Обитель ПОРОКа

«Люди незаметно для себя перенимают не только внешность, манеры и пороки тех, с кем они постоянно общаются, но также их добродетели и даже их образ мысли.»

Честерфилд.

Черт. Черт, черт, черт! Мысли стучали в голове, как молот по наковальне, отзываясь тупой болью в висках. Что я натворила? Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, повторяясь снова и снова, не давая покоя. Зачем я ему это сказала? Зачем раскрыла себя, выдав, что знаю его, что помню его прошлое? Зачем разрушила эту хрупкую надежду на то, что мы сможем поговорить спокойно, без налета прошлого, без недоверия? Я сама загнала себя в угол. Теперь он наверняка испугается и убежит. Спрячется, как загнанный зверь, которого поймали в ловушку. Он будет думать, что я от ПОРОКа, что я пришла за ним, что я знала все с самого начала. Или того хуже, что я сумасшедшая. Все, что было между нами в те мгновения, когда мы смотрели на звезды, исчезло. Я бежала по холодным, пустынным коридорам, мимо безликих дверей, мимо тусклых ламп, отражающих мою панику. Добравшись до своего жилого отсека, я едва ли помнила путь. Дверь с шипением открылась, затем так же бесшумно закрылась за мной. Скидываю униформу – белую, стерильную одежду, которая теперь казалась мне маской, ложью, – и надеваю что-то более удобное. Свободные штаны, простая футболка. Но комфорта не чувствую. Внутри все горит, как после ожога, как будто я получила удар прямо в душу. Я сажусь на кровать, которая кажется слишком мягкой после жесткого бетона крыши. Смотрю в окно. На ночной город. На огни, которые кажутся такими далекими и чужими, точками света в безграничной тьме, запертыми в этом бункере. Вспоминаю наш разговор. Каждое слово, каждый взгляд, который мы бросили друг другу. Каждое движение, которое он сделал. Его молчание, которое говорило красноречивее любых слов. Мою глупость. Вспоминаю его глаза. Уставшие, грустные, но такие пронзительные. В них была какая-то глубина, какая-то боль, которая тронула меня до глубины души. Боль, которую я видела и в себе. И его подозрение, когда я произнесла его имя. Вспоминаю его голос. Хриплый, тихий, но такой искренний в его раздражении на память, в его отчаянии перед прошлым. Он говорил о вещах, которые, казалось, давно утратили смысл в этом проклятом мире, где все было сведено к пользе и выживанию. О том, что нужно «создавать что-то хорошее самому», даже если будущего нет. Что в нем меня зацепило? Почему я не смогла удержаться и не выпалила все это, как ребенок, которому доверили слишком большой секрет? Может быть, его молчаливость? Его сдержанность? Его способность видеть мир таким какой он есть? Без идеологии, без ложных обещаний, без надежды на лучшее, которая, как оказалось, является лишь очередной уловкой ПОРОКа. Он не пытался притворяться, не пытался обмануть ни себя, ни меня. Он был просто… Галли. Неизменный в своей упрямой, суровой правде. Или, может быть, я просто отчаянно ищу союзника. Того, кто прошел через то же самое. Кто поймет меня без слов. И кто, возможно, сможет помочь мне выбраться из этой ловушки, которую ПОРОК построил вокруг моей души. Но теперь, после моих слов, эта возможность, казалось, исчезла навсегда, растворилась в ночной темноте, как и силуэт Галли. Не знаю. Я терла виски, пытаясь отогнать навязчивые мысли, но они цеплялись за сознание, как наждачная бумага. Что-то в этом парне меня притягивало. Словно магнит тянет к себе сталь, я чувствовала себя прикованной к его образу. Будто я узнала в нем родственную душу, такого же одинокого и потерянного человека в этом мире руин. Он был таким грустным, таким одиноким, несмотря на всю свою внешнюю угрюмость и силу. В его глазах читалась та же тоска, что и в моих. И мне захотелось ему помочь. Захотелось вытащить его из этого ада, который мы оба так хорошо знали. Захотелось… просто быть рядом. Почувствовать, что я не одна. А может, я просто увидела в нем себя? Свое отражение в искаженном зеркале. Того, кто тоже сражается, кто тоже не понимает, кто такой на самом деле. Стоп. Что за чушь? Мой внутренний голос, холодный и рациональный, которым так гордилась Ава, резко оборвал поток мыслей. Отгоняю эти эмосли. Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя проникаться чувствами. Нельзя снова доверять. Тем более к кому-то, вроде него. К человеку из прошлого, который вернулся из мертвых. Он – опасность. Он – угроза. Он – проблема, которую ПОРОК обязательно захочет устранить, как только узнает о его существовании. Мне нельзя с ним сближаться. Это может все испортить. Поставить под угрозу мою миссию. И, возможно, мою жизнь, которую я так старательно оберегаю, выполняя приказы. Но я все равно думаю о нем. Не могу ничего с этим поделать. Галли прочно засел в моей голове, как осколок стекла, острый и неприятный, но неотвратимый. Вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я сказала его имя. В его глазах было столько боли, столько смятения, когда он осознал, что я знаю о его прошлом, которое он, возможно, сам давно забыл или подавил. Может быть… Может быть, я не ошиблась. Может быть, это был не спонтанный порыв, не глупая случайность, а судьба. Некая высшая сила, которая свела нас снова на этой крыше, чтобы мы могли что-то понять. Я встаю с кровати и подхожу к зеркалу. Смотрю на свое отражение. На женщину, которую видела каждый день. Холодные серые глаза. Бледное лицо, на котором давно не было искренней улыбки. Жесткий взгляд, который привык к боли и смерти. Что в этой женщине мог увидеть Галли, если бы помнил меня? Опасность? Проблему? Угрозу, которую нужно устранить? Сотни вопросов, и ни одного ответа, который мог бы меня успокоить. Но где-то глубоко внутри я чувствую что-то другое. Что-то теплое, мягкое, нежное. Что-то, что я давно похоронила под слоем цинизма и безразличия, под тяжестью приказов ПОРОКа, под грузом вины. Чувствую…тепло. В груди. Разливается по венам. Может быть, даже больше. Может быть…давно забытый свет. Свет надежды. Свет человечности. Я не могу сдержать горький, надрывный смех. Это абсурд. Я – одна из лидеров ПОРОКа. Жесткий, расчетливый ученый, которая годами подавляла все человеческое в себе ради высшего блага. И вдруг это... Галли. Воскресший из мертвых. И я, чувствующая что-то к нему. Это не могло закончиться ничем хорошим. Ни для него, ни для меня. Утро начинается с тягостного ощущения неправильности. Словно я сделала что-то не так, словно нарушила неписаный закон, но никак не могу вспомнить, что именно. Тяжесть давит на грудь, в голове гудит, как после бессонной ночи, полной кошмаров, которые так и не проявились в полной мере. Я просыпаюсь с пустым, но тревожным чувством. Потом вспышка – Галли. Его лицо. Крыша. Мои слова, сказанные в порыве глупости, отчаяния или чего-то еще, что я не могла определить. Его взгляд, полный боли, а потом сменившийся на чистое, неразбавленное подозрение. Внутри все сжимается от беспокойства. Могла ли я навредить себе, этой случайно брошенной фразой? А ему? Что теперь делать? Каковы будут последствия? ПОРОК не прощает ошибок. И Галли тоже. Могла ли я поставить его под удар, просто сказав его имя? Вдруг за ним уже следят? Срываюсь. Быстро привожу себя в порядок, натягивая привычную униформу, которая теперь кажется чужой и давящей. Короткий взгляд в зеркало – бледное, напряженное лицо, глаза, полные тревоги. И вместо того чтобы идти в лабораторию, к своим обязанностям, к пробиркам и отчетам, я направляюсь в совершенно противоположную сторону. В сторону старого района. Решаю идти на крышу. Снова. Каждый шаг отдается эхом в пустых коридорах. Каждый стук моего сердца кажется оглушительным. Я не знаю, что меня там ждет. Отчаяние? Гнев Галли? Или его отсутствие, которое будет еще хуже? Что, если он ушел? Что, если он никогда больше не появится? Поднимаюсь на крышу. Тяжелая дверь, скрипнув, открывается, выпуская меня в объятия ледяного ветра. Он усилился. Он треплет мои волосы, обжигает лицо, проникает под одежду, но я не обращаю внимания. Холод – это то, что я могу почувствовать, то, что реально. Смотрю вокруг. Мои глаза лихорадочно ищут его, скользя по обломкам, по выщербленному бетону, по темным силуэтам разрушенных зданий. И вижу… его. Он стоит на самом краю крыши. Там, где кончается бетон и начинается небо, где городские огни мерцают внизу, как далекие, безразличные звезды. Его фигура кажется такой мощной, такой сильной, такой неподвижной. Опять спиной ко мне. Он словно врос в пейзаж, став его частью. И от него веет той же мрачной решимостью, что и вчера. Сердце начинает биться быстрее. Это не просто тревога. Это не страх. Это нечто иное. Словно после долгой разлуки я наконец-то нашла то, что искала. То, что было потеряно. То, что я не смела даже надеяться найти. И эта эмоция, сильная и опасная, накрывает меня с головой, отключая рациональность, отключая все предупреждения ПОРОКа. Я здесь. Он здесь. И это все, что имеет значение. Я подхожу к нему медленно, осторожно, стараясь не производить лишнего шума. Мои шаги едва слышны на ветру, но каждый из них кажется оглушительным. Боюсь спугнуть его. Боюсь, что он исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман, как призрак. Он не оборачивается. Не делает ни единого движения. Но я знаю. Я чувствую. Он знает, что я здесь. Чувствует мое присутствие, как животное чувствует приближение другого. Его плечи чуть напрягаются, спина выпрямляется, но голова остается повернутой к горизонту. Я останавливаюсь рядом с ним. На том самом расстоянии, которое кажется правильным – не слишком близко, чтобы нарушить его личное пространство, но и не слишком далеко, чтобы не почувствовать его присутствие. Молчим. Смотрим вдаль. Нам не нужны слова. В этот момент, кажется, мы понимаем друг друга без них. Город раскинулся перед нами, словно огромная, детальная карта, выжженная Вспышкой. Огни мерцают внизу, словно звезды на небе, но это искусственные звезды. Фальшивые. Созданные ПОРОКом, чтобы имитировать жизнь, которой здесь давно нет. Это просто свет от миллионов ламп, освещающих бункеры, лаборатории, жилые отсеки. Свет, скрывающий темноту. Тишина давит. Она не пустая, а наполненная невысказанными вопросами, скрытыми страхами, общими воспоминаниями. Хочется что-то сказать, но не знаю, что. Боюсь нарушить эту хрупкую гармонию, это негласное перемирие, которое установилось между нами после вчерашнего. Он тоже молчит. Его взгляд устремлен куда-то в бесконечность, за горизонт, за видимые пределы города, словно он пытается найти ответ на какой-то очень важный вопрос. На его лице, огрубевшем от пережитого, читается глубокая задумчивость, граничащая с тоской. Он словно видит нечто, недоступное моему взору. Что у него на уме? Что он чувствует, стоя на краю этого мира, который так много у него отнял? Что он знает, чего не знаю я? Мне так много хочется узнать. Хочу узнать, как он выжил, когда все считали его мертвым. Как ему удалось спастись из того, что для других стало концом. Что с ним произошло после Лабиринта, после той кровавой бойни? Кто его спас? Или он спас себя сам? Хочу узнать о нем все. Но боюсь спросить. Боюсь нарушить его покой, его молчаливое созерцание. Боюсь, что мои вопросы снова оттолкнут его, и он вновь исчезнет. И я, в который раз, останусь одна со своими вопросами и своим чувством вины. Эта связь, что сейчас висит между нами, хрупкая, как тончайшая нить, и я не хочу ее рвать. Мы стояли молча, рядом друг с другом, два одиноких человека на краю света. За нами – город-тюрьма ПОРОКа, перед нами – бескрайнее, безразличное небо. Соединенные какой-то невидимой нитью, сотканной из общих воспоминаний, общих потерь и невысказанных вопросов. Я не понимала, что происходит. Я не знала, что чувствую. Мой разум, годами отточенный на логике и расчете, отказывался обрабатывать эти новые, странные данные. Но что-то в этом парне меня зацепило. Что-то притягивает меня к нему, как мотылька к огню, несмотря на весь здравый смысл и инстинкт самосохранения. Его молчание. Его сила, которая чувствовалась даже в его неподвижной позе. Его усталость, которую он так старательно скрывал за угрюмым выражением. Его боль, которую я чувствовала, словно она была моей собственной. Все это вызывало во мне какое-то странное, незнакомое чувство. Чувство… презрение? Нет. Сострадания? Возможно. Или что-то иное, более сложное, более глубокое, что я не могла назвать. Это было нечто, что выходило за рамки инструкций ПОРОКа. — Привет, — прошептала я, стараясь не спугнуть тишину. Мой голос едва слышался на ветру. В этом месте, среди руин и заброшенных зданий, даже шепот мог привлечь нежелательное внимание. Или просто прозвучать как выстрел в этой мертвой тишине. Он кивнул, хмыкнув, низким, грубым звуком, не удосужившись даже повернуть голову. Его взгляд по-прежнему был прикован к горизонту. — Привет. Молчание давило, сжимало виски, как предчувствие неминуемой гибели, или очередного удара судьбы. Я хотела понять, что он там высматривает, в этой кромешной тьме, какие призраки прошлого преследуют его. Не спрашивая, я наклонилась, пытаясь уловить направление его взгляда, найти объект его сосредоточенности. Но он не смотрел никуда конкретно. Он просто стоял, погружённый в свои мысли, будто пытался найти в них искру надежды, чтобы осветить наш путь. Я выпрямилась, и он наконец повернул ко мне лицо. В его глазах плескалось отчаяние, но сквозь эту мутную пелену я разглядела и кое-что ещё – упрямую, несгибаемую решимость. Ту самую черту, что всегда отличала Галли. Мне захотелось улыбнуться ему, поделиться хоть каплей своего тепла, но улыбка получилась натянутой, слабой, почти болезненной. — Если бы ты мог сейчас где-нибудь оказаться, где угодно, просто по какому-то велению случая... Куда бы ты хотел, чтобы тебя занесло? — спросила я, стараясь говорить максимально нейтрально, чтобы не потревожить его хрупкое равновесие. Вопрос застал его врасплох. Он моргнул, словно его выдернули из глубокого, кошмарного сна, или из тех мучительных раздумий, в которые он был погружен. Его брови слегка нахмурились. — А надолго меня туда занесет? — Его голос был полон подозрения, даже в таком гипотетическом вопросе он искал подвох. Это был классический Галли, всегда готовый к худшему. Я пожала плечами, зная, что в нашем мире ничто не длится вечно. Всему приходит конец, часто – внезапный и жестокий. — Не знаю, — ответила я. — Может всего на пару минут, может навсегда. Это просто… вопрос. Он снова погрузился в свои мысли, глядя сквозь меня, сквозь стены многоэтажки, в какое-то место, недоступное моему пониманию. Его лицо выражало глубокую сосредоточенность, а взгляд был почти невидящим, словно он действительно пытался представить себе то место. — Хм... Не могу назвать конкретного места, — произнес он наконец, его голос стал чуть мягче, почти мечтательным, но в нем все еще чувствовалась присущая ему суровость. — Но хотел бы туда, где тихо, чтоб только ветерок шумел, птицы, вода... Да, определенно хотел бы оказаться у воды, на островке. Хоть на пару секунд… — он замолчал, словно боялся произнести это вслух, боялся, что слова спугнут этот хрупкий образ, который он только что вызвал в своем сознании. — Меня тянет к воде, но вряд ли она как-то связана с моим прошлым. Думаю, всё от того, что меня уже тошнит от пустынных ландшафтов. От этих бесконечных руин и пыли. — Потому что ассоциируются с опустошением и разрушением? — предположила я, зная, что его ответ будет положительным. Пустыня. Лабиринт. ЖУТКиЕ. Все они – части одного огромного, кошмарного механизма, предназначенного для того, чтобы сломить таких как Галли. Чтобы стереть в них все человеческое. Он кивнул, не отрывая взгляда от зловещей тьмы, которая постепенно перестала в рассвет. — Мне кажется, у всех так, кто через это прошел. И всем, наверное, хочется туда, где будет мирно, свободно и красиво. Где можно забыть обо всем. Хотя бы на время. — Да, пожалуй, ты прав... — Мой взгляд скользнул по его профилю. Он был так искренен в своем желании покоя. — Но мне бы хотелось большего. Он удивлённо поднял брови, его взгляд наконец вернулся ко мне. В нем проскользнуло что-то вроде недоверия, словно я сказала что-то совершенно немыслимое, несовместимое с реальностью. — Куда уж больше? Островок, вода, тишина – это уже чертовски много в нашем то мире. — Островок, вода, птицы, уют и безопасность... — Я перечислила его желания, а затем добавила то, что было важно для меня, то, что я поняла в эти бессонные ночи. — Не хватает знаешь чего? Людей. Я бы хотела оказаться в прекрасном месте, которое я люблю, с прекрасными людьми, которые мне дороги. Я хотела добавить: «И чтобы мы оба были подальше от этого кошмара. Чтобы мы были там в кругу близких нам людей». Но не сказала. Это прозвучало бы слишком уязвимо, слишком наивно, слишком по-детски в этом мире, где чувства – это слабость. Сейчас это казалось лишь несбыточной мечтой. Но мечты, как и надежда, – это единственное, что у нас осталось. Единственное, что ПОРОК не смог у нас отнять. И пока они теплятся в наших сердцах, мы будем продолжать бороться. А сейчас, стоя рядом с Галли, я чувствовала, что эта мечта, пусть и эфемерная, становится чуть более реальной.

***

Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в багряные и оранжевые оттенки. В редкие просветы между зданиями, сквозь пыльное, загрязненное марево, можно было увидеть этот короткий, но завораживающий закат. Красиво. Возможно, даже слишком красиво для этого мира, для этих руин. Но я этого не замечаю. Все мысли – о Терезе. Она ждет меня. В своей палате, в этом стерильном, бездушном кубе. В своем забытьи, в своей коме, в которую ее погрузил ПОРОК, а я помогала это делать. И я должна к ней пойти. Снова. Каждый день. Словно на казнь. Что я делаю? Зачем я это делаю? Зачем мучаю ее? И себя? Эти вопросы жгут меня изнутри, не давая покоя, но ответов на них нет. Только приказы. Только долг. Только «высшее благо». Не знаю. Но что-то влечет меня к ней. Словно какая-то темная сила, которой я не могу сопротивляться, или не смею. Чувство вины? Привычка? Или надежда, что однажды что-то изменится? Что однажды она проснется и все объяснит? Я прохожу по бесконечным коридорам главного здания ПОРОКа. Стерильные белые стены, гул вентиляции, мерцающий свет флуоресцентных ламп. Каждый шаг отдается глухим эхом. Направляюсь в медицинский блок. Сердце колотится, словно птица в клетке, загнанная в угол, отчаянно бьющаяся о прутья. Дыхание сбивается, становится поверхностным, словно я задыхаюсь. Подхожу к палате Терезы. Дверь, с виду обычная, открывается по моему коду. Внутри – тишина. Только мерное, навязчивое пиканье приборов нарушает покой, отсчитывая секунды ее существования, секунды моего наказания. Запах дезинфекции здесь особенно силен, он бьет в ноздри, вызывая легкую тошноту. Вхожу. Она лежит на кровати, неподвижная, словно кукла. Ее глаза закрыты, ресницы, длинные и темные, отбрасывают тени на бледную кожу. Лицо спокойное, почти безмятежное, создается ощущение, что она спит крепким, безмятежным сном. Но это не так. Это кома. Сон, из которого она может не выйти. На небольшом металлическом столике, рядом с кроватью, стоит шприц и ампула с мутной, чуть желтоватой жидкостью. Лекарство. Или яд? Кто знает, что в этот раз приготовили для нее ученые ПОРОКа, а я должна ввести ей это. Для меня это просто «препарат Х». Подхожу к кровати, беру ее руку. Холодная, безжизненная, как мрамор. Чувствую себя отвратительно. Грязной. Предательницей. Чувствую, как по коже бегут мурашки, но не от холода. От омерзения к самой себе. Начинаю вводить лекарство. Медленно, осторожно, стараясь не дрожать. Игла входит в вену почти бесшумно. Наблюдаю за ее лицом, ища хоть малейшую реакцию, хоть подрагивание век, хоть вздох, хоть что-нибудь, что показало бы, что она здесь, что она жива, что она сопротивляется. Никакой реакции. Ничего. Она все еще спит. Ее грудь едва заметно поднимается и опускается, следуя ритму аппарата жизнеобеспечения. Только пиканье приборов продолжает монотонно отсчитывать время. Время, которое для нее, кажется, остановилось. Время, которое для меня превратилось в бесконечную пытку. Я продолжаю вводить лекарство, медленно опустошая шприц. Каждая капля этой мутной жидкости, проникающая в ее тело, кажется мне каплей яда. — Проснись, Тереза, — шепчу я, мой голос дрожит, но я стараюсь не показывать этого. — Проснись и вспомни все. Вспомни меня. Вспомни, кто ты. И вдруг… Ее веки начинают дрожать. Едва заметно, словно бабочкины крылья. Затем они медленно, с огромным усилием, поднимаются. Она открывает глаза. Ее взгляд – пустой, растерянный. Зрачки расширены, блуждают по комнате, не задерживаясь ни на чем. Она не узнает меня. Ни единой искорки узнавания в этих когда-то таких живых, таких умных глазах. Только пустота. — Кто вы? — спрашивает она, ее голос звучит слабо и неуверенно, хрипло, словно она давно не говорила. — Где я? На мгновение мне становится ее жаль. Хочется все ей объяснить, все рассказать о ПОРОКе, о Лабиринте, о Вспышке, о том, что происходит. Хочется обнять ее и сказать, что все будет хорошо, что я здесь, что я рядом. Эта хрупкая эмоция, такая же неуместная, как и вчерашние мысли о Галли, проскальзывает в моей душе. Но эта жалость быстро проходит. Ее место занимает злость. Ярость. Ненависть. За то, что она сделала. За то, что она меня бросила. За то, что она все забыла, пока я помню все до мельчайших деталей. — Ты не помнишь меня? — спрашиваю я, мой голос звучит холодно и насмешливо, словно я пытаюсь причинить ей боль. И это получается. — Не помнишь нашу дружбу? Наши мечты? Наши планы, которые мы строили, будучи детьми? Не помнишь, как ты бросила меня? Бросила ПОРОК? Бросила нас всех? Она моргает. Медленно. В ее взгляде появляется что-то, похожее на осмысленность. Пустота начинает отступать, сменяясь замешательством, а затем и страхом. — Что здесь происходит? — спрашивает она, ее голос становится чуть громче, в нем проскальзывают нотки паники. — Где я? Почему я ничего не помню? — Ты в ПОРОКе, — повторяю я, как мантру, как приговор. Кажется, Тереза уже задавала этот вопрос в прошлую нашу встречу. Ее память возвращается фрагментами, словно битое стекло. — И ты ничего не помнишь, потому что тебе стерли память. По моему приказу. — Зачем? — спрашивает она. Ее глаза расширяются, она пытается приподняться, но ее тело, ослабленное долгой комой, не слушается. — Зачем вы это сделали? Что я вам сделала? Я наклоняюсь к ней, приближаю свое лицо к ее. — Ты предала нас. Как и Томас, — отвечаю ей я, каждое слово выплевывая, как яд. — Ты предала ПОРОК. Ты перешла на сторону врага. И теперь ты должна заплатить за это. За все. — Я никого не предавала! — кричит она, и в ее голосе звучит настоящая истерика, паника. Ее тело начинает дрожать. — Это неправда! Я ничего не делала! Я не помню! Она пытается вырвать руку, но я держу ее крепко. Ее глаза мечутся по комнате, в поисках выход, спасение. Кажется, у Терезы начиналась истерика. А я, глядя на нее, не испытываю ничего, кроме холодной, горькой удовлетворенности. ПОРОК заставил меня чувствовать себя именно так. Я наклоняюсь к ней ближе, мое лицо теперь всего в нескольких дюймах от ее. Мои глаза пристально смотрят в ее, пытаясь прожечь в ней дыру. — Не лги мне, — шепчу я, и мой голос становится похож на шипение змеи. — Я знаю правду. Я все знаю. Ты сотрудничала с Томасом. Ты пыталась нас обмануть. Ты пыталась обмануть меня. — Это ложь! — повторяет она, ее голос слабеет, но все еще полон отчаяния. — Я никогда бы этого не сделала! Я не помню! — Но ты сделала! — кричу я, срываясь на визг. Мой голос звучит резко, истерично, он едва ли принадлежит мне. — Ты всегда была лицемеркой! Ты всегда завидовала мне! Ты всегда хотела занять мое место! Возле Авы! Она видела во мне нечто большее! Ты хотела отобрать у меня все! Я не могу остановиться. Словно мной кто-то управляет, словно слова и действия вырываются из меня помимо моей воли. Словно я – марионетка в чужих руках, и кто-то невидимый дергает за ниточки моей ненависти, моей боли. Внезапно, не обдумывая, не контролируя себя, я замахиваюсь и бью ее по лицу. Сильно, со всего размаху. Раздается глухой удар. Она вздрагивает от боли, голова резко отлетает в сторону. На ее щеке моментально проявляется красный след. — Не трогай меня! — кричит она, и в ее голосе теперь не только паника, но и чистый ужас. — Оставь меня в покое! Знаю, что поступаю неправильно. Знаю, что это безумие. Что это не я. Но не могу себя контролировать. Это как волна, которая накрывает меня с головой, унося прочь всякий разум. Мне нравится ее боль. Мне нравится ее страх. Мне нравится ее беспомощность. Это отвратительное, грязное чувство, но оно заполняет пустоту внутри, заглушает вину, заглушает вопросы. Это наркотик, который ПОРОК, возможно, сам вложил в меня. — За что ты так со мной? — спрашивает она сквозь слезы, ее голос дрожит, а глаза полны боли и непонимания. — Я же сказала, ты поплатишься за предательство! — отвечаю я с ухмылкой, которая искажает мое лицо, делая его чужим. Кажется, мои глаза настолько отдают безумием, что Тереза вздрагивает, отшатываясь, насколько позволяет ей ее ослабленное тело. Она сжимается в комок. — Ты сама это придумала, что я предала, а ты всё навязала! — кричит она. — И как теперь мне быть, ответь? Что мне делать, если я ничего не помню? — Мне просто нужно было избавиться от конкурентки, и ты мне попалась под руку! — с безумным лицом отвечаю я, и мой смех звучит так же дико, как и мои слова. Это ложь. Отвратительная ложь. Но она звучит убедительно. — Ничего личного. Просто бизнес ПОРОКа. Я отстраняюсь от нее, тяжело дыша. Рука, которой я ударила ее, дрожит. Тереза лежит, свернувшись калачиком, плача, ее тело сотрясается от рыданий. А я стою, глядя на нее, и чувствую, как волна ярости начинает отступать, оставляя после себя лишь жгучее опустошение и холодное, мертвое чувство. Снова. Изнутри что-то надламывается. Хрусткий, болезненный звук, который, казалось, раздался не только в моей голове, но и по всему помещению. Понимаю, что перехожу черту. Что становлюсь такой же, как они. Как те, кто управлял нами, кто манипулировал нами, кто делал из нас чудовищ. Я становилась частью ПОРОКа. Хочу остановиться. Хочу извиниться. Хочу сказать, что я не хотела этого делать, что это не я, что это ПОРОК заставил меня так поступать. Хочу обнять ее и сказать, что она не одна. Но слова застревают в горле. Словно ком, который не дает мне дышать. Я не могу их произнести. Мои губы, казалось, запечатаны какой-то невидимой силой, или моей собственной трусостью. Смотрю на нее. На ее разбитое лицо, на щеке которого уже проступал синяк. На ее полные слез глаза, которые теперь были закрыты, словно она пыталась спрятаться от меня, от этого мира. Чувствую… жалость. Снова это слабое, неуместное чувство. Но эта жалость слабая и мимолетная. Она не может пересилить злость. Ярость. Ненависть. Те эмоции, которые ПОРОК взрастил во мне, которые стали моей защитой, моим щитом. И они снова берут верх, заглушая слабый голос совести. А затем Тереза отключается, как будто кто-то просто выдернул шнур. Лекарство начинает свое действие. Ее тело обмякает, перестает дрожать. Ее дыхание становится ровным, мерным, подконтрольным аппаратам. Скоро она все вспомнит. Все. И я не знаю, хорошо это или плохо. Для нее. Для меня. Для нас всех. Отхожу от кровати, чувствуя себя опустошенной. Выжатой досуха. Руки трясутся, словно в лихорадке, дыхание сбито. В легких не хватает воздуха. Что я наделала? Эта мысль пронзает меня, острая, как нож, на мгновение прорываясь сквозь пелену отчуждения. Я причинила боль. Я сделала больно человеку, который когда-то был моим другом. И я наслаждалась этим. Смотрю на Терезу. Она лежит неподвижно, словно мертвая. Только слабое пиканье приборов подтверждает, что она еще жива. И я понимаю, что больше никогда не смогу себе этого простить. Никогда. Выхожу из палаты. Дверь с шипением закрывается за мной, отсекая ее от мира. Иду по коридору, как в тумане. Ноги двигаются сами по себе, не чувствуя пола. Не вижу ничего вокруг, белые стены сливаются в сплошное пятно. Не слышу ничего, кроме стука собственного сердца. Только одно эхом отдается в голове: Что я наделала? Что я наделала? Это вопрос, который будет преследовать меня до конца моих дней, до тех пор, пока ПОРОК не доберется и до меня.

***

Вздрагиваю от резкого, пронзительного воя сирены, который разносится по всему бункеру ПОРОКа, словно ледяная вода окатила меня с головы до ног. Сердце колотится, как бешенное, отдаваясь гулким стуком в висках. Сон, тяжелый и тревожный, как рукой сняло. Что, черт возьми, происходит? Такой сирены я не слышала никогда. Это не учебная тревога. Это – нечто серьезное. Вскакиваю с кровати, шаря руками в кромешной темноте. Аварийное освещение еще не включилось. Натягиваю на себя первое, что попадается под руку – старую тренировочную майку и штаны. Плевать на униформу. Плевать на правила. Сейчас главное – понять, что случилось. Выбегаю из отсека, чуть не сталкиваясь с другими перепуганными сотрудниками, которые тоже высыпали в коридор. Все бегут в одном направлении – к отсеку с иммунами. К «Станции Передачи». Это было самое очевидное место, где могла произойти беда. Там – хаос. Охранники мечутся, их бронированные силуэты кажутся неуклюжими в панике. Они кричат, пытаются навести порядок, но никто их не слушает. Медики склонились над койками, что-то проверяют, что-то записывают на планшетах, их голоса полны тревоги. По всему отсеку разбросаны вещи, в некоторых местах разбиты стекла, осколки блестят на полу, как злые глаза. Некоторые сотрудники ранены, видимо, порезались стеклом или были задеты в давке. — Что случилось? — кричу одному из охранников, хватая его за рукав. Он почти не обращает внимания на меня, его взгляд мечется по пустому пространству. — Томас. Он сбежал. Они все сбежали! — отвечает он, задыхаясь, его голос звучит хрипло от страха и усталости. Сбежали? Как? Куда? Не может быть. Это же ПОРОК. Отсюда никто не сбегает. Ни один человек. Внезапно, как молния, меня пронзает мысль. Тереза. Она была под действием лекарства. Она была беззащитна. Я бросаюсь прочь от хаоса в больничное крыло, мчусь к своему отсеку, где находится ее палата. К Терезе. Нужно убедиться, что она в порядке. Нужно во что бы это ни стало помешать им забрать ее. Ведь она нужна здесь. В лаборатории. Она – ключ к лекарству. Ее тело, ее мозг. Она – не просто человек. Она – одно из решений. И я не позволю ее увезти. Подбегаю к ее палате. Дверь распахнута. Широко. Словно ее выбили. Внутри – пусто. Сердце падает в пятки, проваливаясь куда-то в бездну. Нет… этого не может быть. Мой мозг отказывается принимать эту информацию. Вхожу в палату. Койка пуста. Простыни сбиты, матрас съехал. Трубки и провода валяются на полу, вырванные с мясом. Лекарства разбросаны по столу, флаконы разбиты. Ее нет. — Тереза! — кричу, надеясь, что она где-то прячется, что это какая-то глупая шутка. Мой голос срывается на хрип. Но в ответ – только тишина. Мертвая, оглушительная тишина, которая говорит сама за себя. Она ушла. Они забрали ее. И ПОРОК не смог помешать этому. Меня охватывает паника. Что теперь будет? Что скажет Ава, когда узнает? Что я должна делать? Мой мир, который я так старательно строила, рушится. И я остаюсь на его обломках. Слышу шаги в коридоре. Не одиночные, а множество, хаотичные, отчаянные. Кто-то бежит. Очень быстро. Звук приближается, нарастает, как грохот надвигающейся бури. Выбегаю из палаты Терезы, мое сердце колотится, как отбойный молоток. И вижу… их. Томас. Минхо. Ньютон. Фрайпан. И, да, Тереза. Она хромает, но бежит рядом с ними, ее лицо бледно, но в глазах горит решимость. И другие. Те, кого я видела в столовой, иммуны, с которыми я лично разговаривала. Они бегут. Целой толпой. Пытаются сбежать. Из сердца ПОРОКа. Не могу поверить своим глазам. Инстинктивно бросаюсь за ними. Не могу позволить им уйти. Не могу допустить, чтобы все мои планы, все мои усилия, вся моя ложь, вся моя боль – все это рухнуло в одночасье. Я должна их остановить. Я должна вернуть Терезу. Бегу, задыхаясь. Легкие горят, мышцы ноют от напряжения. Стараюсь не отставать, но они слишком быстры. Они бегут, как сумасшедшие. Словно за ними гонятся черти, или что-то гораздо хуже. Страх, адреналин и, возможно, долгие тренировки в Лабиринте делают их невероятно проворными. Большая часть из них бегуны, я же обычный сотрудник лаборатории. Не мудрено, что я не могу догнать их. На это и надеяться нельзя было. Но я должна была попытаться. Мы выбегаем из медицинского блока. Бежим по коридорам, которые теперь кажутся бесконечными, перепрыгивая через валяющиеся предметы – опрокинутые тележки, разбитые приборы, брошенное оружие охранников. Вокруг – хаос. Крики, стрельба, взрывы, которые сотрясают стены. База ПОРОКа горит, повсюду дым и искры, запах гари и металла. Это не просто побег. Это полноценная атака. Я выбегаю в широкий коридор, ведущий к одному из главных шлюзов. И тут же прячусь за массивной стенкой, стараясь слиться с тенью. Там стреляют, судя по тому, что я успела увидеть, стрелял Томас, его пистолет вспыхивал в полумраке, а охранники пытались защитить Дженсона, прикрывая его щитами. Он стоит в глубине коридора, его лицо искажено яростью. Затем дверь шлюза, массивная, бронированная, открывается. Кто-то с той стороны, видимо, извне, открыл ее, обеспечив им путь к отступлению. И ребята, не теряя ни секунды, бросились к выходу, к свету, к свободе. Они добрались до Жаровни. Они выбрались. Я останавливаюсь. Не могу идти дальше. Дым щиплет глаза, в горле першит. Вокруг все горит, гремят взрывы. Слишком опасно. Слишком поздно. Они ушли. И забрали Терезу. Среди дыма и криков, посреди пылающего ада, я вижу… Дженсона. Он стоит в стороне, уцелевшего фрагмента стены, скрестив руки на груди. Выглядит спокойным и невозмутимым, словно ничего не происходит, словно это не его база горит, а он просто наблюдает за каким-то представлением. На его лице ни единой эмоции. Я подхожу к нему, спотыкаясь о обломки. — Они… они сбежали, — говорю, задыхаясь, голос мой хрипит от дыма и шока. — Они направились в Жаровню. — Да, — отвечает Дженсон, его голос ровный, лишенный какого-либо напряжения. — Я знаю. — Что мы будем делать? — спрашиваю, в моем голосе слышится отчаяние, которое я уже не в силах скрыть. — Мы должны их остановить! Они же погибнут там! — Не думаю, — говорит Дженсон, качая головой. Это движение кажется таким обыденным, таким нелепым в этом аду. — Они сделали свой выбор. Пусть сами за него отвечают. К тому же нам это только на руку. — Но… — пытаюсь возразить, но слова застревают в горле. Его безразличие поражает меня до глубины души. — Они вышли в Жаровню, — перебивает меня Дженсон, его глаза смотрят куда-то сквозь меня, вдаль, за горящие ворота. — У них нет шансов. Там они умрут. Если нет, то они то что нам надо. Если они выживут в Жаровне, это будет означать, что они настоящие иммуны. И мы их найдем. В любом случае. Смотрю на него в ужасе. Он говорит это так спокойно, так равнодушно. Словно речь идет о сломанной игрушке, которую можно выбросить, или, в лучшем случае, о лабораторных крысах, над которыми проводили эксперименты. Никакой жалости, никакого сожаления. Чистая, расчетливая жестокость. — Но Тереза и Томас... — шепчу я, ее имя давит на язык, обжигает. — Тереза сделала свой выбор, — отвечает Дженсон, его взгляд наконец останавливается на мне, и в нем нет ни тени сочувствия. — И она должна понести за него ответственность. Как и Томас. Они нам больше не интересны. Пока. Он поворачивается и уходит. Медленно, неспешно, словно покидает обычный рабочий кабинет. Оставляя меня одну. Одну в этом хаосе, где рушится все, что я знала. Одна со своими мыслями. Одна со своей болью. Стою и смотрю на Жаровню. На раскаленный, оранжевый песок, на клубы дыма, поднимающиеся к небу. Там, за пылающими воротами, простирается беспощадная пустыня. Огромная, смертоносная ловушка. Они там. Мои бывшие друзья. Мои враги. Мои пешки. И Тереза. Они решили сбежать. И, возможно, они умрут. Медленно и мучительно. От жары, от Вспышки, от Шатунов, от собственных ошибок. Я чувствую… вину. Огромную, всепоглощающую вину. Словно это я виновата в том, что произошло. Не ПОРОК. Не Ава. Не Дженсон. Я. Я мучила Терезу. Я стерла ей память. Я пыталась ее контролировать, сделать ее послушной марионеткой. Я верила, что это необходимо. И теперь она ушла. Ушла из-за меня. И, возможно, она умрет. Я закрываю глаза. В моей голове проносится целая череда образов: Галли на крыше, его лицо, его глаза, Тереза в палате, ее крики, ее боль. Что я натворила? Я – монстр. Я – чудовище. Я – хуже всех их, потому что я делала все это с открытыми глазами, веря в праведность своих действий. Я разрушила все. Нашу дружбу. Свое будущее. Себя. В кабинете Авы всегда ощущалась какая-то особая атмосфера – смесь стерильности, власти и опасности. Сверкающие хромом поверхности, холодные цвета, абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом центральной системы вентиляции. Здесь принимались решения, которые определяли судьбы тысяч людей, решения, от которых зависело будущее всего человечества, по крайней мере, так нам говорили. И сейчас, когда я стояла перед ней, ожидая своей участи, эта атмосфера давила на меня с утроенной силой, проникая в каждую клеточку тела, парализуя волю. Вместе со мной в кабинете был Дженсон. Его лицо – непроницаемая маска, высеченная из камня, но я чувствовала, как внутри него бушует буря. Его челюсти были сжаты, глаза блестели от скрываемого гнева и унижения. Он явно был на взводе. Ава сидела за своим столом, идеально прямой, как будто прикованная к нему. Ее взгляд, как всегда, был холоден и пронзителен, проникая прямо в душу, обнажая все слабости. Она смотрела на Дженсона, как на провинившегося школьника, что-то в ее глазах говорило о глубоком, почти презрительном разочаровании. Она прилетела на базу около получаса назад, видимо, узнав о побеге, и сразу же вызвала нас в кабинет. Вся эта ситуация не могла остаться безнаказанной. Ничто в ПОРОКе не оставалось безнаказанным. — Я разочарована, Дженсон, — произнесла она своим ледяным, безупречным голосом, который, казалось, мог заморозить воздух. Ее интонации были безукоризненны, каждое слово отточено. — Я ждала от вас большего. От вас, главного исполнителя. Как вы могли позволить им сбежать? Как вы могли так опростоволоситься? Это подрывает весь наш проект. Дженсон молчал, опустив голову. Не смиренно, а скорее сдерживая ярость. Он знал, что сейчас лучше не оправдываться. Любое слово только усугубит его положение. Ава не терпела пустых оправданий. Она требовала результатов. — Вы должны были следить за ними, — продолжала Ава, ее голос ни на тон не повысился, но каждая фраза была как удар хлыста. — Вы должны были обеспечить их безопасность, их неприкосновенность. Вы должны были предотвратить побег любыми средствами. Но вы ничего не сделали. Вы провалили свою задачу, Дженсон. И это стоило нам ценных субъектов. — Я понимаю, Ава, — произнес Дженсон наконец, его голос был глухим, с трудом выдавливаемым из себя. — Я беру на себя всю ответственность. Это моя недоработка. Я приложу все усилия, чтобы исправить свою ошибку. И вернуть их. — Я надеюсь на это, Дженсон, — сказала Ава, и в ее голосе прозвучала угроза, замаскированная под деловитость. — Иначе… последствия будут для вас весьма серьезными. Наш бюджет и ресурсы небезграничны, чтобы позволять себе подобные промахи. Дженсон кивнул. Он понимал, что Ава не терпит неудач. И что за каждую ошибку приходится платить. Иногда – очень высокую цену. Я тоже это знала. И стояла там, как приговоренная, ожидая, когда ее взгляд остановится на мне. Ава перевела взгляд на меня. Ее лицо, которое только что было маской ледяного осуждения, на мгновение смягчилось, словно сквозь прочную броню просочился луч света. — Анжелика, — сказала она, и в ее голосе прозвучали нотки, которые я редко слышала – что-то похожее на заботу. — Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Ты работала с ними, ты знаешь их. Ты потратила на них много сил. Но ты должна быть сильной. Ты не должна позволять эмоциям брать верх над разумом. Особенно сейчас. Я кивнула. Знаю. Это был ее постоянный лейтмотив. Ава всегда права. Она видела все насквозь. Видела мои сомнения, мою боль. Но при этом верила в меня. — Ты – мой лучший сотрудник, — продолжала она, ее взгляд был настолько пронзительным, что я чувствовала, как она проникает мне в самую душу. — Ты – мой самый преданный сотрудник. Я верю в тебя, Анжелика. Я знаю, что ты не подведешь меня. На тебе лежит огромная ответственность. Ее слова придали мне сил. Словно электрический разряд прошел по телу. Я чувствовала, что должна оправдать ее доверие, должна соответствовать ее ожиданиям. Должна доказать, что я достойна ее похвалы, ее уникального внимания. — Спасибо, Ава, — сказала я, мой голос звучал твердо, без дрожи. — Я сделаю все, что в моих силах. Я найду решение. — Я знаю, что ты сделаешь, — ответила она, и на ее лице появилась легкая, но искренняя улыбка. Такая редкая, такая ценная. — А теперь, Дженсон, ты свободен. Найди их. И доставь их ко мне. И да, Дженсон, они должны быть живыми. Ценными субъектами. Особенно Томас и Тереза. Без них наш проект под угрозой. Дженсон кивнул, его лицо все еще было напряженным, но теперь в нем появилась решимость. Он развернулся и быстро вышел из кабинета, его шаги гулко отдавались в тишине. Ава повернулась ко мне. — Ты тоже можешь идти, Анжелика, — сказала она. — Не зацикливайся на этом. Это была лишь временная неудача. У нас много работы. Нам нужно найти лекарство. И мы его найдем. Благодаря тебе. — Я понимаю, Ава, — ответила я. — Я продолжу работать. Я не сдамся. — Я знаю, что ты продолжишь, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни тени сомнения. — Ты никогда меня не подводила. И я верю, что не подведешь и сейчас. — Я никогда не подведу вас, Ава, — повторяю я, как под гипнозом. Ее вера в меня была моим якорем, моим смыслом существования. Без нее я была бы ничем. Она улыбнулась. Ее улыбка была такой теплой, такой искренней, что я чувствовала, как ее любовь, ее одобрение согревает меня изнутри, изгоняя холод и сомнения. — Иди, — она мягко кивает мне, отпуская. — И сделай то, что должна. Я кивнула. И вышла из кабинета. Ее слова, ее вера, ее улыбка – все это оттеснило на второй план жгучую вину за Терезу, за Галли, за свои действия. Теперь у меня была новая цель. Оправдать доверие Авы. Найти лекарство. И вернуть тех, кто сбежал. Я иду по коридору, чувствуя себя окрыленной. Слова Авы, ее взгляд, ее улыбка – все это окутало меня невидимым коконом одобрения и значимости. Ава верит в меня. Она доверяет мне. Она считает меня своей лучшей ученицей, своим самым ценным активом. Эта мысль, как чистый, концентрированный адреналин, разносится по венам. Я не могу ее подвести. Я должна работать еще усерднее. Должна найти лекарство. Должна спасти мир. Именно так, как она видит. Именно так, как она мне велит. Ее вера – моя сила. Я горжусь тем, что работаю на ПОРОК. Горжусь тем, что помогаю Аве. Горжусь тем, что делаю все возможное, чтобы спасти человечество от Вспышки, от Шатунов, от неминуемой гибели. Эта гордость заглушает все сомнения, все угрызения совести, которые терзали меня еще час назад. Я не сомневаюсь в ПОРОКе. Я верю в его цели. Я верю в его методы, какими бы жестокими они ни казались со стороны. Я знаю, что мы делаем все правильно. Что это единственный путь. И я буду продолжать делать то, что должна. До тех пор, пока не найду лекарство. До тех пор, пока вирус не будет побежден. До тех пор, пока человечество не будет спасено. Я – ее рука. Я – ее разум. Я иду по коридору. В голове – только одна мысль: работа. Моя миссия. Я не должна отвлекаться на посторонние вещи. Я должна быть сосредоточена. Но все равно, краем сознания, думаю о них. О Томасе, о Терезе, о Минхо, о Ньютоне. О тех, кто сбежал. Их лица всплывают в памяти. Надеюсь, они в порядке. Надеюсь, они живы. Какая-то часть меня, та, что еще не до конца была поглощена ПОРОКом, желает им добра. Но, с другой стороны, я понимаю, что они – враги. Что они предали ПОРОК. Что они поставили под угрозу весь проект спасения. И что они должны быть наказаны. Они должны быть возвращены, чтобы их иммунитет можно было использовать. Надеюсь, Дженсон найдет их. И доставит их к Аве. Живыми. Именно так она сказала. И тогда Ава решит, что с ними делать. Я не знаю, какое решение она примет. Но я доверяю ей. Я знаю, что она поступит правильно, даже если ее решения будут жесткими. Она всегда видит дальше, чем остальные. А я… Я буду работать. Буду помогать ей. Буду делать все, что в моих силах. Я люблю ее. Я восхищаюсь ею. Я верю ей. Она – мой маяк в этом безумном мире. Она хочет спасти мир. И я хочу ей помочь. Это моя цель. Это мой долг. И я буду помогать. До тех пор, пока она во мне нуждается. До тех пор, пока я могу быть полезна ПОРОКу. До самого конца. Я выхожу из здания ПОРОКа, оставляя позади его стерильные коридоры и горящие руины. На улице меня встречает холодный, пронизывающий ветер и серый, безрадостный рассвет. В голове всё ещё откладываются слова Авы, словно выгравированные на камне. Ее голос, ее вера, ее ожидания. Останавливаюсь и бросаю взгляд на «станцию сбора» – массивное, серое здание, из которого сегодня ночью сбежали иммуны. Вдруг, что-то щёлкает, и у меня в голове проносится, что если бы у меня была бы возможность, если бы я не была так связана с ПОРОКом, то я бы спасла их и дала бы им свободу. Я бы помогла им, как помогала когда-то Терезе. — Глупости, — хмурюсь, говоря это вслух. Мой голос звучит чужим в этой пустынной тишине. — Нельзя поддаваться таким мыслям. Я продолжаю свой путь, направляясь к жилому комплексу для сотрудников. Входя в жилой комплекс, я слушаю тишину коридоров, которая давит своей тяжестью. А ведь только что в голове царил хаос из слов, приказов и обещаний, из дыма и криков. Странно, как быстро можно переключиться с одного состояния в другое, от паники и ярости к этой гнетущей пустоте. Но одно остается неизменным – преданность ПОРОКу. Или, по крайней мере, так кажется. Это моя броня, моя защита от безумия. Направляюсь в свою комнату, механически перебирая в голове предстоящие задачи. Нужно продолжить исследования, проанализировать новые данные, разработать более эффективные вакцины. Заполнить отчеты. Вернуться к работе. Это единственное, что имеет смысл. Но мысли постоянно возвращаются к ним. К сбежавшим. К Томасу. К Терезе. К Минхо. Нисколько не удивлена их побегу. Даже наоборот. Скорее удивлена, что Томас не совершил побег раньше. У него всегда был бунтарский дух, жажда свободы, которая горела в нем ярче, чем Вспышка в зараженных. Это было видно по его глазам, по его движениям, по его поступкам. Он был непокорным. Вспоминаю время, когда мы работали вместе. Я, Томас и Тереза. Молодые, амбициозные, полные надежд на то, что мы можем изменить мир к лучшему. Ава щедро делилась с нами своими знаниями, ставила сложные задачи, стимулировала конкуренцию, подталкивала нас к новым открытиям. Томас был гениален. Он быстро схватывал новые концепции, находил нестандартные решения, предлагал смелые идеи. Он всегда был на шаг впереди, его ум работал быстрее, чем у любого другого. Но у него была одна слабость – эмоции. Он слишком сильно привязывался к людям, слишком остро реагировал на несправедливость, слишком сильно верил в добро. В то, что существует нечто большее, чем просто выживание. Это делало его уязвимым. И опасным. Опасным для ПОРОКа, который требовал полного отказа от эмоций, от любых привязанностей. Опасным для меня, потому что я чувствовала, как его вера проникает в мою броню, как она начинает разрушать мои собственные убеждения. И теперь он сбежал. Унес с собой свои эмоции, свою веру. И, что самое главное, Терезу. Тереза была другой. Более спокойной, более рассудительной, более сдержанной. Она умела контролировать свои эмоции, принимать сложные решения, идти на компромиссы. Она была идеальным партнером для Томаса, его якорем, его голосом разума. Мы с ней дополняли друг друга, создавая идеальное трио для Авы. Но что-то сломалось. Что-то разделило нас. Что-то заставило нас пойти разными путями, оставив позади нашу дружбу, наши общие цели, наши надежды. Теперь я здесь, в ПОРОКе, а они… они сбежали. Вместе. Тихо посмеиваюсь. Глухой, сухой смешок, который едва слышен в тишине моей комнаты. Томас в очередной раз превзошел сам себя. Гениальный парень, хоть и идиот. Это всегда было моим мнением о нем. Его интеллект был бесспорен, но его идеализм всегда был его ахиллесовой пятой. Он верит в то, что можно изменить мир. Верит в то, что можно победить вирус. Верит в то, что можно спасти человечество без лишних жертв, без боли, без тех компромиссов, на которые идет ПОРОК. Глупо. Наивно. Бессмысленно. Я знала, что это не так. Я видела цифры, я видела жертвы. Я видела реальность. Но в то же время… восхитительно. Да, я восхищаюсь им. Его смелостью, его решимостью, его непоколебимой верой в то, что добро всегда побеждает. Это было то, чего мне самой не хватало, то, что я когда-то, возможно, тоже испытывала. Но я не разделяю его взглядов. Я знаю, что ПОРОК – это единственная надежда. Что Ава – единственная, кто может спасти мир, даже если это требует жестоких мер. Я видела ее видение, ее планы. И я ей верила. И я буду верна ей. До конца. До самого последнего вздоха. Но… что меня пугает, так это странная тяга к Галли. К тому, кого я видела вчера на крыше. К тому, кто должен был быть мертв. Неожиданно и настойчиво эта тяга проникает в каждую мысль, в каждое чувство. Хочу увидеть его. Хочу поговорить с ним. Хочу рассказать ему все, что держу в себе, о чем не могу сказать Аве, о чем не могу сказать никому. Не понимаю, зачем мне это нужно. Не понимаю, откуда берутся эти чувства к человеку, которого я едва ли знала раньше, и который теперь меня не помнит. Не понимаю, почему он так сильно меня зацепил, затронув что-то, что я считала давно мертвым. Я сопротивляюсь этому желанию. Пытаюсь убедить себя, что это глупость, что это опасно, что это может все испортить. Мои обязательства перед Авой. Мою миссию. Мою жизнь. Но ничего не помогает. Меня тянет к нему, как магнитом. Его образ, его слова, его присутствие – все это заполнило мою голову. Сажусь за стол и пытаюсь сосредоточиться на работе. Открываю терминал, вызываю отчеты, графики. Но мысли постоянно возвращаются к Галли. Он словно призрак, поселившийся в моем сознании. Вспоминаю его глаза. Усталые, грустные, но такие честные. Вспоминаю его голос. Хриплый, тихий, но такой искренний. И в этих воспоминаниях, я чувствую себя не просто сотрудником ПОРОКа, а чем-то большим. Человеком. И это пугает меня больше всего. Я вскакиваю из-за стола. Отчеты и графики на терминале расплываются, теряя всякий смысл. Слова Авы, ее вера, ее приказы – все это внезапно кажется далеким, приглушенным. В голове пульсирует только одна мысль, один образ. Направляюсь к выходу из комнаты. Куда я иду? Зачем я это делаю? Мой разум, обычно такой четкий и расчетливый, сейчас бессилен. Не знаю. Просто иду. Просто хочу к нему. Просто хочу с ним поговорить. Просто хочу снова оказаться там, где можно было забыть о ПОРОКе, о долге, о боли. Во мне словно борются два человека. Один кричит, голосом Авы, голосом здравого смысла, голосом того, что я должна была в себя впитать: Не делай этого! Это опасно! Ты все испортишь! Ты предашь ее! Этот голос звучит громко, агрессивно, пытаясь остановить меня. Другой отвечает, тихо, но настойчиво, голосом, который я едва узнаю, который, возможно, принадлежит мне настоящей: Просто иди. Просто поговори с ним. Просто узнай его лучше. Узнай, что он знает. Узнай, кто он такой. Я не понимаю, что мне делать. Я растеряна. Я в замешательстве. Внутренний конфликт разрывает меня на части, но мои ноги продолжают двигаться. Я продолжаю идти. Шаг за шагом, через тихие коридоры, через пустые холлы. Мои ноги словно ведут меня сами. Словно я – марионетка, которую дергают за невидимые ниточки, а я не в силах сопротивляться этому. Я сопротивляюсь, но не могу остановиться. Каждое волокно моего существа кричит о том, что это неправильно, что это опасно. Но другое, более глубокое чувство, тянет меня вперед. Это не просто любопытство, не просто желание поговорить. Это что-то первобытное, необъяснимое. Что-то ведет меня на ту самую крышу. Место, где мы встретились. Место, где вчерашняя я чувствовала себя иначе. И я не могу этому сопротивляться. Чувство вины, страх перед наказанием, обязанности – все это отступает на второй план перед этой необъяснимой тягой. Я иду туда, зная, что, возможно, совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Но что-то внутри меня шепчет: Ты должна. Ты должна это сделать.