с ветчиной, без грибов

      Отец назвал больницу, мимо которой Наен сто раз проезжала в детстве и про которую никогда не думала, что однажды будет нестись к ней среди ночи, медленно, неуверенно, теряясь в собственных словах, будто читал их с листа. Наен не запомнила, как закончила разговор. Она помнила только, что в какой-то момент телефон уже лежал у нее в кармане, а сама она стояла посреди гостиной с ключами от машины в руке и не понимала, как они там оказались.       Потом тело сделало все за нее. Оно натянуло первое попавшееся пальто прямо поверх домашней футболки, оно сунуло ноги в ботинки, оно вызвало лифт, и Наен стояла в нем, глядя на бегущие вниз цифры, и каждая цифра отдавалась у нее где-то под ребрами тупым ударом. В подземном гараже было холодно, горели желтые лампы, шаги звучали слишком громко в бетонной тишине. Она села в машину, руки сами легли на руль, и только тогда, впервые с момента звонка, ее накрыло по-настоящему волной, от которой перехватило дыхание. Мама, сердце, может быть, инфаркт. Наен сидела, вцепившись в руль, и заставляла себя дышать, потому что вести в таком состоянии было нельзя, а ехать было надо.       Город она прошла на автопилоте — пустые ночные проспекты Каннама, светофоры, мигающие желтым, редкие такси на перекрестках, развозящие по домам последних загулявших. А потом был съезд на скоростную трассу, которая уходит на юг к Тэгу через всю страну, и Наен вдавила педаль, и темнота приняла ее в себя.       Ночью дорога была почти пустой. Только редкие фуры тянулись в правом ряду, подсвеченные изнутри кабин синеватым светом, да изредка проносилась навстречу чья-то машина, ослепляя на секунду и пропадая. Наен ехала быстро, быстрее, чем стоило, и в голове у нее не было ничего связного, одни обрывки, которые накатывали и отступали в такт белым линиям разметки, убегавшим под колеса. Она думала о том, что мать ехала по этой же дороге совсем недавно, только сначала в другую сторону, на север, к ней. Мать проехала три часа, чтобы застать чужую женщину в ее квартире и ударить по лицу в холодном мраморном холле, а потом проехала три часа обратно, и где-то там, в конце этой второй дороги, в доме, где Наен выросла, у нее что-то случилось с сердцем. И теперь Наен ехала туда же, той же дорогой, и не могла отделаться от простой, тошнотворной арифметики, которая складывалась сама собой помимо ее воли: ссора, дорога, сердце. Одно за другим, как причина и следствие.       Она знала, что это не так. Точнее, она знала, что доктор Кан сказала бы, что это не так — что инфаркт не случается оттого, что дочь не приехала на ужин, что у матери и до этого было давление, и возраст, и характер, который сам по себе изнашивает сердце быстрее любого горя. Наен знала это головой, но где-то ниже головы, в том месте, которое не слушает доводов, сидело тяжелое, холодное убеждение, что это она, что это сделала она. Что мать была права еще вчера, когда сказала, что она пожалеет. И вот не прошло и двух суток.       Чем ближе становился Тэгу, тем настойчивее из темноты выступало другое воспоминание — детство. Оно подкатывало кусками, без спроса, как подкатывает все, что человек годами держал под замком. Наен вспомнила, как мать в начальной школе каждое утро заплетала ей косы туго, до слез, дергая расческой и приговаривая, что красота требует терпения, и как Наен сидела на табурете не дыша, потому что знала: дернешься — будет больнее. Вспомнила, как мать стояла над ней за уроками, переписывала за ней прописи, если буквы выходили неровными, радовалась ее пятеркам так, будто это были ее собственные пятерки. Мать любила ее, в этом и была вся беда, вся невыносимость происходящего. Наен ехала сейчас через всю страну не к чудовищу, к чудовищу ехать было бы легко. Она ехала к женщине, которая любила ее единственным известным ей способом — крепко, до синяков, переделывая под себя, которая вложила в эту дочь всю себя без остатка, и которой Наен теперь ломала картину мира. И от того, что любовь и удушье в этой женщине были одним и тем же, неотделимым, спаянным намертво, было хуже всего. Нельзя было отрезать одно, не отрезав другого.       Где-то к середине пути в ней начало садиться то, на чем она держалась последние сутки. Это случилось не сразу, не одним обвалом, а так, как уходит вода из ванны, когда вынимают пробку — медленно, сначала едва заметно. Она ехала, и в груди у нее что-то постепенно делалось все тоньше и тоньше, пока не натянулось до того состояния, когда любая мелочь могла бы порвать это. Она поймала себя на том, что уже какое-то время едет, не моргая, что глаза сухие и горят, что челюсть сведена так, что заболели зубы, и заставила себя разжать ее, и не смогла удержать, и снова сжала. Тело держало форму из последних сил, а внутри этой формы уже почти ничего не оставалось, кроме одного простого, детского ужаса — мама умирает, а она не любит ее так, как должна, а она подвела, а она не успеет, и последним воспоминанием между ними станет пощечина.       Затем замаячил указатель на зону отдыха. Наен увидела впереди в темноте островок света — заправку, круглосуточный магазин, желтые окна закусочной, несколько грузовиков на стоянке. Раньше она бы свернула, не задумываясь, как сворачивала всегда, когда становилось невыносимо — за тем единственным, что умело снять с горла железный обруч хотя бы на пару часов. Тело помнило этот маневр лучше головы, и нога сама отпустила газ, и взгляд потянулся к съезду.       Наен проехала мимо. Просто проехала, глядя прямо перед собой на убегающую разметку, и островок света остался позади, и снова стало темно, и обруч на горле никуда не делся, но она его вынесла, держа руль обеими руками, дыша через раз. И эта маленькая победа, которую некому будет записать ей в счет, была сейчас единственной твердой вещью в распадающейся ночи.       Она не позвонила Момо. Несколько раз ее рука сама тянулась к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье экраном вниз, и несколько раз она ее отдергивала. Момо ничего не знала — они договорились, что воскресенье каждая проведет у себя, и Момо была сейчас где-то в Мапо, в своей квартире, и спала, не подозревая ни о чем, и Наен почти видела ее, спящую на боку, подтянувшую колени, с разметавшимися по подушке волосами. И Наен поймала себя на том, что не хочет ее будить, не хочет вываливать на нее это посреди ночи, потому что эту дорогу Наен нужно было проехать самой, как и весь вчерашний день. Это было ее, и сваливать это на чужие плечи было нельзя. Она расскажет Момо потом, когда будет что рассказывать. Когда будет понятно, осталось ли вообще что рассказывать.       Тэгу встретил ее под утро, встретил тем часом понедельника, когда ночь уже выдохлась, а рассвет еще не начался. Город спал. Наен ехала по знакомым с детства улицам, которые во тьме казались чужими, и навигатор тихим равнодушным голосом вел ее к больнице, к огромному комплексу зданий, в котором горели редкие окна. Она оставила машину на полупустой парковке, вышла, и холодный декабрьский воздух ударил ее по лицу, и она вдруг поняла, что приехала, что больше ехать некуда, что сейчас она войдет внутрь и увидит то, что увидит.       Вестибюль был залит ровным, плоским светом, от которого болели глаза. За стойкой ночного поста сидела медсестра, и Наен назвала имя и возраст матери чужим, севшим голосом, и медсестра сверилась с экраном и назвала этаж и отделение, и Наен пошла к лифтам, и стук ее каблуков по чистому полу был единственным звуком в этом спящем больничном мире.       Отца она увидела сразу, едва вышла из лифта. Он сидел на жестком ряду пластиковых стульев в коридоре кардиологического отделения, один, под холодным светом ламп, и был таким маленьким, каким Наен его никогда не видела. Он сидел, сгорбившись, положив руки на колени, и смотрел в стену напротив, и в этих руках, в этой согнутой спине было столько усталости, что у Наен на секунду сжалось горло. — Папа, — сказала она, подходя.       Он поднял голову. На секунду в его глазах было что-то совсем растерянное, как будто он не сразу узнал ее, а потом он медленно встал, опираясь рукой о спинку стула, и они оказались друг напротив друга, и ни один из них не знал, что делать дальше. Они никогда не умели. В их семье объятия не были приняты, и сейчас в пустом больничном коридоре между ними было ровно столько же расстояния, сколько всегда. — Приехала, — сказал он. — Как она? — Стабильно, — он сглотнул. — Сделали что-то с сосудом, поставили какую-то трубочку. Сказали, что будет жить. — Она в сознании? — Спала недавно. Может, проснулась, — отец показал глазами на дверь палаты в нескольких шагах, и снова опустился на стул. — Иди к ней, я посижу тут.       И это было все, что он ей дал. Наен постояла над ним секунду, ожидая чего-то еще, сама не зная чего, возможно каких-то слов утешения, но, не дождавшись, пошла к двери.       За дверью было полутемно. Горел только ночник у изголовья и мерцали зеленым цифры на мониторе, к которому мать была подключена проводами, и где-то тихо, ровно попискивал прибор, отсчитывая удары ее сердца. И в этом тусклом свете, на высокой больничной кровати под одеялом лежала мать.       Наен застыла на пороге.       Потому что женщина на кровати была маленькой. Всю свою жизнь Наен знала мать как нечто огромное, заполняющее собой любую комнату, как силу, перед которой сжимаешься и становишься меньше. А здесь, в этой кровати, без брони из идеального пальто, без уложенных волос, без помады, с распущенными седыми прядями на подушке, с трубкой капельницы в тыльной стороне ладони, лежала просто старая женщина. Усталая, бледная женщина. И от этого зрелища у Наен подкосились ноги, и вся злость, вся вчерашняя злость вдруг осыпалась в один миг, и осталась только она, голая и испуганная, на пороге палаты, где едва не умерла ее мать. — Мама, — выдохнула Наен.       Мать открыла глаза. Несколько секунд она смотрела в потолок, потом медленно повернула голову, и взгляд ее остановился на Наен. Он был мутным от лекарств, тяжелым, но узнавающим. — Приехала, — сказала мать тихо и бесцветно.       Наен подошла, опустилась на стул у кровати, и руки ее сами потянулись к материнской руке, и Наен, накрывая ее своими ладонями, не могла не помнить, что это та самая рука, которая два дня назад ударила ее по лицу, она была холодной, сухой, чужой и все равно до боли знакомой. И в этот момент в Наен поднялось все то, что тридцать лет было ее способом существования рядом с этой женщиной, то, что она смогла заглушить в субботу. Сгладить, извиниться, вернуть покой любой ценой. Сказать, что она была неправа, что она приедет на любой ужин, что все будет, как мать захочет, лишь бы это сердце под зеленые писки продолжало биться. Слова уже стояли у нее в горле, готовые, привычные, как молитва, и она почти отпустила их, почти соскользнула в них. — Прости меня, — сказала Наен, и голос у нее дрогнул. — Мама, прости. Я не должна была… — Не должна была, — перебила мать.       И вот тут что-то сдвинулось. Потому что мать сказала это не примирительно, не как женщина, которая едва не умерла и которой теперь важно только то, что дочь рядом. Она сказала это с той же самой интонацией, что и тогда в холле, с тем же холодным нажимом, только теперь к нажиму прибавилась слабость, и от этого он звучал еще страшнее, потому что было видно, что даже сейчас на этой кровати с трубками по всему телу мать не отпустила, не сдалась, не перестала. — Не должна была, — повторила она, и пальцы ее под ладонью Наен чуть шевельнулись, не отвечая на пожатие, а высвобождаясь. — Ты меня вчера до этого довела, ты понимаешь это? Я приехала к тебе разобраться, а ты… — она перевела дыхание, и монитор отозвался чуть участившимся писком. — Я всю обратную дорогу не могла дышать, а утром вот это. Доктор спросил, не было ли сильного стресса, — она посмотрела на Наен в упор своими мутными глазами. — Я не стала отвечать.       Каждое слово входило в Наен, как игла, и попадало ровно туда, куда было нацелено — в то самое незащищенное место, которое тридцать лет приучали отзываться виной на любое материнское горе. И вина отозвалась. Она поднялась в Наен горячей, удушливой волной, и на секунду Наен была готова утонуть в ней с головой, признать, согласиться, взять все на себя, потому что часть ее и правда верила, что это она, что она привела мать на эту кровать, что монитор пищит из-за нее. И эта волна была такой высокой и такой знакомой, что Наен почувствовала, как внутри у нее начинает дрожать что-то мелкое, и эта дрожь поползла вверх, к горлу, к глазам, и она поняла, что сейчас заплачет, и что удержать это уже не сможет.       И она не стала удерживать. — Я так испугалась, мама, — сказала она, и голос сломался посередине, и первая слеза сорвалась и пошла вниз по щеке, и за ней сразу другая. — Я ехала к тебе всю ночь и думала, что ты умираешь. Я думала, что приеду, а тебя уже нет. Я ни о чем больше не могла думать, только об этом. — Наен-а… — Нет, послушай меня, просто хотя бы раз послушай, — слезы текли теперь свободно, и она не вытирала их, и они капали с подбородка ей на руки, на руку матери, которую она все еще пыталась держать. — Я тридцать лет делала все, чтобы тебе было спокойно. Чтобы ты была довольна, чтобы ни одна моя мысль, ни один мой поступок тебя не расстроили. Я не была дочерью, я была твоим покоем. И мне так страшно было тебя потерять сегодня, ты не представляешь как, и я ехала и думала только об одном — что если ты умрешь, ты так и не узнаешь меня настоящую. Что ты будешь любить ту, которой нет, до самого конца, а меня не будешь знать ни секунды. И я не могу так больше, я не могу, чтобы ты ушла, не узнав меня. Пожалуйста, пожалуйста, посмотри на меня и увидь меня.       Мать смотрела на нее, и в ее мутных глазах проступало что-то новое, какое-то почти животное предчувствие, как будто она уже знала, что сейчас будет сказано, и всем своим существом не хотела этого слышать. — Замолчи, — сказала мать. — Я люблю ее, — сказала Наен сквозь слезы, и это вышло у нее захлебываясь, рвано, как выходит то, что человек слишком долго держал и больше не может удержать. — Ту женщину, которую ты видела вчера. Я ее люблю! И я не придумала это, и меня никто не научил, это всегда было, мама, всегда, с самого детства, я просто прятала это от себя и от тебя изо всех сил, потому что знала, что ты не вынесешь. — Не смей, — выдохнула мать. — Я лесбиянка.       Слово вышло из нее вместе с рыданием, скомканное, мокрое, и тут же повисло в полутемной палате между ними, и его уже нельзя было забрать обратно. Она произнесла его впервые в жизни вслух при другом человеке, и оно вышло у нее не так, как она когда-либо могла бы вообразить — не освобождающим криком и не спокойным признанием, а вот так, выдранным из самого дна, через слезы, через ужас, через любовь к этой женщине на кровати. Наен слышала, как пищит монитор, как где-то в коридоре прокатилась тележка, как у нее самой колотится сердце в ушах. И, произнеся это слово, она не испытала облегчения, нет, облегчения не было. Было только то странное, оглушающее чувство. — Я люблю эту женщину, — повторила она тише. — И я не откажусь от нее не ради ужина, не ради тебя, ни ради чего. Я всю жизнь жила так, как удобно тебе. Я встречалась с мужчинами, которых ты мне приводила, я улыбалась на твоих обедах и хотела умереть, и я пила, мама, я пила так, что чуть не убилась на мосту, потому что не могла больше носить в себе все это и улыбаться. Я больше не могу, я не выживу так больше. — Это она, — сказала мать, и в голосе ее дрогнуло что-то, похожее на ненависть, и это было страшнее всего, страшнее крика, потому что в этом голосе не осталось уже ничего материнского. — Эта женщина, это она тебя втянула. Нормальная девушка не может вот так, ни с того ни с сего… — Никто меня не втягивал, мама. Это всегда была я. С четырнадцати лет, задолго до нее, задолго до всех. Просто ты не хотела видеть, а я очень старалась, чтобы ты не увидела. — Замолчи! — монитор тревожно запищал чаще, и мать сама это услышала, и заставила себя понизить голос, и от этого он превратился в шипение. — Тебя надо лечить. Это не любовь, это болезнь, это от усталости, от твоего пьянства, от этого твоего города, где все посходили с ума. Ты приедешь домой, поживешь с нами, отдохнешь, и все это пройдет. — Это не пройдет. — Пройдет. Я тебя родила, я знаю, какая ты на самом деле. — Ты не знаешь, какая я на самом деле, — сказала Наен, и слезы все еще текли, но голос уже почти выровнялся, потому что все самое страшное она уже сказала. — Ты тридцать лет знала ту, которую сама себе придумала, пойми это наконец!       Мать надолго замолчала, монитор продолжал пищать. А потом она медленно отвернула лицо к окну, к темному стеклу, за которым не было ничего, кроме ночи и редких больничных огней, и закрыла глаза. — Я этого не слышала, — сказала она. — Мама… — Я ничего не слышала, — голос матери был невероятно спокойным, настолько спокойным, что Наен испугалась сильнее, чем когда мать кричала. — Ты ничего мне не говорила. Этого нет. Этого не может быть, потому что этого нет. — Это есть. — У меня нормальная дочь, — мать говорила в стекло, не поворачиваясь, и каждое слово выходило отдельным, лишенным всякого выражения. — У меня есть дочь, Им Наен, которой тридцать лет, которая работает на хорошей должности, которая просто еще не встретила своего человека. Вот моя дочь, других у меня нет.       Наен сидела и чувствовала, как внутри у нее что-то ломается. Она знала, на что шла. Всю дорогу она знала, что так и будет, что мать не примет, что между ними сейчас закроется дверь. И все равно услышать это вживую, услышать «других у меня нет» из этого отвернутого к окну лица, оказалось не так, как она себе представляла. Это оказалось хуже. Слезы, которые только начали было подсыхать, потекли снова тихо, без всхлипов. — Уходи, — сказала мать, все так же глядя в окно. — Мне нельзя волноваться. Доктор сказал, мне нельзя волноваться. Уходи, Наен. Я не хочу тебя видеть.       Наен поднялась, ноги держали ее плохо. Она постояла секунду над кроватью, глядя на мать, на ее острый профиль на подушке, на прядь, упавшую на щеку, и ей хотелось сказать еще что-то, найти какие-то слова, которые все исправят, но таких слов не было, их не существовало, и она это понимала. — Я тебя люблю, мама, — сказала Наен тихо. — Это тоже правда. Обе эти вещи правда.       Мать не ответила. Монитор ровно пищал, отсчитывая удары ее живого, спасенного сердца, и это было единственным ответом, который Наен получила.       Она вышла.       В коридоре отец все так же сидел на жестком стуле. Он поднял на нее глаза, и Наен на секунду похолодела от мысли, что он мог слышать, что тонкие больничные стены могли пропустить наружу хоть слово, то единственное слово, которое она наконец произнесла. Но по его лицу нельзя было ничего прочесть. Оно было закрытым, пустым, усталым, и в нем не было ни вопроса, ни тепла, ни даже любопытства, ничего, за что Наен могла бы зацепиться. — Поговорили? — спросил он, глядя куда-то мимо нее, в стену напротив. — Да, — сказала Наен.       Он кивнул, и больше ничего. Не спросил, о чем. Не сказал, что рад, что она приехала. Не сказал, чтобы она держалась, что все обойдется, что мать отойдет. Он просто сидел, сгорбленный, и смотрел в стену, и молчал, и в этом молчании Наен вдруг увидела всю их с ним историю целиком. Между ними давно, с того самого дня, когда ей было двадцать пять, лежала пропасть, и за все эти годы ни он, ни она не бросили через нее ни единой доски. Он не собирался начинать сейчас. И она, к своему удивлению, поняла, что тоже не собирается. Слишком поздно. — Поезжай в дом, если хочешь переночевать, — сказал он после долгой паузы, все так же глядя в стену. — Я останусь тут. — Хорошо, — сказала Наен.       Она посмотрела на его согнутую спину, на пропасть, которую он не переходил и не собирался переходить, и молча пошла к лифту.       Дом встретил ее темнотой и запахом, который был здесь всю ее жизнь — запахом этого дерева, этой мебели, этих стен, запахом, который ни на чем не основывался, кроме того, что это был дом, в котором она выросла. Запасной ключ у нее всегда была, хотя последние пять лет Наен ни разу не пользовалась им. Если она и приезжала, то дома всегда кто-то был. Наен отперла дверь, вошла, не зажигая верхнего света, и дом обступил ее со всех сторон, неизменный, законсервированный, как музей чужой жизни.       Здесь ничего не менялось десятилетиями, и не потому, что не было денег что-то поменять, а потому что в этом доме перемены считались чем-то неприличным, признаком людей, которые не уверены в себе. Деньги в их семье были всегда, их не выставляли напоказ, о них не говорили, потому что и так все знают. Дед Наен держал в Тэгу аптеки, потом фабрику, его имя что-то значило в этом городе еще до ее рождения, и дом, в котором она стояла сейчас в темноте, был построен на этих деньгах и обставлен ими раз и навсегда, на поколения вперед. Тяжелая темная мебель из настоящего дерева, шкаф с перламутровыми вставками в гостиной, тот самый, к которому в детстве нельзя было прикасаться липкими руками. Сервиз за стеклом серванта, который доставали по самым большим праздникам, и который Наен за всю жизнь видела в деле, может быть, раз десять. Все было добротным, темным, увесистым, расставленным по местам, определенным еще до нее, и все это молчало вокруг нее в темноте с тем достоинством, с каким молчат старые дорогие вещи, пережившие не одно поколение хозяев и готовые пережить еще.       И именно поэтому, поняла Наен, стоя в этой темноте, мать никогда не смогла бы. Дело было даже не в самой матери, не только в ней. Дело было в этом городе, в этом доме, в этом имени, которое что-то значило в Тэгу, где все друг друга знали, где у матери были свои подруги по церкви, свои сестры, своя Сонми с правильным сыном, свой круг женщин, перед которыми надо было держать лицо. В Сеуле можно было раствориться, стать одной из миллионов, спрятаться в толпе, потому что там не было всех этих знакомств. А здесь нельзя было даже простудиться так, чтобы об этом не узнали в соседнем квартале. Здесь дочь, которая любит женщин, была не личной материнской бедой, которую можно выплакать наедине. Здесь это было пятном на имени, которое носили задолго до ее рождения, позором, который лег бы не на одну мать, а на весь этот темный дом, на весь сервиз за стеклом, на всю эту устоявшуюся, выверенную до мелочи жизнь. «Что скажут люди» — Наен слышала эту фразу всю жизнь, и только сейчас, стоя в темной гостиной родительского дома, поняла, что для матери это были не пустые слова, а буквально вся ткань, из которой состоял ее мир.       На стене в гостиной висели фотографии в одинаковых тяжелых рамках, и Наен подошла к ним, и в свете уличного фонаря, проникавшем сквозь шторы, разглядела то, что и так знала наизусть. Наен в школьной форме. Наен на выпускном из университета в мантии и шапочке. Наен в строгом костюме в день, когда ее взяли на первую работу. Вся стена была завешана дочерью, которой не существовало. Удобной, понятной, нормальной дочерью, гордостью семьи, у которой просто пока не было своего человека. Наен стояла перед этой стеной в темноте и смотрела на себя, на эти улыбки, выученные и пустые, отрепетированные перед каждым кадром, и думала о том, что женщина на больничной кровати любила вот эту девочку с фотографий. Любила всем сердцем, тем самым, что едва не остановилось сегодня. А ту, что стояла сейчас перед стеной в мятом пальто, не спавшую, с заплаканным лицом — не знала и знать не хотела.       Наен прошла на кухню, не зажигая света. Здесь все тоже стояло на своих местах, как стояло всегда: тот же стол, те же стулья, та же рисоварка на той же полке. На этой кухне мать кормила ее всю жизнь. Кормила много, плотно, требовательно, следя, чтобы тарелка была пустой, потому что в их доме любовь измерялась не словами, а тем, доела ли ты, и добавкой, и тем, как мать вставала раньше всех и резала овощи, пока Наен спала. Наен стояла посреди темной кухни и вспоминала, как мать каждый раз, когда дочь приезжала из Сеула, набивала ей в дорогу контейнеры с банчанами, целые сумки, больше, чем Наен могла съесть за месяц, и как Наен раздражалась на эти сумки, отнекивалась, оставляла их возле двери. И как теперь, стоя здесь в полной темноте, она вдруг поняла, что эти сумки и были тем единственным языком, на котором мать умела сказать «я тебя люблю».       Но эта же кухня помнила и другое.       Это была та самая кухня. Здесь, на этом полу, который Наен сейчас не видела в темноте, но знала каждую плитку, она лежала в двадцать пять лет с кровью из носа, пока отец стоял над ней и тряс ее телефоном, и кричал, и потом, когда ее мать вернулась, она прикладывала ей лед, завернутый в полотенце, не глядя в глаза, молча, потому что в этом доме о таком молчали. А спустя пять лет по той же причине ее ударила сама мать, прикрываясь приличием.       Взгляд Наен упал на большой широкий буфет, где стояли бутылки с алкоголем. Подарочные коробки с большой выдержкой, именитые бренды, терпкий вкус, для Наен этот буфет всегда был чем-то фоновом, на что она никогда не обращала внимания. Но она знала, что чуть пониже, за закрытыми дверцами, когда-то стоял другой алкоголь, который ее отец пил на постоянной основе много лет назад. Долго, годами, всю ее юность. Не каждый день, не до скандалов на весь квартал — этого в их доме допустить было нельзя, лицо есть лицо. Он пил тихо и достойно, как и все делал в этом доме, дорогой виски и дорогой соджу по вечерам, и Наен школьницей научилась различать его шаги в прихожей — ровные это шаги или те, чуть тяжелее обычного, чуть аккуратнее, какими ходят люди, которые знают, что выпили, и старательно держат прямую линию. И она помнила, как в те вечера весь дом замирал, как мать начинала говорить тише и двигаться быстрее, как сама Наен уходила к себе и закрывала дверь и делала уроки, не слыша, что делает. И она помнила одну ночь — ей было лет восемнадцать или девятнадцать, она проснулась от голосов, не криков, а именно голосов, низкого отцовского и матери, которая что-то говорила быстро, будто прося, и Наен подошла к двери, стояла в темноте и смотрела на полосу света из кухни. И она увидела мать, стоявшую у стола, как она прижимала руку к груди, ладонью к левой стороне, и говорила что-то отцу тихо и часто, а отец сидел спиной и не оборачивался. Тогда Наен не поняла этого жеста. Тогда она подумала, что мать просто расстроена, и ушла обратно к себе, и забыла, и не вспоминала об этом.       А сейчас, стоя в той же темной кухне в свои тридцать, она вдруг увидела этот жест по-новому.       И вся та тошнотворная арифметика, которую она везла в себе всю ночь по трассе — ссора, дорога, сердце, как причина и следствие, вдруг развалилась, потому что появилось что-то другое. Не один пропущенный ужин износил это сердце. Его изнашивали годами, медленно, по капле, в этих самых стенах, его изнашивал мужчина, который тихо и достойно пил по вечерам, и от которого весь дом замирал, и из-за которого мать прижимала руку к левой стороне груди в восемнадцать лет Наен, и в двадцать, и бог знает сколько еще раз, когда Наен не видела. Если кто и привел мать сегодня на эту кровать, то не Наен. Это шло издалека, это копилось десятилетиями человеком, который сидел сейчас в больничном коридоре.       От этой мысли Наен не стало легче, но стало иначе. Холодная игла вины, которую мать так точно вонзила в нее в палате, не вышла совсем, но повернулась, ослабла, перестала быть единственной правдой. Доктор Кан много раз говорила ей, что чужая жизнь — это не ее зона ответственности, и Наен слушала и кивала, и не верила до конца, потому что это были общие слова из тихого кабинета. А вот это, эта рука у груди в полосе кухонного света, словами не было. Это было настоящим, и это снимало с нее хотя бы часть того, что мать так старалась на нее повесить.       Она прошла в свою старую комнату. Здесь тоже все было как тогда — узкая кровать, письменный стол, на котором она готовилась к экзаменам, полка с учебниками и парой книг, которые она когда-то читала. Наен легла поверх покрывала, не раздеваясь, и комната была холодной, нежилой, и пахла пылью и чем-то еще, неуловимым, запахом законсервированного детства. Она лежала на спине и смотрела в потолок, и потолок был чужим, гладким, без единой отметины.       Спать она не могла. Внутри было пусто и тихо, и в этой пустоте медленно поднималась боль — глухая, разлитая по всему телу боль от простого, окончательного факта: самый родной человек на свете не принял ее. Услышал правду в самый страшный, самый открытый ее момент и отвернулся к окну. Сказал, что такой дочери у него нет. И, скорее всего, не примет уже никогда — Наен знала свою мать, знала эту породу, в которой не гнутся, а только ломаются, знала этот дом и этот город, и понимала, что мать скорее вычеркнет ее из жизни, чем переступит через свое имя. Тридцать лет Наен прожила, выстраивая себя так, чтобы заслужить эту любовь, и оказалось, что эту любовь нельзя было заслужить настоящей собой. Можно было только выдуманной, той, что улыбалась со стены в одинаковых рамках. И выдуманной больше не было.       Где-то в доме тикали часы, те самые большие напольные часы, что стояли в гостиной сколько Наен себя помнила. За окном начинал сереть рассвет, по краю неба разливалась бледная, бесцветная полоса. Наен лежала неподвижно, и в какой-то момент по виску ее, от уголка глаза к волосам, скатилась одна-единственная слеза и впиталась в холодную наволочку. Наен ее не вытерла. Она просто лежала и смотрела, как светлеет потолок, и ждала, когда станет достаточно светло, чтобы можно было встать и поехать.       К Момо.       Это была единственная мысль, которая держала ее в этой пустоте, единственная теплая точка во всем темном доме. Поехать к Момо. Туда, где есть скол на люстре, дешевый шампунь, растянутая футболка, чужая теплая спина по утрам. Туда, где ее знают всю, и не отворачиваются к окну. Где можно лечь и не притворяться. Где никто никогда не возьмет с нее слова молчать.       Она выехала, едва рассвело. Обратная дорога была не такой, как ночная, не было уже ни паники, ни гонки, было что-то выжатое, странное спокойствие совершенно опустошенного человека. Трасса на север была светлой, в утренней дымке, по обочинам стояли голые декабрьские поля, прихваченные инеем, и Наен ехала медленнее, чем ночью, держась правее, и в голове у нее было почти тихо. Она проехала ту же зону отдыха, тот же островок света, теперь бледный и будничный в утреннем свете, и даже не повернула к нему головы.       И где-то на этой пустой утренней трассе, в этой странной тишине внутри, начала подниматься мысль, тихая и неудобная, которую Наен не могла прогнать. Мысль о том, что она снова, вот прямо сейчас, мчится к Момо, как к последней теплой точке. Как мчалась к ней весь этот год. Как тянулась к бутылке до нее.       Сеул возвращался постепенно — сначала пригороды, потом город сомкнулся вокруг нее, утренний, торопящийся на работу. Наен набрала рабочую почту на светофоре и одной строкой отписала, что сегодня ее не будет по семейным обстоятельствам, и это была чистая правда, и впервые в жизни она написала это, не чувствуя за собой ни малейшей вины перед работой. Потом она повернула не к Каннаму, а на запад, в Мапо, в те узкие старые улицы, которые она за этот год выучила наизусть.       Было начало девятого, когда она поднялась по знакомой лестнице на третий этаж и остановилась перед дверью Момо. Она не предупредила ее о том, что приедет. Она стояла перед дверью в мятом пальто поверх домашней футболки, не спавшая, с лицом, на котором была написана вся прошедшая ночь, и нажала на звонок.       За дверью послышалось движение, шаги, и дверь открылась. Момо стояла на пороге заспанная, в той самой растянутой футболке и шортах, с растрепанными волосами, и на лице у нее в первую секунду было сонное недоумение, а потом она увидела Наен по-настоящему, увидела ее лицо, и сон слетел с нее мгновенно. — Онни? — она шагнула вперед. — Что случилось? — Можно войти? — спросила Наен. — Конечно. Конечно, заходи, — Момо втянула ее внутрь, в тепло маленькой прихожей, захлопнула дверь от утреннего холода, и тут же взяла лицо Наен в обе ладони, заглядывая в глаза. — Ты ледяная. Что произошло, онни? Ты меня пугаешь.       Наен накрыла ее запястья своими руками, мягко отвела ладони от своего лица, не отпуская их, и они так и стояли в тесной прихожей, держась за руки. — Моя мама в больнице, — сказала Наен. — В Тэгу. Вчера вечером позвонил отец, у нее прихватило сердце. Я ездила ночью туда. — Что? — лицо Момо исказилось. — Почему ты не позвонила? Почему ты поехала одна, ночью, в таком… — Потому что мне нужно было это сделать одной, — Наен чуть сжала ее запястья. — С ней все будет нормально, ее стабилизировали, успели вовремя. Она будет жить.       Момо замолчала, глядя на нее, и Наен видела, как та считывает с ее лица, что было что-то еще, что-то большее, чем больница. — Я ей сказала, — проговорила Наен. — Там, в палате. Я сказала ей правду про себя, — она запнулась, но только на секунду, и закончила ровно, и слово, которое всего несколько часов назад выдиралось из нее с кровью, вышло на этот раз тише и тверже, потому что самое страшное уже случилось. — Что я лесбиянка, что я люблю тебя, что я не откажусь от тебя.       Момо смотрела на нее, не дыша. — И что она? — спросила Момо очень тихо. — Она отвернулась к окну, — сказала Наен. — Сказала, что ничего не слышала, что у нее нет такой дочери. И велела мне уйти.       Момо не стала ничего говорить, не стала ни ужасаться, ни возмущаться, ни искать слов, которых не было. Вместо этого она просто притянула Наен к себе и крепко обняла, обеими руками, и Наен уткнулась лицом ей в шею, в теплую кожу, пахнущую Момо, и стояла так, дыша, и Момо гладила ее по спине медленно, ничего не говоря, и от этого у Наен наконец отпустило ту последнюю судорогу, которую она держала в себе с самого звонка отца.       Она стояла в кольце этих рук и думала о том, что всего несколько часов назад, на той же высоте отчаяния, прежняя она искала бы спасения совсем в другом месте — в алкоголе, в одном глотке, или двух, или в целой бутылке. А эта вот ищет его здесь, в чужой тесной прихожей, в живом тепле другого человека.       И, может быть, именно потому, что впервые ей было куда прийти, она наконец услышала в себе то, что весь обратный путь поднималось со дна и чего она так не хотела слышать. Она все равно ищет спасения где-то на стороне.       Они простояли так долго. Потом Момо чуть отстранилась и заглянула ей в лицо. — Ты спала? — тихо спросила она. — Давай ты не будешь сейчас ничего решать, мы просто поедим и ляжем отдохнуть, а потом… — Момо, — сказала Наен. — Мне кажется, нам нужно взять паузу.       Момо замерла. Сочувствующее выражение, с которым она уже разворачивалась в сторону кухни, медленно сползло с ее лица. — Паузу, — повторила она. — В смысле…о чем ты? — Мне нужно домой, — голос у Наен был очень тихий, и она сама слышала, как страшно он звучит. — Мне нужно во всем этом разобраться. — В чем разобраться? — Момо шагнула к ней, поймала за руки. — Твоя мама попала в больницу, ты всю ночь провела за рулем, ты призналась в такой важной вещи впервые в жизни — и хочешь остаться с этим одна? Онни, я хочу быть рядом, я могу помочь тебе. — Не можешь, — мягко перебила Наен. — В том-то и дело, что не можешь. Если ты будешь рядом, я снова спрячусь в тебе и опять ничего не пойму.       Момо молчала. Наен видела, как она ищет и не находит, что ответить, как у нее блестят глаза, как несколько раз открывается и закрывается рот. — Надолго? — только и спросила она наконец. — Я не знаю.       Момо отпустила ее руки. Отвернулась на секунду, провела ладонью по лицу, а потом снова посмотрела на нее, и было видно, чего ей стоит не заплакать прямо сейчас, при ней. Она молча кивнула один раз, коротко, потому что умела отпускать даже тогда, когда каждая клетка в ней кричала не отпускать.       Наен уже взялась за холодную ручку, уже потянула дверь на себя, впустив с лестницы полоску серого света, когда Момо поймала ее за руку и потянула обратно.       Наен обернулась, и Момо медленно поцеловала ее, обеими ладонями удерживая ее лицо, так, будто хотела, чтобы этот поцелуй остался с ней надолго, дольше, чем длится. А потом отстранилась ровно настолько, чтобы говорить, не отпуская ее лица. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, глядя ей прямо в глаза. — И поэтому я сейчас дам тебе уйти. Слышишь меня, Наен? Я позволю тебе оттолкнуть меня и разобраться в своей голове, но это в последний раз, когда я стою и смотрю, как ты уходишь. В последний раз, Наен.       Наен не нашла, что ответить. Она коснулась лбом ее лба на секунду, закрыв глаза, вдохнула, запоминая, а потом бережно высвободилась, вышла на лестницу и стала спускаться, не оглядываясь.       Она не имела ни малейшего представления, правильно ли она поступила.