Орбита

Он не успел. Лихорадочно перебирал память: что сказал ему тогда? Упрекнул? Плакал? Или просто ушёл, хлопнув дверью, — и теперь дверь к Найсу захлопнулась навсегда? Он не заметил, как Найс начал тонуть. Пропустил все признаки: горькие шутки, нарастающую иронию, угасающий блеск в глазах.  Проигнорировал побелевшие костяшки на шторах, которые он якобы поправлял.  Не обратил внимания на то, как пальцы сжимались в кулак при детском смехе за дверью гримёрки.  Пропустил звоночек. Нет, колокол. Когда Найс замолчал посреди спора о планах. Просто… отключился. Смотрел в окно, где темнело небо. – Найс? – позвал Рик. Найс вздрогнул, будто упал. – Что? – голос пустой, лишённый всякой эмоции.  – Ничего. – Рик не придал этому значения. Его обычная усталость. Его обычный ад. Он видел, слышал, но ничего не сделал. Как же хотелось повернуть время вспять. Уделить больше внимания. Увидеть его теплый взгляд. В последний раз. Дотронуться. Поцеловать. Вцепиться пальцами в его плечи, и не отпускать. Пускай противится, пускай вырывается. Не отпускать.  – Чёрт! — вырвалось сквозь слёзы. — Почему ты…   Он не договорил. Не мог. Злиться на того, кого больше нет — бессмысленно. Но как не злиться, когда боль разрывает грудь? Плакаты, картины, фигурки, диски — всё летело на пол, в стены, разбивалось вдребезги. – Чёрт-чёрт-чёрт! Идиот! – Он ждал, что Найс влетит в комнату с язвительным «Ну и нервы у тебя». Но он всё не появлялся. Фарфоровая статуэтка разбилась с тем звонким лязгом, который Найс ненавидел — «Как визг мела по доске» – брезгливо морщился он. Рик фыркнул сквозь слезы: даже сокрушаясь о нём, он умудрялся его раздражать.  Облокотившись о стену, он судорожно хватал ртом воздух. Грудная клетка горела, а виски сдавливала тупая боль. Вокруг царил беспощадный хаос: порванные плакаты, искорёженные диски, разбитые статуэтки. Осколки устилали пол — улыбающиеся, холодные, идеальные. Совсем как Найс, каким его желал видеть мир. Тишина после грохота оглушала. Рик оцепенело вглядывался в это месиво из фарфора и пластика. Треснувшие улыбки. Пустые глаза. Словно он убил его окончательно. Найс. Найс. Найс. Паника, холодная и липкая, поползла к горлу, сжимая его.  – Найс, извини… я всё исправлю. – Голос сорвался в хрип. Губы задрожали. Слёзы застилали взор. Трепетно, дрожащими руками Рик пытался его собрать. – Блядь. Прости. Я не хотел. Прости…  Осколки впивались в кожу, но он сжимал их ещё крепче, пытаясь вернуть лицо, улыбку, тепло. Они тут же рассыпались, будто смеялись над ним. Кровь стекала по ладоням, окрашивая его образ в красный.  Найс ничего не сказал. Ни "спасибо", ни "прости". Даже могилы не оставил – некуда было вылить всю накопившуюся боль. Не дал шанса на последнее «подожди», на сломанное «останься», на немое «возьми меня с собой».  Неужели этот придурок верил, что я смогу забыть его? Думал ли он обо мне хотя бы секунду перед тем, как шагнуть? Найс не оставил ему ничего – ни возможности помочь, ни права отговорить, ни мига для прощания. Хотя… что бы он сказал?   «Всё наладится»? — Глупость.   «Я люблю тебя»? — Пустые слова.   «Не оставляй меня»? — Как будто этой фразой можно было задержать его в этом мире хотя бы на секунду дольше. Ухватиться за падающую звезду. Хотелось извиниться. За ревность. За жестокие мысли. За слова, царапавшие Найсу душу. Хотелось ещё один шанс. Он был бы мудрее. Терпеливее. Не требовал бы, не плакал, не вымогал любовь. Она ведь и так была, да. Да. Пряталась в мельчайшем: в тени улыбки, в мимолетном тёплом взгляде, пробивавшемся через холодный фасад, в том, как пальцы Найса иногда задерживались на его запястье на секунду дольше. Если бы можно было вернуть время… Он бы стоял рядом. Молча. Даже если бы Найс снова отстранился. Даже если бы снова сказал «Не приставай». Хотя бы так — в тени его невнимания — он мог бы продлить эти последние секунды. Запомнить его дыхание. Тепло кожи. Последние лучи этого солнца — прежде чем оно погасло навсегда.