеть в квартире, в которой ты в течение года кончала десятки, возможно даже сотни раз, и сидеть в ней по-другому, и при этом понимать, что потолок над тобой остался прежним, и скол на люстре был все тем же, и даже трещина в углу — та же самая трещина, по которой она когда-то скользнула взглядом в одну из тех пятниц…это было опасно, потому что прошлое в этой квартире лежало слоями, как пыль на верхних полках, и сейчас один из слоев сорвался и осел ей на лицо. — Ты долго молчишь, — сказала Момо тихо. — Извини, — Наен опустила голову, моргнула еще раз. — Задумалась. — О чем? — Так, ничего особенного.       Момо посмотрела на нее сбоку, изучающе. Это было одной из тех ее старых привычек, которые Наен помнила слишком хорошо — Момо никогда не давила, она просто оставляла вопрос висеть, и через какое-то время вопрос либо отвечал сам на себя через тишину, либо человек отвечал на него сам, без того, чтобы его кто-то к этому вынуждал. Наен ни за что не расскажет ей, что думала о том, как они в первый раз попробовали новую позу.       Они посидели еще. Наен взяла в руки кружку, чай уже совсем остыл, и она сделала глоток просто потому, что нужно было что-то сделать руками, и поморщилась — холодный чай был горьковатым и плохо шел в горло. Поставила кружку обратно. На улице где-то проехала машина, по потолку быстро пробежала полоса от фар и исчезла. В квартире пахло кофейным порошком из открытой банки на кухне, и чуть-чуть стиральным порошком от футболки Момо, и тем домашним запахом, который Наен помнила и который ни на чем не основывался, кроме того, что это была эта квартира, и в ней Момо жила уже шесть лет. — Я хожу к одному человеку, — сказала Наен в свою кружку. — Уже несколько недель, к специалисту.       Момо медленно повернула голову, просто чтобы было удобнее слушать. — К психологу? — уточнила она. — Что-то вроде того. Психотерапевт, ее зовут Доктор Кан. — Понятно.       У Наен был выбор: дать формулировку поверхностную, чтобы Момо приняла и пошла дальше, или сказать ту версию, которая была ближе к правде. Она пошла со второй, потому что в этот вечер вся остальная конструкция держалась на честности, и обманывать тут — было бы тем самым возвращением к старому языку, от которого она пыталась уйти. — Я пошла туда из-за алкоголя, — сказала Наен. — Из-за алкоголя, — повторила Момо. — Я в последний год очень много пью. Я думаю, ты это заметила. — Да. — Я ехала с ужина с клиентом, я выпила там два бокала вина. Это было немного, я выпивала больше много раз до этого. Но я не спала перед этим и моргнула, и моя машина ушла в соседнюю полосу. Я успела вырулить, никто не пострадал. Но если бы не успела, я даже не знаю, что было бы. Там на мосту шел поток, и прямо на меня шла другая машина.       Момо смотрела на нее, и Наен была за это благодарна — без охов, без «бедная», просто обычный взгляд. — Это хорошо, что ты пошла, — сказала Момо. — Это правда хорошо. — Я не знаю еще, хорошо это или не очень, было всего несколько сеансов. Но в последний месяц я стала меньше пить. Не вдвое или там в десять раз, а просто меньше. — Если ты замечаешь, что меньше, значит это прогресс. — Он все еще незначительный. Я не хочу делать из этого подвиг, я просто говорю как есть.       Они помолчали. Наен покрутила полупустую кружку в ладонях. — Я пошла туда из-за алкоголя, это правда, — продолжила Наен медленнее. — Но я не идиотка, и доктор Кан тоже не идиотка. И мы обе примерно понимаем, что алкоголь сам по себе — это не то, из-за чего человек начинает пить. Алкоголь — это то, чем человек запивает то, из-за чего он начинает. Я пока про это с ней не говорила, я не готова, и она тоже это понимает. Но мы обе знаем, что говорить есть о чем.       Момо сглотнула. Опустила взгляд в свою кружку. — Хорошо, — сказала она тихо. — Это…это немного, но это пока все, что я могу сказать, — добавила Наен. — Я пришла туда с одной проблемой, с другой…с другим делом я туда еще не пришла. Но я хожу, и я знаю, что рано или поздно это будет произнесена вслух. — Я понимаю, онни, — сказала Момо.       Они помолчали еще немного. Наен откинула голову на сиденье дивана за спиной, прикрыла глаза. Выдохнула медленно. — Так, — сказала она в потолок. — Теперь твоя очередь. — Моя очередь чего? — Изливать душу. Пока что этот диван слышал только мое нытье.       Момо тихо рассмеялась — впервые за весь вечер коротко, в нос, как смеялась только она. — Им Наен, ты сейчас серьезно требуешь от меня ответную исповедь? — Это называется обмен, — Наен открыла один глаз, скосила его на Момо. — В нормальных разговорах люди обмениваются. Один говорит, потом второй. У нас сегодня формат непривычный, я понимаю, но я в нем теоретически разбираюсь. — Теоретически. — Теоретически.       Момо покачала головой, все еще улыбаясь себе под нос. Потом подтянула колени к груди, обхватила их руками. Подумала, с чего начать. Потом усмехнулась себе под нос — коротко, на одну секунду. — Когда я была подростком, — сказала она. — У меня была учительница танцев. В Осаке, в студии, куда я ходила два раза в неделю. Ее звали Юко Такахаси, мы называли ее Юко-сэнсэй. Ей было лет двадцать пять, мне тогда — двенадцать, наверное. И она была такая…ну, ничего особенного, если посмотреть со стороны. Худая, в спортивной форме, у нее был такой короткий хвост и всегда мокрый от пота лоб после тренировки. Ничего особенного. И вот ровно с такой Юко я начала ждать середины недели только из-за того, что у нас в среду будет занятие, и она опять подойдет ко мне поправить руку, или положит ладонь между лопаток, чтобы я выровняла спину, и я весь следующий день буду ходить и думать про эту ее ладонь у себя между лопаток. — Господи, — выдохнула Наен. — Это… — Это знакомо, — Момо коротко улыбнулась. — Да, я знаю. И сначала я думала, что это потому что я хочу быть, как Юко. Я ей восхищалась, она была классная. Думала, что это про восхищение. А потом, ближе к шестнадцати, до меня дошло, что это что-то другое. Что я не хочу быть, как она, я хочу быть с кем-то вроде нее.       Наен молчала. Момо посмотрела куда-то в стену. — И я не испугалась, — продолжила она. — Это самое странное, и я в этом, кажется, отличаюсь от тебя сильнее всего. Я просто подумала: «А, окей, значит, я такая. Ладно». И пошла дальше. Сходила в библиотеку, нашла какие-то книжки, прочитала про это. Узнала, что это слово вообще существует, что у этого есть название. Спокойно так это все, скучно почти. — Скучно, — повторила Наен. Она почти улыбнулась. — Ага. Потом я сказала Хане. Это моя сестра, она старше меня на два года. Я к этому разговору готовилась четыре месяца, я серьезно, у меня даже были записи на бумажке, которые я репетировала. А потом мы как-то сидели у нее в комнате, ели какое-то печенье из коробки, смотрели какой-то фильм, и я в один момент посмотрела на нее и говорю: «Хана, мне, кажется, нравятся девушки». И она…она дожевала свое печенье. Серьезно, она дожевала, потом проглотила. Потом посмотрела на меня и сказала: «Окей. Передай мне еще одно». И мы вернулись к фильму. — Серьезно? — Серьезно, — Момо тихо рассмеялась. — Я после этого еще полчаса сидела рядом и пыталась переварить, что мы вернулись к фильму. Я столько готовилась, столько боялась, я там реально худшие варианты прокручивала в голове, что она на меня накричит, что нажалуется родителям, что начнет тыкать в меня пальцем. А она просто попросила печенье.       Наен медленно качнула головой, не зная, что сказать. — А родители? — Родителям я рассказала позже. Мне был, наверное, двадцать один. К тому моменту я уже встречалась с девушкой в Токио, мы вместе учились на втором курсе. И я приехала домой на Новый год, мы все сидели за ужином, и я между делом сказала. Я даже не помню сейчас, как именно сказала, но это не было каким-то большим делом с моей стороны. Что-то типа «у меня есть девушка, ее зовут так-то, она с факультета журналистики». И отец…у него была такая секунда. Он держал палочки над тарелкой, секунду их не двигал. Потом положил палочки, отпил какой-то алкоголь, сказал: «Понятно». Мама на кухне в этот момент мыла посуду, она остановилась, потом продолжила. Никто не закричал, никто не встал из-за стола. Через минут пятнадцать мама пришла и спросила, как давно мы знакомы. Я ответила. Она кивнула и налила всем чая. — Они…они приняли, — медленно произнесла Наен. — Они приняли. И в дальнейшем, конечно, у нас были еще разговоры. Не сразу, а через какое-то время. Мама несколько раз спрашивала про детей, как я представляю себе будущее. Они оба беспокоились, но не потому что я делаю что-то плохое, а потому что им казалось, что мне будет тяжелее, чем «нормальным» девочкам. Они и сейчас иногда беспокоятся. Но в целом — пока я справляюсь с жизнью, у них все хорошо. Они звонят раз в неделю, мама присылает фотки собак, отец передает приветы через маму. Когда я приезжаю в Осаку — мама готовит мне мою еду. И это просто…моя жизнь. Я в ней нормальный человек.       Стало очень тихо. Где-то в трубе за стенкой загудела вода — у соседей включили кран. Лампа у двери продолжала гудеть на одной ноте.       Наен сидела и чувствовала, как у нее в груди тяжелеет. Это была тяжесть, которую она знала, и она ее узнала на этот раз быстро — это была зависть. Просто, открыто, без всяких приукрашиваний. Она завидовала Момо, и она поняла, что если не скажет это сейчас вслух, у нее в горле останется тот ком, который потом будет мешать всем остальным словам. — Я тебе завидую, — сказала Наен, голос вышел хриплым. — Прости меня, ладно? Я тебе сейчас охренеть как завидую. Я слушаю тебя и у меня от этого зубы сводит, потому что у меня все…все совсем не так. Совсем.       Момо повернулась к ней и внимательно посмотрела. — Я не сравниваю наши истории, — поспешила добавить Наен. — Я не говорю, что тебе было легко. Я знаю, что у тебя тоже были свои трудности и переживания. Просто…просто когда ты говоришь про печенье и про чай, у меня в голове на эту картинку накладывается отец на нашей кухне в Тэгу, и кровь на подбородке, и лед в полотенце, и…и я понимаю, что мы с тобой как будто в двух разных мирах выросли. И я тебе завидую, просто очень сильно завидую. — Я знаю, что ты не сравниваешь, — тихо сказала Момо. — Это нормально, что ты завидуешь. На твоем месте я бы тоже завидовала.       Наен моргнула быстро, потому что у нее что-то поднялось в глазах, и она этого не хотела, не сейчас, рано еще. Она сжала ладони в кулаки на коленях и попыталась говорить ровнее. — У меня в моей жизни ни одного человека нет, — сказала она. — Ни одного, Момо, кому я сказала бы эти слова, кроме тебя. Ты единственный человек, которому я сказала это вслух. И даже это было один раз, в этой же квартире, на этом же диване, несколько месяцев назад. И больше я не повторяла это. Я не сказала об этом доктору, хотя это важная вещь. Маме я никогда не скажу, и я это знаю точно. У меня даже подруг таких нет, которым можно сказать такое. Мне тридцать лет, Момо. Мне физически больно от этого молчания, потому что я остаюсь с этими мыслями одна, и они побеждают. Они каждый раз побеждают. — Я знаю, — сказала Момо. — Не знаешь, — Наен мотнула головой. — Прости меня. Я знаю, что ты пытаешься. Но ты по-настоящему этого не знаешь, потому что ты в шестнадцать лет сходила в библиотеку, нашла книжки, узнала, что есть какое-то слово. А мне было четырнадцать, и в то время в Тэгу такого слова просто не знали или не произносили вслух. А потом в двадцать пять отец набил мне лицо на кухне из-за гребанной переписки с девушкой, где я говорю, что хочу сесть ей на лицо, потому что в прошлый раз мне понравилось. И я…черт, Момо, я просто хочу один раз пожить так, как ты в свои шестнадцать. Один день. Чтобы у меня не было этого вечного «а что если кто-то узнает».       Она остановилась, тяжело дыша. Момо сидела, обхватив колени, и смотрела на нее, и в ее глазах не было жалости — это Наен зарегистрировала сразу, потому что жалость она опознавала за километр, и от жалости она закрывалась, как захлопывающаяся дверь. Сейчас жалости не было. Было что-то другое — спокойное, прямое, серьезное. — Я тебе верю, — сказала Момо. — Я понимаю, что это очень больно. — Спасибо. — И я не буду делать вид, что у меня было то же самое. У меня было иначе. Но я хочу, чтобы ты услышала одну вещь. — Какую?       Момо распрямила ноги, повернулась к Наен корпусом. Между ними все еще оставалось небольшое расстояние, и она его не закрыла. — Ты уже сказала, что любишь меня, — произнесла Момо. — Несколько месяцев назад. Здесь же, на этом диване.       Наен закрыла глаза, потом открыла обратно. — Я помню. — Это уже сделано, — Момо говорила тихо. — Слова уже сказаны. У тебя в голове они могли еще не уложиться, и ты могла к ним еще не быть готова, и ты могла потом несколько месяцев пытаться их забрать обратно, но они уже сказаны. И так это и работает, Наен. Сначала говоришь, потом разбираешься, а не наоборот. Никто еще не разобрался сначала в таком дерьме и сказал потом, этот путь не работает ни у кого. Если ты ждешь, что у тебя в голове все встанет аккуратно по полочкам, и ты тогда придешь ко мне с готовым решением — этого не случится.       Наен сильно сжала кулак на колене. — Я знаю, — сказала она. — Но я не могу сейчас…я не могу пообещать тебе ничего конкретного. Я не разобралась, Момо, мне нужно время       Момо коротко, остро усмехнулась. В этом усмехании было больше злости, чем веселья. — Время, — повторила она. — Тебе нужно время. — Да, мне нужно время. И не смотри на меня так, потому что эти вещи не происходят за неделю. Я знаю себя. Если я пообещаю тебе сейчас что-то конкретное, я нарушу это через две недели. И нам обеим будет от этого только хуже. — Я не прошу обещать, — Момо смотрела спокойно. — Я никогда у тебя ничего не просила, Наен. Я просто говорю, что мне за этот год тоже было непросто, и я с этим разбиралась как могла. И разобралась, не до конца, но разобралась. Мы с тобой по разному начали, я это понимаю, мне было сильно проще. Но мне не нравится, когда «тебе было проще» превращается в «ты не имеешь права уставать ждать». — Я этого не говорила. — Ты это подразумевала.       Наен закрыла глаза на секунду. — Ладно, может быть, подразумевала. Прости. — Тогда не злись на меня за то, что я не могу ждать бесконечно. Из нас двоих я могу злиться, не ты. — Ты на меня злишься? — Я злюсь, — сказала Момо, и голос у нее стал ровным и тяжелым. — Я ненавижу тебя прямо сейчас, в эту минуту. За то, что ты пришла, за то, что я впустила тебя, за то, что мы ехали с тобой в метро, и я делала вид, что это нормально. За то, что ты вот так со мной сейчас разговариваешь, как будто у нас впереди что-то общее, и при этом не можешь сказать ничего конкретного. Я тебя ненавижу, и я ненавижу себя за то, что я тебя ненавижу, потому что я обещала себе, что больше не буду этого делать. И вот я снова это делаю. И мне это очень не нравится.       Наен опустила голову. У нее задрожали ресницы. — Я тоже себя ненавижу, — сказала она в свои колени. — Если тебе от этого легче — я себя тоже ненавижу.       Они сидели молча. Чай в кружках совсем остыл.       И в этой тишине, в которой только что прозвучали два «ненавижу», что-то в воздухе между ними сдвинулось. Не разрядилось, нет, но сдвинулось. Как будто у обеих одновременно ослабло то, что они до этого держали. Наен почувствовала, как у нее опускаются плечи — медленно, не от усилия, а от того, что усилие закончилось.       Момо подвинулась к ней на пять сантиметров. Положила свою ладонь на колено Наен — поверх ткани брюк, легко, без давления. — И при этом… Я скучала по тебе, — сказала она шепотом. — Я ненавижу тебя, и это самое страшное, потому что как человек может испытывать два противоположных чувства одновременно? Но господи, как же я по тебе скучала, онни. Каждый. Божий. День. Даже когда была с Цзыюй. Даже когда говорила себе, что разобралась во всем. Я скучала, и я себя за это ненавидела, и от этого скучала еще сильнее.       У Наен по щеке скатилась одна слеза. Быстро, она ее даже не успела почувствовать. — Я тоже, — сказала она.       Момо подняла руку, провела большим пальцем под глазом Наен, стирая влагу. Потом повернула ее лицо к себе за подбородок и наклонилась к ней. Они встретились лбами, на секунду подышали друг другу в губы, потом Момо чуть подвинулась, и они поцеловались. Этот поцелуй был осторожным. Он был мокрым от слез, в нем не было ни злости, ни требования, ни той сухой жадности, которая обычно их захлестывала. Был только мягкий, медленный язык, и тихое дыхание, и пальцы Момо у Наен на щеке. — Пойдем, — сказала Момо в ее губы. — Пойдем в кровать. — Пойдем.       Они поднялись с пола. Момо схватила Наен за руку и не отпустила, потащила за собой в спальню. Лампу у двери они так и не выключили, и не убрали кружки со столика, и одеяло в углу дивана — все осталось как было.       В спальне было прохладнее. Момо включила маленькую настольную лампу — теплый желтый круг на тумбочке, и потянулась к Наен снова. Они стояли у кровати и целовались, и теперь поцелуи были другими — глубже, длиннее, с языком, который проходил между губами медленно и без спешки. Руки Наен оказались у Момо под футболкой, на голой пояснице, и Момо застонала тихо в ее губы, и от этого звука у Наен внутри что-то сжалось. — Подожди, — сказала Наен, отстраняясь на сантиметр. — Что? — Я хочу…давай сегодня я. Можно?       Момо посмотрела на нее, не сразу ответив. Потом мягко улыбнулась — медленно, одним уголком губ. — Конечно можно, — сказала она. — С каких пор ты начала это спрашивать? — Не знаю. Просто хотела спросить.       Наен мягко толкнула ее в плечо, и Момо опустилась на кровать спиной, потом легла. Наен забралась на нее верхом, села на бедра, наклонилась и снова поцеловала, теперь дольше. Она держала ладонью щеку Момо, и большой палец давил на подбородок, чтобы приоткрыть рот сильнее, и она целовала ее так, как будто впервые в жизни решила, что у нее есть на это время.       Потом она опустилась к шее. Целовала по линии челюсти, потом ниже, под ухом, ту самую точку, которую Момо когда-то ей показала однажды между делом в темноте этой же спальни, и сейчас Наен вспомнила, что это место там есть, и нажала туда губами, и Момо коротко резко выдохнула и приподняла бедра под ней. — Я сниму это? — спросила Наен, потянув за край футболки. — Да.       Футболка ушла через голову. Под ней оказался простой темный лифчик, в котором никогда не было ничего вычурного — Момо вообще не любила вычурное, в отличие от Наен с ее кружевными комплектами по две сотни тысяч вон. И это простое, темное, обычное белье у Наен в груди сейчас отозвалось чем-то очень личным.       Она расстегнула лифчик у Момо за спиной, та чуть приподнялась, помогая, и стянула с плеч. Бросила на пол. Грудь у Момо была такой же, какой Наен ее помнила. Полная, мягкая, с темными сосками, которые мгновенно подобрались от холодного воздуха комнаты. — Господи, — выдохнула Наен. — Господи, какая же ты красивая.       Она наклонилась и поцеловала Момо сначала в ложбинку. Потом сбоку — в ребро, под левой грудью. Потом, наконец, провела языком вокруг соска, еле касаясь, по спирали, постепенно сужая круги, и Момо тихо застонала и запустила руку Наен в волосы. Когда Наен наконец втянула сосок в рот, Момо ахнула громче, и под Наен у нее дернулись бедра.       Наен оторвалась на секунду, подняла глаза. — Черт, — сказала она. — Я забыла, как мне нравится твоя грудь. Я серьезно. Это просто, черт возьми, ненормально, как мне нравится твоя грудь. Это просто…она охренительная.       Момо коротко рассмеялась. — Только грудь? — спросила она. — Не только. Но грудь — это отдельный пункт. — Иди сюда, — Момо потянула ее за плечо.       Наен легла на нее, на минуту просто прижавшись грудью к ее груди, и Момо охнула, потому что Наен все еще была в одежде, и ткань терлась о соски. Наен почувствовала, как у нее самой что-то сжалось низко в животе. Потом она снова спустилась — снова к груди, и провела по второму соску языком, медленно, потом сжала его губами, потом легко прикусила. Момо постанывала уже громче и тихо приговаривала что-то — не слова, какие-то выдохи. Сосок второй груди Наен в это время сжимала пальцами, иногда массируя, иногда просто прокатывая под подушечкой большого пальца.       Через какое-то время — она не знала, сколько прошло, может, пять минут, может, десять, Наен подняла голову. У Момо были закрыты глаза, рот приоткрыт, шея пошла красными пятнами от возбуждения. И в этом моменте, в этом ее открытом, расслабленном, ничем не прикрытом виде, у Наен вдруг вырвалось: — А Цзыюй так же делала?       Это вылетело раньше, чем она успела прикусить язык. Наен сама от себя такого не ожидала. — Прости, не отвечай. Это было лишнее.       Момо открыла глаза, посмотрела на нее, потом сказала: — У нас не было секса.       Наен замерла. Полностью. Она в этот момент сидела между разведенных ног Момо, опираясь на ладони, и услышав это, она медленно выпрямилась. — В смысле? — сказала она. — В каком смысле «не было секса»? — В том смысле, что у нас не было секса, — Момо смотрела на нее снизу. — Мы целовались, обнимались, но мы не спали вместе. Ни в каком смысле. — Вы…вы же встречались сколько? Три месяца, четыре? — Около четырех, да. — И вы ни разу спали вместе? — Ни разу.       Наен моргнула, потом еще раз. Она почему-то не могла это переварить, у нее в голове это просто не укладывалось. Все эти четыре месяца она запрещала себе представлять Момо с Цзыюй в постели. Каждый раз, когда она лежала в своей кровати рядом с Минхо, не могла уснуть и у нее перед закрытыми глазами всплывала картинка: Момо в чужой кровати, Цзыюй сверху или снизу, и это жгло. Жгло так сильно, что ей было жарко, и она тут же вставала и шла в холодный душ, чтобы убрать это из своих мыслей. И сейчас выяснялось, что картинки не было. — Почему? — спросила она. Голос вышел тихим. — Не складывалось, — Момо тоже села на кровати, оперевшись на локти. — Не было такого момента, в котором это стало бы естественным. Я ее очень ценила, мне с ней было хорошо. Но я к ней не приходила вся, понимаешь? Какая-то часть меня все время оставалась в другом месте. И она это видела, и не настаивала. И, в общем, это и стало одной из причин, почему мы в итоге расстались.       Наен сидела молча. Она думала. У нее в голове перестраивалась картинка, и это перестраивание было медленным и неудобным. Момо подняла руку, положила ладонь Наен на щеку. Подушечка большого пальца прошлась по нижней губе. — Иди сюда, — сказала Момо.       И Наен наклонилась, и они снова поцеловались, и в этот раз поцелуй был каким-то извиняющимся, и они обе не были уверены, с чьей стороны было это извинение. Потом Наен опустилась обратно к ней, прижавшись, и Момо обняла ее одной рукой. — Продолжай, — сказала Момо ей в ухо.       Наен начала путь вниз. Снова те же остановки — шея, ключица, грудь. На груди задержалась еще, потому что не могла остановиться. Потом расстегнула пуговицу на джинсах Момо, медленно потянула молнию. Момо приподняла бедра, и Наен стащила с нее джинсы вместе с бельем одним движением, не разделяя, и бросила одежду куда-то в сторону от кровати. Сама все еще была одета.       Момо лежала перед ней полностью голая. Наен на секунду села обратно на пятки, посмотрела на нее всю целиком — от поднимающейся груди до острых тазовых косточек, от темных волос внизу до бледных бедер с тонкими венками с внутренней стороны.       Потом наклонилась обратно. Поцеловала Момо в живот — слева от пупка, потом справа. Прошла дорожкой поцелуев ниже, к выступу подвздошной кости, потом еще ниже. И там, ниже, она задержалась — провела губами по линии, где бедро переходит в пах, потом начала смещаться к внутренней стороне бедра, мягко разводя ноги Момо ладонями шире.       Момо приподнялась на локтях и посмотрела вниз. Наен лежала на животе, между ее ног, и медленно перемещалась все ниже. Это было довольно однозначно. — Эй, — Момо сказала это тихо, почти шепотом. — Наен, подожди. — Что? — Наен подняла голову, но не сразу. — Ты… — Момо чуть запнулась. — Ты собираешься сделать то, что я думаю? — А о чем ты думаешь? — Что ты сейчас спустишься ниже. — Угу.       Момо помолчала. Села чуть выше, опираясь на одну руку. Посмотрела на Наен внимательно. — Ты не должна, — сказала она. — Я знаю, что ты это редко делаешь. И я знаю почему, мне кажется. Мне хватит пальцев, не надо… — Замолчи, — мягко перебила Наен. — Онни… — Я сказала, замолчи. Ляг обратно.       И она опустилась.       В их прежней жизни она это делала раз пять за весь год. Не из брезгливости, а потому что эта позиция была слишком интимной для той роли, которую Наен себе тогда выбрала. Внизу, между ног женщины, с языком, прижатым к чужому самому уязвимому месту — это позиция, в которой невозможно держать дистанцию. Это позиция, из которой невозможно сделать вид, что ты случайно тут оказался. И тогда Наен ее избегала. А сейчас она устроилась между разведенных ног Момо так, как будто всю жизнь это делала. Положила ладони ей на внутренние поверхности бедер, мягко раздвинула их пошире. Помедлила секунду, разглядывая. И опустила голову.       Первое движение языка вышло осторожным, длинным — снизу вверх, по всей складке, медленно. Момо громко выдохнула и сразу запустила руку Наен в волосы — не сжимая, просто положив ладонь на затылок, как будто чтобы убедиться, что Наен действительно здесь. Наен повторила движение, потом еще раз. Потом нашла клитор наверху, прижалась к нему языком и начала кружить — медленно, потом чуть быстрее, потом снова медленнее, чувствуя, как Момо под ней реагирует, и подстраиваясь под эту реакцию. — Боже, — выдохнула Момо. — Господи, Наен. — Я знаю, — Наен на секунду подняла лицо.       И снова опустилась. Теперь уже плотнее, втягивая клитор губами, потом снова отпуская, проводя языком быстрее. Момо застонала громче, и Наен почувствовала, как ее бедра начинают двигаться навстречу. Через несколько минут она опустила руку, ввела один палец медленно, чувствуя, какая Момо мокрая, какая горячая внутри. Момо громко выдохнула и сжалась вокруг ее пальца, и Наен почувствовала это сжатие не просто пальцем, а всем телом. — Еще один, — попросила Момо хриплым голосом.       Наен ввела второй. Момо громко простонала и выругалась, выгнувшись под ней. Наен начала двигать пальцами медленно, в такт с языком, и через пару минут поймала ритм, в котором Момо начала постанывать уже непрерывно, тихо приговаривая «о» и «да», и иногда — «Наен».       А потом Момо вдруг затихла.       Не как затихают перед оргазмом, когда тело замирает на пике перед самой волной. По-другому. Наен сразу это поняла — постанывание оборвалось на полузвуке, и бедра под ее ладонями перестали двигаться навстречу. Наен подняла голову.       Момо лежала, прижав тыльную сторону ладони ко лицу. Не к губам, а выше, к глазам. Закрывала ладонью верхнюю половину лица. Грудь у нее ходила вверх-вниз неровно, и плечи мелко вздрагивали. Наен сразу убрала пальцы, подползла наверх, легла рядом, мягко взяла Момо за запястье и убрала ее ладонь с лица.       Момо плакала. Молча, без всхлипов, но плечи дрожали, и из-под закрытых век стекали слезы — по вискам, исчезая в волосах. Глаза она открыла не сразу. — Эй, — сказала она тихо. — Момо, эй. Что случилось? Я сделала что-то не так? — Нет, — Момо мотнула головой. — Нет, это не из-за тебя. — А из-за чего? — Просто… — Момо открыла глаза, моргнула. — Это слишком, Наен. Это слишком хорошо. И слишком тяжело. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь одновременно было так хорошо и так страшно. Я боюсь, что я это сейчас почувствую целиком, а потом у меня снова это заберут.       Наен обняла ее крепче, лбом прижалась к лбу. — Я не заберу, — прошептала она. — Я здесь, я никуда сейчас не ухожу. Я здесь. — Я знаю, что ты здесь. В этом и есть проблема, в этом и есть чертова проблема, Наен. — Я понимаю.       Они лежали так несколько минут. Наен гладила Момо по спине, медленно, по всей длине, от затылка до поясницы. Момо постепенно успокаивалась, дыхание становилось ровнее. Через какое-то время она подняла голову, посмотрела на Наен. Глаза у нее были красноватыми, но уже без слез. — Извини, — сказала она. — Не извиняйся за это.       Момо коротко поцеловала ее в губы. Потом тихо сказала: — Продолжай, если ты можешь. Я хочу, чтобы ты продолжила.       Наен снова прошла по ней губами вниз — теперь медленнее, без той первой нервной концентрации, спокойнее. Снова устроилась между ног. Снова языком, потом пальцами. Момо постанывала — мягче, чем раньше, отпустив себя сильнее. Ее рука лежала у Наен на затылке, иногда поглаживая, иногда просто оставаясь там. Это длилось довольно долго, и Наен ловила ее ритм и подстраивалась, и в какой-то момент Момо начала шептать «я близко, я близко», и Наен ускорилась, и потом тело Момо напряглось целиком, как натянутая струна, и спина выгнулась, и Момо коротко, громко вскрикнула и сжалась вокруг ее пальцев. Наен почувствовала эту волну на языке и под пальцами, и не убрала руку и язык, пока Момо сама не положила ладонь сверху и не сказала охрипшим голосом: — Хватит.       Наен медленно вышла, потом поднялась и легла рядом. Они лежали лицом друг к другу, очень близко, и Момо дышала рвано, прикрывая глаза, и Наен смотрела на нее и не могла насмотреться. — Ты стерва, — выдохнула Момо через какое-то время. — Ты невыносимая стерва, Им Наен.       Наен невольно рассмеялась. — Почему? — Я просто…в общем, ничего.       Они помолчали. Момо повернулась на спину, Наен прижалась к ней боком. В комнате было тепло. Лампа на тумбочке светила ровно, теплым желтым кругом. — Это опасно, — сказала Момо в потолок через минуту. — Я знаю. — Я не хочу, чтобы мы свалились в то, что было раньше. Я серьезно, онни. Я не выдержу второй раз. Если у нас сейчас просто продолжится то, что было — пятница, лед, ты приходишь, ты уходишь, мы делаем вид, что между нами ничего нет, я этого не вынесу. Я тогда уйду из компании, я серьезно. Я уже один раз посчитала, сколько месяцев я смогу искать новую работу на свои накопления. — Не уходи, — сказала Наен тихо. — Тогда не возвращай меня туда. — Я не верну, — Наен закрыла глаза на секунду. — Я знаю, что я не имею права обещать. Я не могу обещать тебе, что у меня в голове через месяц все будет нормально. Этого не будет, я честно тебе говорю. У меня терапия раз в неделю, я учусь не пить так, как я пила, я учусь произносить вслух вещи, которые я тридцать лет не произносила никому, даже себе. Это очень медленно идет. И у меня нет графика. — Я знаю. — Но я не вернусь туда, где мы были. Я туда не вернусь даже если захочу. — Я тебе верю, — сказала Момо. — Я не знаю почему, но я верю.       Они полежали. Через какое-то время Момо повернулась к ней снова, и они начали целоваться — медленно, без спешки. Наен все еще была в одежде, и Момо забралась пальцами ей под рубашку, провела ладонью по голому животу вверх, к ребрам. Наен сама помогла стянуть с себя рубашку через голову. Потом сняла брюки, белье, отбросила куда-то в сторону. Они лежали обе голые, прижавшись телами друг к другу, и Момо целовала ее теперь по-другому — более уверенно, более жадно. Ее рука прошла Наен по бедру, потом по животу, потом легла между ног, поверх волос, не двигаясь. — Я очень хочу трахнуть тебя пальцами, — прошептала Момо. — Очень прямолинейно, Хираи.       Момо начала с медленных кругов поверх. Просто кругами, ладонью, без проникновения, прислушиваясь к тому, как Наен реагирует. Наен глубоко выдохнула, прикрыла глаза. Это было хорошо. Это было очень хорошо, она чувствовала, как ее тело отзывается, как разогревается, как поднимается то знакомое тепло где-то в районе пупка. Момо подвинулась ближе, начала целовать ее в плечо, потом в шею, продолжая работать рукой между ее ног. Через минуту-две она ввела один палец — медленно, до конца, и Наен застонала тихо. — Так хорошо? — спросила Момо ей в ухо. — Да, так хорошо.       Момо двигала пальцем медленно, потом ускорилась чуть-чуть. Потом добавила второй. Наен снова застонала, чуть громче. Она пыталась расслабиться, пыталась поймать тот ритм, в который тело должно было войти, и тело входило, но что-то под этим телом, под расслаблением, под удовольствием — что-то более глубокое не отпускалось. Какой-то узел в районе диафрагмы, который никак не развязывался. Наен дышала глубже, пыталась его не замечать, но он все еще был там, он не давал ей подняться выше определенной точки.       Прошло, может быть, пять минут, может быть, семь. Наен была мокрой, ей было хорошо, ее тело реагировало правильно, но она понимала, что не кончит. Не сегодня, потому что тот узел был сильнее. Она положила свою ладонь поверх руки Момо, мягко остановив ее движение. — Подожди, — сказала Наен. — Все нормально? — Все нормально. Просто…просто я не кончу сегодня.       Момо подняла голову, посмотрела на нее. У нее в глазах было удивление и беспокойство. — Из-за меня? — Господи, нет, — Наен поспешила ее в этом разубедить. — Боже, нет, не из-за тебя. Ты все делаешь правильно, мне очень хорошо. Я просто…я не могу расслабиться достаточно сегодня. У меня вот тут все сжато, — она положила ладонь себе на грудь. — Не могу отпустить. Мне нужно быть в полностью расслабленном состоянии, и я…я просто не там сегодня. Слишком много всего за один вечер. — Хорошо, — Момо медленно вытащила пальцы, вытерла руку о свою же простыню. Положила ладонь Наен на бедро.       Они переплелись. Момо натянула на них одеяло, обняла Наен одной рукой. Наен прижалась к ней грудью, головой легла на ее ключицу. Слушала, как у Момо стучит сердце под кожей — медленно, ровно, с той характерной устойчивостью, которую Наен забыла, что помнит. — Я очень хочу, — пробормотала Момо. Голос у нее был уже сонный, не очень разборчивый. — Я очень хочу, чтобы у нас в этот раз получилось.       Наен зажмурилась. У нее снова что-то поднялось в глазах, и в темноте под одеялом это уже было не страшно — что-то выскользнуло на ресницы, и она это не вытирала и от этого не пряталась. — Я тоже, — прошептала она.       Момо протянула руку, выключила лампу на тумбочке. Стало темно — только полоска уличного света по краю штор. Дыхание у Момо изменилось через несколько минут — стало глубже, ровнее. Наен лежала рядом с ней и не двигалась. У нее в голове крутилось много всего одновременно, и это «много всего» не было хаотичным, оно было плотным и осевшим. Перед тем как уснуть, она в последний раз подумала о том, что у нее впервые за очень много месяцев нет этого внутреннего сигнала «пора уходить», который обычно начинал тикать у нее в груди примерно через пятнадцать минут после оргазма. Сегодня сигнала не было. Совсем. И с этим странным, тихим отсутствием она уснула.

***

      Наен открыла глаза в шестом часу утра. За окном еще стояла серая темнота, едва-едва разбавленная по краю штор. Момо за ее спиной дышала ровно и глубоко в шею, обняв ее одной рукой через талию.       Это был тот самый момент. Тот, в который раньше Наен вставала. Тихо высвобождалась из-под одеяла, ныряла в ванную, наносила минимальный макияж тем минимумом, который держала в косметичке. Одевалась. Уходила в основном до того, как Момо просыпалась. Это был ее ритуал, который она старалась не нарушать, хотя не всегда это удавалось.       Сегодня она лежала и не двигалась. Лежала и слушала, как Момо дышит у нее за спиной. Чувствовала ее теплое предплечье поперек своих ребер.       Прошел час, может быть, чуть больше. За окном стало светлее. Где-то наверху, на четвертом этаже, кто-то спустил воду в туалете. Хлопнула далекая дверь подъезда. В какой-то момент Момо за ее спиной пошевелилась. Дыхание изменилось — стало менее глубоким, более поверхностным. Момо просыпалась. Наен это поняла и закрыла глаза, не потому что притворялась спящей, а просто чтобы не смотреть на нее в первую секунду.       Момо несколько минут лежала молча. Потом очень осторожно убрала руку с талии Наен. Медленно, как будто боялась разбудить. Тихо выскользнула из-под одеяла и вышла из комнаты. Через мгновение Наен услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, потом потекла вода в раковине.       Наен продолжала лежать. Над ней был самый обычный белый потолок, и Наен с удивлением поняла, что лежит и просто на него смотрит, и в эту минуту ее никуда не тянет. Раньше у нее так не выходило ни в одной комнате — всегда было куда. Всегда что-то тянуло встать, выйти, сделать. Сейчас не тянуло.       Она полежала еще немного. Потом все-таки встала.       На стуле у кровати лежала старая футболка — какая-то из тех домашних, которые у Момо валялись по всей квартире. Должно быть, Момо оставила ее тут вчера. Наен натянула эту футболку через голову. Та была чуть свободной в плечах и пахла стиральным порошком и совсем чуть-чуть Момо. В трусиках и этой футболке она была одета примерно так же, как одевалась Момо в те немногочисленные субботы, когда Наен не успевала ускользать до ее пробуждения. Она прошла к маленькому зеркалу у двери. На нее смотрела женщина с заспанным лицом, помятыми после подушки волосами, и под одним глазом — расплывшаяся темная полоска от вчерашней туши, которую она не смыла.       Она вышла из спальни.       В ванной Момо уже не было, шаги ушли на кухню. Звякал чайник, тихо открывалась и закрывалась дверца шкафа, потом — холодильника. Обычный утренний шум.       Наен прошла по коридору к кухне и остановилась в дверном проеме.       Момо стояла у столешницы, прислонившись к ней поясницей, и держала в руке одну из тех двух белых кружек, которые вчера были с чаем. На ней была другая футболка — не вчерашняя, более свежая, с короткими рукавами. На ногах шорты и носки в мелкий цветочек, с прохудившимся местом у большого пальца на левой ноге. Волосы Момо собрала в тот же неряшливый пучок, который у нее обычно бывал по выходным. Она смотрела в сторону окна над раковиной и не сразу заметила, что Наен стоит в дверях.       Наен остановилась там.       Она не знала, можно ли пройти. Это было странно — они занимались сексом прошлой ночью. И теперь она стояла в дверях кухни в шесть утра, в чужой футболке, и не знала, можно ли сделать еще пять шагов до Момо. Потому что это уже была не ночь, это было утро. А утро между ними было новой территорией, и Наен на ней еще не знала своих координат.       Момо повернула голову и увидела ее, но не сразу.       И в эту первую секунду Наен успела увидеть, как у Момо в глазах что-то появилось — не удивление, не радость, не что-то яркое. Просто короткая, тихая вспышка узнавания, как у человека, который проснулся и не сразу вспомнил, что вчера что-то случилось, а потом вспомнил и теперь смотрит на доказательство этого случившегося. Доказательством была Наен, в ее футболке, утром, в дверях ее кухни.       Момо ничего не сказала. Не улыбнулась — было рано для улыбки, и в улыбке смысла не было. Просто медленно поставила свою кружку на столешницу позади себя. Освободила обе руки. Выпрямила одну в сторону Наен и поманила ее. — Иди сюда, — сказала она.       Наен пошла.       Она прошла те пять шагов, которые между ними были, и подошла вплотную. Момо не двинулась навстречу. Просто стояла, прислонившись поясницей к столешнице, с протянутой рукой, и ждала. Наен встала перед ней почти впритык — между ее коленей, потому что Момо стояла, чуть расставив ноги, и это вышло само собой. Положила свой лоб ей в плечо. Момо обняла ее обеими руками — одна легла Наен на поясницу, поверх футболки, вторая — выше, на лопатки.       Они стояли так на кухне, в шесть утра субботы, в полной тишине. Наен закрыла глаза. Чайник за плечом Момо тихо догудел последние секунды и щелкнул, выключившись.       Она просто стояла и дышала в Момо. Это было новое ощущение — стоять с кем-то так, чтобы тебе никуда не нужно было идти, и не нужно было ничего говорить через минуту, и тебя не сравнивали ни с кем и не оценивали в эту минуту. Просто стоять. Тело Момо под ее лбом было теплым, ровным, дышащим в ее же ритме. Руки Момо у нее за спиной не двигались, просто держали именно так, как нужно.       Сколько они так стояли, Наен не знала. Может быть, минуту. Может быть, пять. У нее за плечом утренний свет постепенно становился чуть желтее, и где-то за окном уже зазвенел чей-то будильник в соседней квартире, и тут же оборвался.       Когда Наен отстранилась, Момо отпустила ее без всякого сопротивления, все еще не говоря ничего. Просто подняла руку и провела большим пальцем под глазом Наен — там, где была размазана тушь. Стерла ее аккуратно. Посмотрела на палец, потом обтерла его о свою же футболку на бедре. И только тогда сказала: — Кофе? — Кофе, — согласилась Наен. — С молоком? — Без.       Момо повернулась к чайнику, к воронке, к банке с молотым кофе на полке. И начала медленно делать кофе. Залила фильтр кипятком, дала впитаться, потом снова залила. Запах кофе медленно заполнил маленькую кухню.       Наен прислонилась к столешнице с другой стороны от нее. Они стояли на кухне на расстоянии вытнутой руки друг от друга, и Наен смотрела на Момо в профиль, как она наливает воду. У Момо утром были немного впалые щеки, какие-то более худые, чем днем. Под глазами лежали тонкие тени.       Никто из них пока не сказал ни слова про ночь и не собирался говорить. И от этого молчания было хорошо, как иногда бывает хорошо от молчания между людьми, у которых так много слов в общем запасе, что они могут какое-то время не доставать оттуда ни одного.       Кофе сварился. Момо разлила его по двум кружкам, подвинула одну в сторону Наен.       Они стояли на кухне еще какое-то время. Момо налила себе вторую чашку, Наен от нее отказалась. На столешнице рядом с банкой кофе лежал маленький блокнот для записей — Момо в него вписывала продукты, которые заканчивались. Наен смотрела на этот блокнот и не видела его. — Я, наверное, скоро поеду, — сказала Наен.       Момо повернула голову, она не выглядела удивленной. — Хорошо, — сказала она. — Не прямо сейчас, но скоро, — Наен поставила свою кружку. — Я не сбегаю, ты понимаешь это, да? — Понимаю. Я сама сейчас собиралась спросить тебя, на сколько ты остаешься. — Правда? — Да, — Момо коротко улыбнулась. — Я тоже немного выжата. Этой ночью было много всего. Я думаю, нам обеим лучше переварить это отдельно. Иначе мы досидимся до неловкого момента, и кто-то из нас скажет что-то такое, о чем потом будет жалеть. — Я тоже об этом подумала. — Я знаю. Я хорошо знаю тебя, Наен.       Наен слабо усмехнулась.       Момо допила кофе, а Наен просто подержала пустую кружку в руках. Потом Наен поставила ее в раковину. Прошла в спальню, переоделась — стянула футболку Момо, аккуратно сложила ее и оставила на стуле, надела свою рубашку, брюки. В ванной умылась холодной водой, провела мокрой ладонью под глазами. В сумочке достала минимальные средства, нанесла на лицо — тон, чуть-чуть туши.       В коридоре Момо ее уже ждала. Стояла, прислонившись плечом к косяку, в шортах и футболке, с кружкой в руке, босиком. Они помолчали секунду. Потом Момо поставила кружку на пол рядом с дверью, выпрямилась. Сделала шаг к Наен, наклонилась и поцеловала ее — коротко, мягко, в губы. Сразу отстранилась. — Будь аккуратна, — сказала она. — Я постараюсь. — Я не знаю, что говорить в таких случаях, — Момо слабо улыбнулась, одним уголком губ. — Поэтому просто до встречи, Наен. — До встречи, Момо.       Наен открыла дверь, шагнула на лестничную площадку, обернулась — Момо все еще стояла в дверном проеме. Босиком в коридоре уже было холодно, но она не обращала внимания. — Я тебе напишу, — сказала Наен. — Не знаю когда, но напишу. — Хорошо.       Дверь закрылась.       На лестничной площадке было прохладно. Лампочка под потолком работала через раз, моргая мигающим белым. Наен сделала первый шаг вниз. Второй. Третий. На одной из ступенек между этажами она остановилась, потому что у нее что-то сжалось в груди — резко, без предупреждения, как когда сводит мышцу.       Она села прямо на бетонную ступеньку, не думая, что от этого брюки будут пыльными. Опустила сумку рядом. Поставила локти на колени, лицо в ладони.       И заплакала.       Это произошло не как обычно она плакала. Обычно ее слезы шли из злости или из страха, и она их быстро брала под контроль — холодная вода, глубокий вдох, готово. Сейчас слезы шли откуда-то снизу, из-под ребер, из того места, где у нее уже давно сидел тугой узел. Узел развязывался. И от того, что он развязывался, было больно — не остро, а тупо. Это был не страх, это была не злость, это было облегчение, и оно тоже, оказывается, могло быть невыносимым. Никто ей раньше не говорил, что облегчение бывает болезненным. Она думала, что облегчение — это легко.       Она сидела на ступеньке и плакала тихо, без всхлипов, и слезы стекали по подбородку и капали на колени, оставляя темные точки на брюках. Где-то в подъезде хлопнула дверь — кто-то на четвертом этаже вышел. Наен услышала шаги, замерла, постаралась успокоить дыхание, чтобы не было слышно. Шаги пошли вверх, не вниз — кажется, кто-то возвращался в свою квартиру. Хлопнула еще одна дверь. Стало снова тихо.       Наен достала из сумки маленькую бумажную салфетку. Высморкалась, промокнула под глазами — аккуратно, чтобы не размазать тушь. Положила использованную салфетку в боковой карман сумки, не оставляя на ступеньке. Эти маленькие чистые действия она делала на автомате — иначе и не умела, даже сидя в подъезде в семь утра в субботу.       Достала блокнот, тонкую ручку, открыла на чистой странице. Написала своим мелким, ровным почерком: «Я не пила, но не могла не записть это. Я провела ночь с женщиной, в которую влюблена. Кажется, я лесбиянка».       Закрыла блокнот, убрала обратно в сумку, как обычно, между ежедневником и косметичской. Встала со ступеньки и отряхнула штаны. В подъезде продолжала моргать лампочка. Наен пошла вниз, держась одной рукой за металлические перила. Перила были холодными.       Когда она открыла дверь на улицу, в подъезд ворвался ноябрьский утренний воздух — сухой, чистый, с тем тонким запахом подмерзших листьев, который бывает в Сеуле в эту неделю года. Где-то на проспекте уже шел трафик, гудели машины. Жизнь субботы шла своим темпом, не дожидаясь Наен. Она пошла в сторону станции, подняв воротник пальто.