с ветчиной, без грибов

      Декабрь пришел в Сеул резко, без долгой осенней раскачки. За одну ночь воздух стал сухим и колким, на лужах у подъездов появилась первая тонкая корка льда, а по утрам стекла в Мапо запотевали изнутри, и Наен теперь иногда просыпалась в этой квартире и видела, как Момо выводит пальцем на запотевшем окне какие-то бессмысленные кружочки, пока чайник на кухне набирает звук.       Это было одно из тех изменений, которые она не сразу заметила, а потом, заметив, не знала, куда деть. За две недели после той ночи в Каннаме у них сложилось что-то, чему Наен пока не давала названия, потому что любое название тянуло за собой обязательства, а обязательства тянули за собой страх. Они виделись часто. Не по графику, не по пятницам, не по той старой схеме, в которой все сводилось к сбитому дыханию где-то на диване или на кровати. Иногда Момо приезжала к ней после работы, иногда Наен ехала через полгорода в Мапо и поднималась по той самой лестнице, на которой когда-то плакала, сидя на бетонной ступеньке. Иногда они занимались сексом. Иногда просто лежали и смотрели какой-нибудь сериал, и Наен засыпала первой, чего раньше с ней не случалось никогда, потому что раньше она держала себя в напряжении ровно до того момента, когда можно будет уйти. А теперь она засыпала, и просыпалась, и оставалась, и постепенно переставала видеть в этом катастрофу.       Сегодня было воскресенье. Она открыла глаза в начале десятого, и комната была залита тем плоским, белесым зимним светом, который не греет, а просто показывает, что наступило утро. Момо рядом не было, ее половина кровати уже остыла, и Наен какое-то время лежала одна, прислушиваясь к звукам из кухни. Что-то звякнуло. Открылась и закрылась дверца холодильника. Полилась вода. Эти звуки были чужими и при этом уже почти знакомыми, и от них в груди разливалось то странное, неудобное тепло, к которому Наен до сих пор не привыкла.       Она встала, натянула ту самую старую футболку Момо, которая теперь как-то незаметно стала почти ее, и пошла на кухню.       Момо стояла у плиты в своих неизменных шортах, волосы собраны в неряшливый пучок. На маленькой сковороде у нее жарилось что-то желтое, и по кухне плыл запах яиц, и Наен успела понять, что проголодалась. На столешнице рядом стояла миска со взбитыми яйцами, открытая бутылочка соевого соуса, тарелка с нарезанным яблоком, все это Момо, видимо, приготовила, пока Наен спала. — Что это? — спросила Наен, подходя ближе. — Тамагояки, — Момо не обернулась, она следила за сковородой. — Свернутый омлет. Мама его часто делала, когда мы были маленькими. Только у нее была специальная квадратная сковородка, а у меня ее нет, поэтому приходится мучиться с круглой.       Наен встала рядом, заглянула через ее плечо. На сковороде тонким слоем застывал желтый блин, и Момо, ловко орудуя деревянной лопаткой, начала подворачивать его край, скатывая в плотный рулет к ближнему краю сковороды. — Дай я, — сказала Наен.       Момо скосила на нее глаза. — Ты умеешь? — Это же просто омлет. Я иногда делаю яичницу. — Это не яичница, тут нужна техника. — Какая еще техника? Давай сюда.       Момо, помедлив, протянула ей лопатку, но не отошла, а осталась стоять рядом, контролируя каждое движение. Наен залила на сковороду новый тонкий слой яйца из миски, как делала Момо, дала ему чуть схватиться по краям. — Теперь сворачивай к себе, — сказала Момо. — Аккуратно, по чуть-чуть. Не дави.       Наен поддела блин лопаткой и вместо того, чтобы свернуть его, перевернула целиком, как обычную яичницу, шлепнув на другую сторону. — Не так! — Момо едва не схватила ее за руку. — Зачем ты переворачиваешь? Его надо сворачивать, а не жарить с двух сторон. Теперь у тебя весь рулет развалился. — А по-моему, нормально, — Наен невозмутимо потыкала лопаткой в раскуроченный омлет. — Внутри он же все равно один и тот же. — Не один и тот же. Должны быть слои. — Зачем слои? — Затем, что так правильно, Им Наен.       И вот тут Наен почувствовала знакомый азарт. Момо начинала злиться — не сильно, но всерьез следила за каждым ее движением, и в ней просыпался тот педантичный ребенок, которого когда-то учили делать тамагояки правильно. И Наен, прекрасно поняв, какая это кнопка, нажала на нее снова. Залила новый слой яйца и опять перевернула его, нарочно, нагло, глядя при этом Момо прямо в лицо. — Ой, — сказала она. — Опять перевернулось, какая досада… — Ты издеваешься… — Я учусь. — Ты не учишься, ты специально это делаешь, — Момо уже потянулась за лопаткой. — Дай сюда. Ты сейчас переведешь все яйца, которые у меня остались. — Нет уж, я начала, я доделаю, — Наен отвела руку с лопаткой в сторону, не давая ее забрать, и снова потыкала в сковороду самым издевательским образом, на какой была способна. — Им Наен. — Что? — она невинно похлопала глазами в ответ, продолжая уводить руку с лопаткой от протяннутых рук Момо. — Нет, детка, просто дай мне это, пожалуйста.       И Момо, не дожидаясь ответа, забрала лопатку у нее из пальцев, чуть подвинула Наен бедром в сторону, заняла свое место у плиты и в три быстрых, точных движения свернула то, что еще можно было свернуть, в относительно приличный рулет. Она была полностью сосредоточена на сковороде, хмурилась, прикусив кончик языка, сдвигала готовый омлет к дальнему краю и совершенно не заметила, что только что сказала.       Наен замерла.       Лопатки в руке у нее больше не было, рука так и осталась чуть приподнятой, и она стояла посреди кухни Момо, и слово прошло сквозь нее и застряло где-то под ребрами. Детка. Оно вылетело у Момо само, между «дай сюда» и спасением омлета, на одном дыхании, как самое естественное слово на свете, и в этом было все дело. Момо не подбирала его, не примеривалась, не следила за реакцией. Оно просто лежало у нее где-то наготове, как лежит привычное обращение к близкому человеку, и выскочило ровно в тот момент, когда ей было совсем не до контроля над словами.       Это было такое маленькое, такое обыденное слово. Его бросают друг другу люди, которые так давно вместе, что уже не задумываются. Его говорили в фильмах, его говорили коллеги своим женам по телефону в обеденный перерыв. Но в ее сторону его не говорил никто и никогда. Минхо называл ее по имени даже наедине, потому что был из тех мужчин, для которых дистанция была формой уважения. Никто за всю ее жизнь не называл ее этим словом так — мимоходом, посреди возни на кухне, не придавая ему ни капли веса.       Она почувствовала, как у нее теплеют щеки. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, и она с ужасом поняла, что краснеет. Краснеет по-настоящему, как не краснела, наверное, лет десять, со студенческих времен, когда еще не научилась держать лицо. Кровь поднялась к щекам, к ушам, и она ничего не могла с этим сделать, и стояла с пустой приподнятой рукой, как идиотка.       Момо тем временем выложила готовый рулет на разделочную доску, взяла нож, нарезала его на несколько кусков — кривовато, но слои в срезе все-таки угадывались, и только тогда повернулась к Наен. И увидела ее лицо. — Ты чего? — спросила она. — Чего застыла? — Ничего, — сказала Наен. Голос вышел чуть выше обычного. — У тебя лицо красное. — Это от плиты. Здесь жарко.       Момо посмотрела на нее еще секунду, чуть склонив голову набок, не понимая, и Наен с замиранием ждала — поймет, не поймет, вспомнит, что сказала, или нет. Но Момо не вспомнила. Она просто пожала плечами, явно списав красное лицо Наен на пар от сковороды, и протянула ей доску с нарезанным омлетом. — На, попробуй. Осторожно, горячее. И признай, что у меня все-таки вышло лучше, чем у тебя.       Наен взяла кусок, обжигаясь пальцами, сунула в рот. Тамагояки был сладковатым, нежным, с тонкими слоями внутри, и был, конечно, в сто раз лучше, чем то месиво, которое устроила Наен. — Нормально, — сказала она, прожевав. — Нормально, — фыркнула Момо. — Я ожидала чего-то большего.       И она отвернулась обратно к плите заливать следующий слой, уже на обычный омлет, для себя, и так и не поняла, что именно сейчас перевернуло Наен куда сильнее, чем все ее переворачивания яичницы.       А Наен стояла, жевала омлет и думала о том, что год назад она бы за такое слово, сказанное в ее адрес вслух, наверное, молча оделась бы и уехала. А сейчас она стояла на кухне Момо, в ее старой футболке, с обожженным языком, и это «детка», вырвавшееся в сердцах ради спасения какого-то рулета, было ей дороже любого слова, которое Момо могла бы сказать специально, глядя ей в глаза. Потому что специально говорят то, что хотят, чтобы услышали. А вот так, само, вылетает только то, что уже давно стало правдой и просто ждало повода.       Она, конечно, ни за что бы ей в этом не призналась. И, что было еще хуже и еще новее, ей мучительно хотелось, чтобы Момо сказала это слово еще раз.

***

      Через несколько дней, уже в четверг, Момо приехала к ней в Каннам.       Это все еще было непривычно — видеть Момо в своей квартире, видеть ее кеды, аккуратно поставленные в прихожей рядом с туфлями, видеть ее худи, перекинутый через спинку дивана, который раньше никогда не знал чужих худи. Наен заказала им еды из ресторана внизу, они поели за огромным столом, который обычно пустовал, выпили по полбокала вина, которые Наен честно записала в свой коричневый блокнот, и к одиннадцати оказались в спальне.       Это было еще одно из новых ощущений, к которым Наен только привыкала — заниматься сексом не в Мапо, на старом скрипучем диване или узкой кровати Момо, а здесь, на своей огромной кровати с дорогим бельем, в комнате с панорамным видом на ночной город. Раньше она бы ни за что не пустила это сюда. Эта спальня была ее стерильной, нетронутой территорией. А теперь Момо лежала на ее простынях, голая, разметав темные волосы по светлой подушке, и Каннам за окном горел всеми своими огнями, и в этих огнях кожа Момо отливала холодноватым серебром.       В тот вечер Момо привезла с собой вибратор. Маленький, изящный, из тех, что заряжаются от провода, а не от батареек, и Наен помнила его — он жил у Момо в тумбочке еще с прежних времен, они пользовались им много раз за тот год. Момо достала его из своей сумки еще раньше, положила на тумбочку, и Наен видела это, и от этого у нее весь вечер что-то слабо звенело внутри в предвкушении.       Сейчас Наен лежала на спине, Момо была сверху и сбоку, и они уже какое-то время целовались, медленно и глубоко, и рука Момо давно была между ног Наен, и Наен была мокрой и разогретой, и дышала уже неровно. Момо оторвалась от ее губ, потянулась к тумбочке, взяла вибратор. — Сегодня им, — сказала она. — Угу, — выдохнула Наен.       Момо включила его. Знакомое низкое жужжание заполнило комнату. Она провела им сначала по внутренней стороне бедра Наен, не торопясь, потом выше, дразня, и Наен напряглась в ожидании. Потом Момо прижала его к клитору, и у Наен запрокинулась голова, и она тихо застонала, и пальцы ее сжали простыню. — Так? — спросила Момо ей в шею. — Так, да, господи, так.       Момо двигала им медленно, кругами, прислушиваясь к тому, как Наен реагирует, и Наен отзывалась все сильнее, и тепло поднималось у нее снизу живота волнами, и она уже чувствовала, как приближается тот край, за которым все обрывается. Дыхание у нее сбилось окончательно, она выгнулась навстречу, бедра ее задвигались сами. — Я близко, — сказала она. — Не останавливайся, я близко.       И в эту секунду жужжание изменилось.       Сначала оно стало чуть тише, потом еще тише, мотор как будто запнулся, провернулся через силу, дернулся, и вибрация из ровной превратилась в неуверенную, спотыкающуюся. Потом она ослабла до едва ощутимой дрожи. А потом и эта дрожь умерла окончательно, и вибратор в руке Момо просто затих, превратившись в кусок теплого молчащего пластика ровно за две секунды до того, к чему все шло.       Наен открыла глаза. Она лежала, замерев на самом краю, на той точке, с которой уже не могла спуститься обратно сама, и тело ее протестовало, и она смотрела в потолок и не сразу поняла, что произошло. — Что… — выдавила она. — Почему он…       Момо несколько раз нажала на кнопку. Ничего. Нажала еще. Вибратор молчал. — Он разрядился, — сказала Момо. — Что? — Разрядился. Наверное, я забыла его зарядить. Он у меня в тумбочке валялся неделю.       Наступила пауза. Наен лежала, все еще тяжело дыша, абсолютно неудовлетворенная, абсолютно подвешенная, и смотрела на Момо, которая держала в руке безжизненный вибратор и нажимала на кнопку с таким сосредоточенным лицом, как будто это могло его воскресить. И что-то в этой картине — в ее собственном отчаянном состоянии и в этом серьезном лице Момо, оказалось настолько абсурдным, что у Наен где-то в горле начал подниматься совершенно неуместный смех. Момо бросила быстрый взгляд Наен, и сначала вытянула губы, а потом сжала их, и Наен прекрасно знала, что это было знаком того, что Момо сама пытается сдержать смех. — Не смей, — сказала она. — Не смей смеяться, Хираи. — Я не смеюсь. — Ты пытаешься не смеяться.       Момо уже не могла сдержаться. Она прыснула, отвернулась, потом снова посмотрела на Наен, на ее разочарованное, раскрасневшееся лицо, и засмеялась окончательно, повалившись на бок рядом с ней. — Прости, — выдавила она сквозь смех. — Прости, онни, я просто…ты бы видела свое лицо. — А что с моим лицом? — У тебя было такое лицо, как будто у тебя посреди важного совещания вырубили проектор.       И тут засмеялась и Наен. Она держалась, держалась, а потом сдалась, потому что сравнение было слишком точным, и потому что все это было слишком глупо, и потому что смеяться было легче, чем оставаться один на один с этим висящим, неразрешенным напряжением в собственном теле. Она хохотала, прижав ладонь к лицу, чувствуя, как смех сотрясает ребра, и Момо хохотала рядом, уткнувшись ей в плечо, и мертвый вибратор валялся где-то на одеяле между ними. — Я не могу поверить, — простонала Наен. — Я просто не могу поверить, что ты не зарядила эту штуку. — Я виновата, я полностью виновата. Я приношу свои глубочайшие извинения. — Тебе должно быть стыдно. — Мне стыдно, очень стыдно. Смотри, какое у меня виноватое лицо.       Наен повернула голову. Лицо у Момо было совершенно не виноватое, оно было довольное и смеющееся, с прищуренными от смеха глазами, и Наен смотрела на это лицо и думала о том, что вот этого у них не было раньше. Никогда. За весь тот год они ни разу не смеялись в постели. Секс тогда был серьезным, напряженным, иногда злым, иногда отчаянным, но он всегда был тяжелым, как работа. Никто из них не позволял себе рассмеяться, потому что смех означал бы, что между ними есть что-то легкое, что-то человеческое, а они обе тогда изо всех сил притворялись, что между ними только тела. А сейчас они лежали и хохотали из-за разрядившегося вибратора, голые, и это было, наверное, самое интимное из всего, что между ними когда-либо происходило.       Смех постепенно стих. Они лежали лицом друг к другу, и Момо протянула руку, убрав прядь волос со лба Наен. — Слушай, — сказала она уже тише, все еще улыбаясь. — У меня вообще-то есть руки и язык. Они полностью заряжены и могут работать без подзарядки довольно долгое время. — Какое технологическое преимущество. — Очень современное оборудование. Никогда не подводит. — Хвастаться будешь потом, — Наен притянула ее к себе. — Иди работай.       И Момо пошла работать, и в этот раз все обошлось без провода, и Наен в итоге кончила, дрожа и держась за плечи Момо, и засмеялась снова, уже после, тихо, в потолок, потому что весь вечер вышел нелепым и теплым одновременно, и она не помнила, когда секс в последний раз заканчивался смехом, а не той сосущей пустотой, с которой она раньше каждый раз вставала и уходила.

***

      В Мапо была своя ванная — маленькая, тесная, с дешевой пластиковой шторкой в мелкий синий цветочек и кафелем, который Момо так и не удосужилась обновить за шесть лет жизни в этой квартире. После того смешного вечера в Каннаме прошло дня три, и теперь была суббота, и они проснулись поздно у Момо, и Наен предложила принять душ вместе, что само по себе было новым, потому что раньше она душ принимала строго одна и строго перед уходом, смывая с себя вечер.       Они едва помещались вдвоем в этой тесной кабинке. Вода была горячей, почти слишком горячей, пар поднимался к потолку и оседал каплями на стенках, и в этом тесном пространстве их тела соприкасались почти везде просто потому, что иначе было нельзя. Наен стояла спиной к воде, Момо перед ней, и струи разбивались о плечи Наен и стекали по ним вниз, между двумя прижатыми друг к другу телами. — Закрой глаза, — сказала Момо.       Она взяла с полочки бутылку с шампунем, выдавила немного на ладонь, и начала намыливать Наен волосы. Ее пальцы прошлись по голове Наен, от висков к затылку, медленными круговыми движениями, и Наен закрыла глаза и стояла под этими руками, и не знала, что с собой делать. Это было приятно и при этом почему-то невыносимо. Кто-то мыл ей голову. Просто стоял и мыл ей голову, никуда не торопясь, не получая от этого ничего для себя, просто потому, что захотелось это сделать. Наен напряглась, плечи у нее поднялись чуть-чуть, и она поймала себя на том, что не дышит. — Расслабься, — сказала Момо, чувствуя это под пальцами. — Я расслаблена. — По твоим плечам так не скажешь.       Наен заставила себя опустить плечи. Это потребовало сознательного усилия. Она стояла, закрыв глаза, и пальцы Момо продолжали свою работу, и через какое-то время Наен поймала запах шампуня — резкий, химический, с какой-то приторной отдушкой под названием то ли «океанский бриз», то ли что-то столь же бессмысленное. — Господи, — сказала она, не открывая глаз. — Чем ты моешь голову? — Шампунем. — Это не шампунь. Это какое-то средство для мытья пола. — Это нормальный шампунь, — Момо продолжала массировать ей кожу головы. — Из супермаркета. Большая бутылка, хватает надолго. — Он пахнет, как освежитель воздуха в такси. — А чем, по-твоему, должна пахнуть голова? — Точно не освежителем из такси.       Момо тихо засмеялась, прошлась пальцами по затылку Наен в последний раз. — У некоторых из нас, онни, нет привычки покупать шампунь по цене билета в Осаку. Запрокинь голову, я смою.       Наен запрокинула голову назад, под струю, и Момо одной рукой придержала ее за затылок, помогая, а другой провела по волосам, вымывая пену. Вода стекала Наен по лицу, по шее, по груди, и она стояла так, с откинутой головой, доверив свой затылок чужой ладони, и это доверие, такое маленькое, такое физическое, почему-то давалось ей тяжелее, чем весь секс в любую из ночей. Потому что сексом заниматься она умела. В сексе у нее была роль, был сценарий, а вот стоять под чужой рукой, которая просто моет тебе голову, и ничего не делать в ответ, и ничего не контролировать — этого она не умела совсем. — Все, — сказала Момо. — Чисто.       Наен открыла глаза. Момо стояла перед ней, мокрая, с прилипшими ко лбу прядями, вода стекала по ее лицу, по груди, и она смотрела на Наен с уже давно ставшим привычным выражением лица. Наен вдруг захотелось сделать что-то в ответ, как-то отплатить, потому что просто стоять и принимать было невыносимо, она всю жизнь не умела просто принимать. — Давай я тебе, — сказала она, потянувшись за шампунем. — Не надо. — Я хочу. — Ты не хочешь. Ты хочешь не быть в долгу, — Момо мягко перехватила ее руку. — Это разные вещи. Тебе можно просто получить что-то и ничего не давать в ответ, я не собираюсь выставлять тебе счет, это не спа-салон.       Наен замерла. Это попало ровно туда, куда обычно попадали слова доктора Кан — в то место, которого она не показывала никому. Она стояла под горячей водой, с мокрыми чистыми волосами, и чувствовала, как у нее снова что-то поднимается к глазам, и она этого не хотела, не здесь, не сейчас, не из-за дешевого шампуня. — Ты невозможная, — сказала она хрипло. — Ты просто моешь мне голову, а потом говоришь такие вещи. — Поэтому я всегда нравилась девушкам.       Наен фыркнула, и это спасло ее от слез. Она шагнула вперед, в тесном пространстве кабинки, прижалась к Момо всем телом, мокрая кожа к мокрой коже, и обняла ее, уткнувшись лицом в шею, под горячими струями. Момо обняла ее в ответ, и они стояли так, прижавшись друг к другу, и вода лилась на них обеих, и было тесно, и горячо, и было хорошо. — У меня от твоего шампуня будет аллергия, — пробормотала Наен ей в шею. — Не будет. — Будет. Я приду на работу и буду чесаться. — Тогда я куплю тебе твой шампунь за миллион вон и поставлю его тут. Специальная полочка для онни. — Не миллион. Сто двадцать тысяч. — О, всего сто двадцать. Какая скромность.       Наен снова фыркнула ей в шею. Момо нашла ее губы, и они поцеловались под водой, медленно, лениво, без всякой цели, просто потому что были близко и потому что было можно. Поцелуй был мокрым и теплым, и шторка в синий цветочек липла к ноге Наен, и кафель за спиной Момо был холодным, и вода уже начинала остывать, потому что бойлер в этой старой квартире был маленьким и грел недолго. — Вода кончается, — сказала Момо в ее губы. — Я заметила.       Они вышли из кабинки в облаке пара, и Момо достала откуда-то два полотенца — одно тонкое и застиранное почти до прозрачности, второе чуть получше, и второе протянула Наен. И снова это маленькое, незаметное движение: лучшее полотенце — ей. Наен взяла его и завернулась, и они стояли в тесной запотевшей ванной, вытираясь, толкаясь локтями, и Наен думала о том, что вот эта дешевая ванная с пластиковой шторкой и химическим шампунем сейчас была теплее, чем вся ее стерильная квартира в Каннаме, и что она совершенно не понимает, как с этим жить.

***

      Терапия шла своим чередом, фоном ко всему остальному, по пятницам, в том же кабинете в Сочхоне, где в керамической вазе теперь стояла еловая ветка, потому что доктор Кан, видимо, тоже заметила, что наступил декабрь. — По алкоголю, — сказала Наен, садясь в свое кресло у окна и доставая блокнот, — за неделю два раза. Полбокала вина в четверг и бокал в субботу. Оба раза не одна.       Доктор Кан кивнула. — Не одна, — повторила она. — Это та же ситуация, что и в прошлый раз? — Да. Тот же человек. — Вы хотите про это рассказать?       Наен помолчала. Она научилась за это время различать вопросы доктора Кан — те, которые требовали ответа, и те, которые просто открывали дверь и оставляли ее открытой, не толкая в нее. Этот был из вторых. — Все хорошо, — сказала Наен и сама удивилась, как просто это вышло. — Я даже не знаю, как это описать. Раньше у меня все было либо хорошо и страшно, либо плохо. А сейчас просто…хорошо. Я все жду, когда придет что-то страшное, а оно не приходит. — И как вам с этим? — Непривычно, — Наен покрутила ручку в пальцах. — Я ловлю себя на мысли, что не доверяю этому. Как будто это аванс, за который потом придется заплатить. Я не умею просто получать что-то хорошее.       Доктор Кан чуть наклонила голову. — Это очень правильная мысль, она пришла вам в голову в какой-то определенный момент?       Наен слабо усмехнулась. — Мне…мне это сказали.       Доктор Кан лишь хмыкнула на это, ничего не добавив.       Они помолчали. За окном в старом дворе Сочхона мальчишка в красной куртке гонял ногой пустую банку, и звук этой банки по асфальту долетал даже сюда, тонкий и металлический. — А мать? — спросила доктор Кан, когда пауза закончилась. — Продолжает звонить? — Продолжает. Чаще, чем раньше, — Наен пожала плечами. — Почти через день. — И вы каждый раз берете трубку. — Беру, потому что так легче.       Доктор Кан кивнула и сделала несколько небольших пометок в своем планшете, что она делала довольно редко. — Я хочу зайти с другой стороны, — сказала доктор Кан через какое-то время. — Про вашу мать мы с вами уже говорили подробно, и сошлись на том, что место, где она давит на вас снаружи, и место, к которому вы здесь подходите тяжелее всего — это, скорее всего, одно и то же место. Мне сейчас интереснее не то, чего она от вас хочет, это мы поняли. А то, что в ответ делаете вы.       Наен почувствовала, как у нее внутри что-то слегка стянулось — то знакомое движение, которое всегда сопровождало мысль о матери. — В каком смысле «что делаю»? — Вы описывали мне эти ваши разговоры с ней несколько раз, — сказала доктор Кан. — И с вашей стороны картина каждый раз одна и та же. Она говорит — вы слушаете. Она подводит к чему-то — вы либо соглашаетесь, либо мягко уходите в сторону. Я ни разу не услышала, чтобы вы ей прямо в чем-то отказали, вслух. Вы вообще когда-нибудь говорили вашей матери «нет»? Я не про большое «нет», а про любое. Просто отказывались от того, что она предлагала или требовала.       Наен задумалась. Она перебрала в голове тридцать лет и не нашла ничего. — Нет, — сказала она, и сама услышала, как странно это прозвучало. — Кажется, нет. Я всегда…находила способ согласиться. Или соглашалась, а потом тихо не делала, чтобы не доводить до прямого столкновения. Но чтобы сказать ей в лицо — нет, ни разу. Я даже не представляю, что бы тогда было. — А что, по-вашему, было бы?       Наен открыла рот и поняла, что готового ответа у нее нет, потому что она никогда не доходила до этого даже в мыслях. — Не знаю, — сказала она медленно. — В том-то и дело. Я как будто заранее знаю, что туда нельзя, и поэтому ни разу туда не заглядывала.       Доктор Кан кивнула, не торопясь. — Я не предлагаю вам ничего делать, — сказала она. — Я не выдаю вам задание пойти и кому-то отказать, это так не работает. Я просто хочу, чтобы вы заметили сам факт. Тридцать лет и ни одного «нет» — это очень много. И, как правило, — она едва заметно улыбнулась. — Когда человек начинает учиться произносить вслух одно трудное слово, у него где-то рядом, само собой, понемногу начинают получаться и другие.

***

      Звонок раздался в начале восьмого.       Наен была дома одна, переоделась после работы в домашнее и сидела на диване с чашкой чая — не вина, чая, и это она про себя отметила с тихим удовлетворением. За окном горел вечерний город, и она как раз думала о том, что Момо обещала приехать к девяти, и от этой мысли в груди было тепло. Телефон зажужжал на столике. На экране высветилось «Мама».       Наен посмотрела на экран и почувствовала привычную тяжесть еще до того, как нажала на кнопку. За последние месяцы, прошедшие с ее дня рождения, она почти привыкла к тому, что звонки теперь были чаще, но все еще не привыкла к тому, что наполняло эти звонки. Каждый разговор шел по одной и той же сужающейся спирали, к тому, что мать на самом деле хотела сказать, но всегда подавала издалека. Наен знала эту спираль наизусть. Все эти три месяца она проходила ее на автомате, давая правильные ответы в правильных местах, как давала их всю жизнь.       Она взяла телефон, нажала «принять». — Алло. — Наен-а, это я, — голос матери был ровным и собранным, как всегда. — Ты дома уже? — Дома, мама. — Поела что-нибудь нормальное или опять весь день на одном кофе? — Поела, — соврала Наен.       Мать издала свое короткое «м-м», в котором было ровно столько недоверия, сколько нужно. Это было то, что она отрабатывала тридцать лет — проверка, держится ли еще каркас приличной жизни вокруг ее дочери. Наен прислонилась затылком к спинке дивана и закрыла глаза, готовясь к тому, что будет дальше, потому что дальше всегда было одно и то же. — Я сегодня обедала с Сонми, — сказала мать. — Помнишь Сонми? Мы с ней вместе учились, она потом перебралась в Сеул, у нее муж работает в страховании. Я тебе про нее рассказывала много раз. — Помню, — сказала Наен, хотя помнила очень смутно. — Так вот, у нее есть старший сын. Тебе почти ровесник, на год тебя постарше. Прекрасный мальчик, Наен-а. Закончил Коре, работает в инвестиционном банке, его на два года отправляли в Сингапур, недавно вернулся. Серьезный, воспитанный, не из тех, что мотаются непонятно где. И семья хорошая, я Сонми сорок лет знаю, это надежные люди.       Наен открыла глаза и уставилась в потолок. Вот оно. Сегодня даже не спираль, сегодня это было прямо в лоб. В последние месяцы мать все реже утруждала себя долгими подходами, как будто у нее заканчивалось терпение. — Мама. — Что «мама»? Я просто рассказываю. И мы с Сонми подумали — ну что вам, молодым, тянуть? Почему бы вам просто не познакомиться, верно? Я заказала столик в Чхондаме, в семь, в эту субботу. Сядем вчетвером — я, Сонми, ты и Доен. Доен его зовут. Просто поужинаем, поговорим, посмотрите друг на друга. Никто тебя ни к чему не обязывает, это всего лишь ужин. — Это не всего лишь ужин, мама, и мы обе прекрасно это понимаем. — Это ужин, — повторила мать с нажимом. — Что ты сразу делаешь из всего трагедию? Тебе тридцать лет, Наен-а. После Минхо сколько уже прошло? Ты не молодеешь, я не вечная, да и отец, ты сама видишь, какой он стал после больницы. Я хочу при своей жизни увидеть тебя устроенной — это что, преступление? Любая мать этого хочет. Я не прошу тебя выходить за него на следующий день. Я прошу прийти на ужин и побыть два часа нормальной, приятной девушкой. Ты это умеешь. Ты это прекрасно умеешь, я знаю.       И вот в этом «ты это умеешь» была вся она целиком. Это была правда, потому что Наен умела. Она тридцать лет умела быть нормальной приятной девушкой ровно настолько, насколько требовалось, а потом приезжала домой с дрожащими руками и открывала шкаф. Мать просила ее сделать ровно то, что Наен ненавидела в себе сильнее всего, и подавала это как маленькую необременительную услугу.       Обычно в этом месте Наен говорила «хорошо, мама». Спираль завершалась, дата ложилась в календарь, и можно было класть трубку и идти к бутылке.       Но сегодня она не сказала «хорошо, мама».       Она вспомнила еловую ветку в керамической вазе и спокойный голос доктора Кан: «Вы вообще когда-нибудь говорили вашей матери «нет»?» Вспомнила запах дешевого шампуня и руки Момо у себя на затылке, и ту фразу про то, что ей можно просто что-то получить и не платить за это. Все это поднялось в ней разом, плотным теплым комом, и из этого кома вышло то, чего она от себя не ждала. — Я не приеду, — сказала Наен.       В трубке наступила тишина. Полная, мертвая тишина, такая, что Наен услышала, как на том конце тикают настенные часы в гостиной их дома в Тэгу — те самые часы, что висели там всю ее жизнь. — Что? — сказала мать. — Я не приеду в субботу, мама. Передай Сонми мои извинения, придумай что-нибудь, ты это умеешь лучше меня.       Это вышло почти спокойно, и Наен сама не узнала свой голос. Сердце колотилось так, будто она прыгнула с высоты, но голос остался ровным, и это было странно и страшно одновременно. — Ты в своем уме? — голос матери стал острее. — Я уже договорилась, я уже заказала стол. Сонми сегодня сказала сыну, он специально под субботу освобождает вечер. И что я ей теперь должна сказать? Что моя дочь не пришла, потому что что? — Скажи ей правду. Что я не просила меня ни с кем сводить. — Какую правду? Что с тобой не так, Наен-а? Нормальной девушке в тридцать лет предлагают познакомиться с прекрасным человеком из прекрасной семьи, а она встает на дыбы, как будто ее ведут на казнь. Другие за такого мальчика держались бы обеими руками. — Так пусть другие и держатся, мама. — Не дерзи мне, — мать понизила голос, и в нем зазвенело то, чего Наен боялась с детства, та холодная сталь, которая всегда означала, что мать дошла до своего предела. — Я твоя мать, я кладу трубку. Ты успокоишься, подумаешь как взрослый человек и перезвонишь мне с нормальным ответом. И мы сделаем вид, что этого разговора не было. — Я не перезвоню, мама. Мой ответ — нет.       И Наен нажала «отбой».       Она сидела, держа телефон в руке, и не могла поверить, что только что это сделала. Сердце стучало в горле, руки слегка дрожали. В комнате было очень тихо, только город гудел где-то далеко внизу за стеклом. Наен смотрела на черный экран телефона и ждала, что сейчас на нее обрушится что-то страшное, какая-то кара, что-то непоправимое, потому что всю жизнь ей внушали, что за такое следует кара.       Телефон зажужжал через сорок секунд. «Мама».       Наен смотрела на экран. Можно было не брать, но не взять было бы трусостью, а она только что совершила что-то важное и не хотела портить это трусостью. Она нажала «принять». — Да. — Ты бросила трубку, — голос матери дрожал теперь от настоящего возмущения, она почти не пыталась его сдержать. — Ты бросила трубку, разговаривая с матерью. Ты соображаешь, что ты делаешь? Что с тобой происходит, Наен-а? Я тебя последний год совсем не узнаю. Сначала Минхо, которого ты взяла и оттолкнула на пустом месте, теперь это. Ты своими руками рушишь все, что я для тебя построила. Я тебе дала все, абсолютно все. Лучшую школу, университет, ни в чем тебе не отказывала. А ты бросаешь трубку и говоришь «нет», как будто я тебе чужой человек с улицы.       Наен слушала, и обычно в этом месте у нее внутри начинал работать тот механизм, который заставлял ее извиняться, оправдываться, сглаживать углы, успокаивать, возвращать все на свои места. Этот механизм и сейчас включился, она почувствовала его, почувствовала, как губы сами складываются в «прости, мама, я не хотела». Но что-то ее остановило. Она держала телефон, слушала упреки и впервые в жизни не чувствовала за них вины. Чувствовала только усталость. Огромную, тяжелую усталость от тридцати лет этой спирали. — Мама, — сказала она, когда мать на секунду замолчала, чтобы перевести дыхание. — Послушай меня. Я не рушу твою жизнь, я живу свою, это разные жизни. Ты их всегда путала, и я тебе в этом помогала, потому что мне так было проще. Но я больше так не могу. Я не приеду в субботу. И «нет» — это нормальный ответ, мама. Взрослые люди иногда говорят друг другу «нет». — Не смей разговаривать со мной таким тоном. — Я разговариваю с тобой обычным тоном. Просто ты от меня его никогда не слышала. — Что ты творишь? — голос матери сорвался почти на крик, и в нем теперь было что-то растерянное, почти беспомощное, потому что почва уходила у нее из-под ног, дочь говорила с ней так, как не говорила никогда. — Кто тебя этому научил? Кто-то тебя этому учит, я чувствую. У тебя кто-то есть, признайся мне. У тебя кто-то есть, кто настраивает тебя против семьи.       И вот тут Наен впервые за весь разговор почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, защитное, потому что мать, сама того не зная, подобралась слишком близко. Но она не дала этому горячему вырваться. Она просто очень тихо сказала: — Мне нечего тебе на это ответить. Я кладу трубку. Спокойной ночи, мама. — Наен, не смей класть…       Наен нажала «отбой». И на этот раз, не дожидаясь, заблокировала экран, бросила телефон на диван экраном вниз и отодвинула его от себя.       В квартире снова стало тихо. Наен сидела, обхватив себя руками. Ее трясло — мелко, изнутри, не от холода. Она только что дважды бросила трубку своей матери. Она только что сказала ей «нет» — настоящее «нет», без «возможно», без «я подумаю», без тихого саботажа потом. Просто «нет», в лицо, дважды. За тридцать лет — первый раз.       Она ждала, что станет легче. Не стало. Стало, наоборот, тяжелее и страшнее, потому что теперь между ней и матерью что-то сломалось, и это что-то нельзя будет починить простым звонком и извинением. Наен встала, прошла к окну, постояла, глядя вниз на муравейник огней. Ноги слегка дрожали. Старый рефлекс шептал ей: открой шкаф, налей, всего один бокал, чтобы перестало трясти. Она знала этот голос так хорошо, что почти любила его за то, как точно он знал ее слабое место.       Она не пошла к шкафу. Вместо этого она взяла телефон обратно, повернула экраном вверх. Там было уже два пропущенных от матери — та снова звонила, пока телефон лежал. Наен не стала их трогать. Она открыла переписку с Момо и написала: «Ты еще не выехала?»       Ответ пришел почти сразу. «Выхожу через двадцать минут. Что-то случилось?»       Наен смотрела на эти два пропущенных от матери и на это сообщение от Момо, и между ними, в этих двух точках на экране, помещалась вся ее жизнь сейчас — то, от чего она наконец уходила, и то, к чему шла. «Нет, — написала она. И добавила: — Просто поторопись».

***

      Момо приехала чуть позже половины десятого.       Наен открыла дверь до звонка, как делала теперь всегда, потому что научилась считать секунды от звонка в домофон и до момента, когда Момо выходит из лифта. Момо стояла в коридоре в своей темной куртке, с щеками, румяными от холода, и с тем же бумажным пакетом из круглосуточного, который она привозила почти каждый раз, потому что не умела приезжать с пустыми руками. — Привет, — начала она. — Там жуткий холод, я думала, я…       Наен не дала ей договорить. Она шагнула вперед, взяла лицо Момо в ладони и поцеловала ее — сразу, жадно, прямо в прихожей, не дав ей даже снять обувь. Пакет в руке Момо смялся. Поцелуй был резким, в нем было что-то рваное, лихорадочное, как будто Наен хотела этим поцелуем что-то заглушить, заместить, придавить. Она прижалась к Момо всем телом, втолкнула ее спиной в стену прихожей, и целовала так, будто это был не поцелуй, а способ не думать.       И в какой-то момент она прикусила Момо нижнюю губу. Достаточно сильно, чтобы Момо коротко, остро втянула воздух и дернулась.       Момо отстранила ее — положила ладони Наен на плечи и мягко отодвинула на расстояние вытянутой руки. Бумажный пакет она бросила на пол. Посмотрела Наен в лицо внимательным взглядом, который видел больше, чем хотелось бы. — Эй, — сказала она. — Все нормально?       Наен стояла, тяжело дыша. Губы у нее были влажными, в глазах металось что-то загнанное. Она хотела сказать «да, все нормально, иди сюда», хотела утащить Момо в спальню и трахать ее или дать себя трахать до тех пор, пока в голове не станет пусто, потому что это тоже было ее старым способом, проверенным и надежным. Сексом она умела глушить что угодно.       Но Момо держала ее на расстоянии вытянутой руки и смотрела ей в лицо и ждала, и под этим взглядом старый способ не сработал. Наен выдохнула. Плечи у нее опустились. Лихорадка, в которой она встретила Момо в дверях, схлынула так же резко, как поднялась, и под ней оказалось то, что она пыталась этой лихорадкой прикрыть. — Прости, — сказала она. — Я укусила тебя. — Ничего, я переживу, — Момо коснулась пальцем своей губы, посмотрела на палец — крови не было. — Меня больше беспокоит, почему ты набросилась на меня в прихожей. Что произошло, онни?       Наен молчала. Потом, вместо ответа, она просто сделала шаг вперед, снова, но в этот раз без всякой лихорадки, и уткнулась лицом в шею Момо, в холодный воротник ее куртки, который пах улицей и морозом. Момо обняла ее — сначала осторожно, потом крепче, когда поняла, что Наен не вырывается и ничего больше не требует, просто стоит. — Я разговаривала с матерью, — сказала Наен глухо, в воротник. — Перед тем, как тебе написать. — И? — Она хотела, чтобы я приехала в субботу на ужин. Там должна была быть ее подруга с сыном, который, по мнению матери, может мне подойти. Он из хорошей семьи, работает на хорошей работе, не делает глупостей, и это…       Момо молчала, только рука ее медленно гладила Наен по спине, поверх домашней кофты. — Я сказала ей «нет», — продолжила Наен. — Я сказала, что не приеду. За тридцать лет я ни разу не говорила ей «нет», а сегодня сказала, Момо. А потом бросила трубку. Она перезвонила, начала упрекать, и я опять бросила трубку и заблокировала телефон. — Господи, — выдохнула Момо тихо. — Ты… — Я не знаю, что я наделала. Мне должно быть легче, все так говорят, что когда ты наконец это делаешь, становится легче. А мне не стало легче, мне страшно. Я как будто что-то разрушила, и теперь это не починить.       Момо чуть отстранила ее, ровно настолько, чтобы видеть лицо, и погладила Наен по щеке большим пальцем. — А ты хочешь это починить? — спросила она. — То, что было до этого. Ты хочешь это обратно?       Наен задумалась. Это был хороший вопрос, точный, такой же, какие задавала доктор Кан. Хочет ли она обратно — в ту спираль, в эти вечерние звонки, в «не делаешь ли ты глупостей», в семейные ужины с разговорами про правильные решения, во встречи с подругами матери и их правильными сыновьям, в тридцать лет послушного «хорошо, мама»? — Нет, — сказала она. — Не хочу. В этом и весь ужас. Я не хочу обратно, но и идти вперед страшно, потому что впереди я ничего не знаю. — Это нормально, — сказала Момо. — Ты только что сделала очень большую вещь. Большие вещи всегда сначала ощущаются страшно. Но потом ты понимаешь, что на самом деле ничего не сломала, а наоборот починила.       Наен слабо усмехнулась. — Ты говоришь, как доктор Кан. — Гении мыслят одинаково, так говорят.       Они так и стояли в прихожей, у самой двери, Момо в куртке, которую так и не сняла, и в обуви, и смятый пакет с едой валялся на полу. Наен наконец отпустила ее, отстранилась, провела ладонью по лицу. — Извини, — сказала она. — Ты только приехала, а я не даю тебе раздеться.       Момо сняла куртку, разулась, подняла пакет с пола. Внутри была лапша, которая уже наверняка остыла, и какие-то закуски, и Наен забрала пакет у нее из рук и понесла на кухню, и Момо пошла за ней, и впервые за весь вечер Наен почувствовала, как внутри становится легче.       Они не стали разогревать лапшу. Наен поняла, что есть совсем не хочет, и Момо тоже не настаивала. Наен достала из шкафа бутылку, посмотрела на нее и поставила ее обратно, не открывая. Наверное ей бы стоило записать в дневник, что сегодня вечером, в день, когда было больше всего поводов налить, она не налила. Но дневник был для алкоголя, а его сегодня не было. Вместо этого она поставила чайник. — Я не хочу сегодня ничего, — сказала Наен, прислонившись к столешнице, пока чайник набирал звук. — В смысле…не секса, ничего. Я знаю, я тебя в дверях чуть не съела, но это было не то. Это я просто пыталась не думать, но это не совсем правильно. Поэтому, если ты не против, сегодня мы просто ляжем спать.       Момо посмотрела на нее и улыбнулась — мягко, одним уголком губ. — Я совсем не против, — сказала она. — Я, если честно, тоже выжата. На работе сегодня был ад с этим клиентом. Я приехала к тебе не ради секса, онни. Мне просто нравится быть здесь. — Признайся, ты просто пользуешься нормальным шампунем в моей ванной. — Я готова возить эту бутылку с собой через полгорода, чтобы ты так не думала, — Момо показала ей язык, и Наен коротко посмеялась в кулак.       Чайник щелкнул. Наен заварила чай — две белые кружки, без молока себе, с молоком Момо, потому что за эти две недели она уже запомнила, как Момо пьет чай. Они ушли в гостиную, к огромным окнам, за которыми лежал ночной Каннам, и сели на диван, тот самый, который раньше не знал чужих худи, а теперь знал и худи, и человека.       Наен поставила кружки на столик. Потом сделала то, чего раньше никогда бы не сделала первой — она легла, вытянувшись на диване, и положила голову Момо на колени. Просто так, без всякого продолжения, без подтекста. Момо на секунду замерла, потому что это было новое, это Наен раньше не делала. А потом ее рука легла Наен на голову и начала медленно перебирать волосы.       Они почти не говорили. По телевизору шла какая-то передача с приглушенным звуком, цветные блики бегали по потолку. Телефон Наен лежал на столике экраном вниз, и она знала, что там, скорее всего, еще пропущенные от матери, и непрочитанные сообщения, и что завтра, или послезавтра, или через неделю ей придется как-то с этим разбираться, и что мать так это не оставит, и что субботний ужин еще аукнется. Но это все было где-то там, это были проблемы будущей ее. А сейчас было это. — Знаешь, что самое смешное? — сказала Наен через какое-то время, тихо, глядя в потолок, по которому бегали блики. — Она спросила меня, не учит ли меня кто-то этому. «У тебя кто-то есть, кто настраивает тебя против семьи». Так и сказала.       Рука Момо в ее волосах на секунду замерла. — И что ты ответила? — Ничего. Сказала, что мне нечего ей на это ответить, и бросила трубку. Но это смешно, потому что она ведь почти угадала. У меня правда есть кто-то. Просто не тот, кого она себе представляет, и не для того, что она думает.       Момо ничего не сказала. Только ее пальцы снова мягко двинулись в волосах Наен, и где-то в этом движении было больше ответа, чем в любых словах. Наен закрыла глаза. Голова ее лежала на теплых коленях Момо, и наверху, над городом, было их обычное декабрьское небо без звезд, засвеченное огнями мегаполиса, и за окном где-то далеко внизу гудел Сеул, не дожидаясь ни Наен, ни ее матери, ни этого вечера.