Орбита

Этот Чёрт был убеждён, что мир существует, чтобы вращаться вокруг него. И Рик, дурак, подчинялся ему добровольно, с восторгом и дрожью в коленях. Найс был рядом, обманчиво близко. Будто можно было протянуть руку и дотянуться, дотронуться. Но стоило лишь на сантиметр приблизиться, и Найс делал два шага назад. Их разделял холодный безмолвный космос.  Его бесконечные слова – «Я люблю тебя», «Давай встретимся», «Ты мне нужен» – не выдерживали давления, сгорали, разлетались осколками, оставляли ожоги и рваные раны. Рик верил, что где-то там, внутри, таится море чувств. Найс просто боится в них захлебнуться.   – Останься. Это слово, от которого сводило живот. Рик не мог отказаться. Не хотел. Чувствовал, как пальцы Найса впиваются в его запястье — не как всегда, не для контроля, а будто боялись, что Рик растворится, если отпустит. Останься. Всего три слога, а сердце колотилось, как впервые. Рик знал: Найс никогда ни о чём не просил. Значит, это всё-таки было важно. Значит, он всё-таки… Где-то в глубине, под восторгом, кольнул холодок. Но Рик прогнал все тревожные мысли – не сейчас. Сейчас он был нужен. Сейчас пальцы Найса держались за него. И Рик не мог сдвинуться с места. Найс был исключительным. Не во всём – но в том, что сводило Рика с ума. В мягкости, с которой его пальцы, оставляли синяки на бёдрах Рика. В невесомости, оборачивающейся удушьем. «Дыши ровнее», – шипел Найс во время секса, зажимая ему горло.  В фальшивой чуткости, которой он щедро одаривал весь мир – кроме него. Как он мило улыбался фанатам, флиртовал с этой куклой Treeman на камеру, подписывал автографы детям, нежно гладил бездомных кошек, бросая через плечо: «Ты же не ревнуешь?». Рик молча сжимал губы.  Ему доставались лишь обломки: рваные смс – «Занят. Не приставай». Поцелуи, похожие на укусы – «Чтобы помнил, чей». И холодная простыня с другой стороны кровати.   Он прощал всё. Каждую манипуляцию. Каждое «Сам виноват». Сжимал кулаки до крови, но прощал. Выискивал крупицы настоящего: внезапную дрожь в пальцах Найса над чашкой кофе, слом в голосе на полуслове «Я не могу…», редкий смех без язвительности, мгновения, когда тот забывал быть идеальным. Эти слабости он доверял видеть только ему. Для Рика это было самое ценное сокровище. Иногда, вопреки ему, Рик целовал его слишком нежно — просто чтобы увидеть, как зрачки Найса расширяются на секунду, прежде чем тот отстранится. «Ты сегодня особенно невыносим», — фыркал Найс, но пальцы его впивались в Рика чуть крепче. Рик ловил этот момент — крошечную трещину в броне. Ему было всё равно, что за ней: гнев или страх. Лишь бы не равнодушие. Когда Найс напивался, он иногда позволял себе странное: прижимался к Рику, пряча лицо у его шеи. «Ты теплый», – бормотал он, будто это было открытием. Рик замирал, боясь спугнуть. Утром Найс делал вид, что не помнит. А Рик… Рик запоминал каждый раз, как молитву. Он не спрашивал, почему Найс пил. Не спрашивал, кого на самом деле обнимал в темноте. Ему хватало и этого — горячего дыхания на коже, пальцев, вцепившихся в его рубашку, будто в спасательный круг. Даже если круг был дырявым. Даже если Найс тонул не в море, а в пустоте, где Рику не было места. Их вечера, навеянные алкоголем и похотью, становились всё реже. Его сообщения и звонки – всё чаще и навязчивей. Его удары – отчаянней. Его комната стала храмом, заваленным фигурками, дисками, постерами. Найс во всех ипостасях. Он ловил его взгляд на новой статуэтке – уголок губ дергался вверх. Этого крошечного признака внимания хватало, чтобы Рик продал душу.   Скрины сообщений: «Приду позже», «Не болей», «Спасибо» он хранил в отдельном альбоме, предусмотрительно скрытом. Пересматривал их ночами, смакуя иллюзию близости.  Рик не знал, когда его жизнь начала вращаться вокруг Найса. Будто бы тот всегда был его Солнцем – задолго до того, как Рик понял, что сам пригвождён к земле.