Обитель ПОРОКа

«Надежда, эта фальшивая эмоция, которая завязывает людские души в узлы.»

Дженнифер Блейк.

Поздний вечер свалился на город, словно груда обломков после атаки ЖУТКиХ. Мы стояли на краю крыши, глядя на жалкие огни внизу – наш маленький, прогнивший мир. Ветер выл, как раненый Гривер, проникая под одежду, высасывая остатки тепла, но он не обращал на него внимания. Наверное, привык. Или просто ему было плевать. Как и всегда. — Ты снова тут? — спросила я, переминаясь с ноги на ногу. Ноги ныли после вчерашней погони, когда мы пытались поймать Томаса. И я говорю «мы» не в смысле «мы, выжившие». Я говорю «мы» в смысле «мы, сотрудники ПОРОКа», которые пытались загнать его в ловушку. Его, и остальных. И я, черт возьми, ненавидела себя за это. — А ты не хотела бы, чтобы я был тут? — Голос Галли был хриплым, уставшим. Слишком много беготни, слишком много смертей. Или, может быть, слишком много воспоминаний. Его глаза, впрочем, как всегда, были острыми, изучающими. Он ни на секунду не забывал, где находится и кто рядом. Мне нравилась эта его осторожность. Она делала мою работу... интереснее. — Да нет, мне хорошо с тобой, просто не понимаю, почему ты всё приходишь сюда... — Я пожала плечами, пытаясь изобразить непринужденность. Моя роль была тонкой. Он был моим тайным утешением. Каждый раз, когда он открывался мне, внутри меня что-то сжималось. Чувство вины? Или просто раздражение от того, как легко он мне доверял? — На такой высоте посреди этого дрянного городишки чувствуешь себя более свободным. Живым, что ли. Разве у тебя не так? Я вздохнула. Он прав. Здесь, наверху, можно было забыть о вечной опасности, о страхе, который преследовал нас каждый миг. Обо мне. О том, что я здесь делаю. Ветер, запах гнили и старого, пропитанного сыростью бетона, скрип металла где-то внизу – все это было реальным. И здесь, наблюдая за ним, я чувствовала себя... не то чтобы живой, но более цельной. Здесь я была человеком, а не просто сотрудником ПОРОКа. И это было опасно. — Так… Ты поранился? Он опустил взгляд на свою руку, замотанную грязным бинтом, и цокнул с равнодушной усмешкой. — Ну, можно и так сказать. Какой-то кранк слишком близко подобрался. Было дело. — Болит? — Мои брови непроизвольно сошлись к переносице. Я не могла не волноваться. Он был… он был важен для меня. Важен для ПОРОКа, в какой-то степени. Каждый его взгляд, каждое движение, каждое слово – это были данные. Ценные данные, которые помогли бы мне разобраться во всем. Но еще... еще он был просто Галли. И моя грудь сжималась от этого осознания. Он что-то пробормотал в ответ, словно стесняясь своей слабости. Я не разобрала слов, но поняла главное – да, болит. Я хотела протянуть руку, прикоснуться к его бинту, к его коже, но сдержалась. Это было бы слишком. Слишком по-человечески. Слишком рискованно. Я была наблюдателем. Я была частью схемы. И, как бы я ни ненавидела свою роль, я должна была ее играть до конца. Внизу, в лабиринте узких улиц, послышался далекий крик. Крик отчаяния. Крик жертвы. Галли вздрогнул, его тело напряглось. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень. Не страха. Чего-то другого. Усталости от вечной борьбы. От вечного бега. — Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он, его голос был низким, почти шепотом. — Им недолго осталось, чтобы найти нас. Он поднялся, его движения были резкими, несмотря на усталость. Я последовала за ним, чувствуя, как внутри меня вновь просыпается холодный, расчетливый механизм. Я должна была передать это. Каждое слово, каждый жест, каждую его эмоцию. «Им», — подумала я, глядя ему в спину. — «Точнее, нам». Я была частью тех, кто должен был найти его друзей. И, возможно, я была той, кто приведет их прямо в ловушку. Снова. Ветер понес песок по крыше, шипя, как сотни маленьких змей. Ночь несла с собой не только холод, но и предчувствие. Чего-то неизбежного. И я знала, что стою на самой грани, выбирая между двумя мирами, двумя версиями себя. Или делая вид, что выбираю. Ведь мой выбор уже был сделан. Давно. В самом начале. — Ты подождешь меня? Я скоро вернусь, — я легонько коснулась его плеча, чувствуя, как напряжены его мышцы, как под тонкой тканью скрывается жесткая, вечно готовая к бою плоть. Словно электрический разряд прошел между нами. Мне пришлось приложить усилие, чтобы отдернуть руку. Он кивнул, его взгляд был прикован ко мне. Краем глаза я заметила, как он провожает меня взглядом. В этом взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться чаще. Надежда? Доверие? Или просто животный инстинкт, цепляющийся за любой шанс облегчения? Я не знала, но это придало мне сил, заставило на мгновение забыть о своей истинной цели. Мне нужно было найти пробирку с «волшебной» жидкостью, которая поможет тканям регенерировать быстрее. Жидкость, которую ПОРОК использовал для своих самых ценных субъектов. Или для своих агентов. Я рванула с места, скользя по обломкам и трещинам на крыше. Мои легкие горели, но я не позволяла себе замедлиться. Каждый шаг был рассчитан, каждая тень использована. Я не бежала в лабораторию в привычном смысле слова. Моя «лаборатория» была небольшой тайник, скрытый в стене полуразрушенного склада в паре кварталов отсюда – крохотный схрон, доступ к которому был только у меня, через биометрический сканер, спрятанный под слоем грязи. ПОРОК позаботился, чтобы их полевые агенты имели всё необходимое. Добравшись до нужной стены в считанные секунды, я активировала сканер. Дверца с легким шипением отъехала в сторону, открывая взгляду металлический контейнер, освещенный слабым, синеватым светом. Внутри – ряды пробирок, шприцов, сенсоров. Отсюда исходил стерильный запах, который так разительно отличался от вони города. Я схватила нужную колбу с бледно-золотистой жидкостью и тонкий, одноразовый шприц. Затем резко захлопнула тайник. Время сейчас было на вес золота. Каждый миг, что я отсутствовала, был риском. Риском для него. И риском для меня. Я помчалась обратно на крышу, ноги вновь ныли, но адреналин заглушал боль. Склад, улица, снова крыша. Воздух здесь, наверху, был разреженнее, но и чище. Я чувствовала, как ветер развевает мои волосы, и на долю секунды представила, что я тоже свободна, как он. Глупость. Он стоял на том же месте, глядя вдаль. Луна, словно пробитое окошко в потолке города, освещала его лицо, делая его черты резкими и усталыми, отбрасывая длинные тени. Он выглядел как высеченная из камня статуя, неподвижная, но полная скрытой энергии. Только плечи были чуть опущены, выдавая всю тяжесть мира, которую он нес на себе. — Держи, — выпалила я, подбегая и протягивая ему шприц с пробиркой. Мои слова вырвались на выдохе, легкие все еще жгло от бега. Он взял его, не говоря ни слова. Его пальцы, длинные и мозолистые, слегка дрожали, когда он сжимал пластик. Я видела, как он пытается скрыть боль, как сжимает зубы, пока разматывает старый бинт. Каждый виток ткани был пропитан засохшей кровью и грязью, прилип к коже. Когда он, наконец, снял последний слой, рана выглядела скверно – рваная, глубокая, воспалённая, с покраснением, растекающимся по предплечью. От неё веяло нездоровым жаром. Он поморщился, стиснув челюсти так сильно, что хрустнуло. Я не выдержала. Увидеть его таким, видеть эту боль, которую он так отчаянно пытался скрыть, было невыносимо. Мой внутренний агент ПОРОКа кричал о необходимости сохранять дистанцию, о данных, которые нужно было собрать, о риске быть раскрытой. Но какая-то другая часть меня, та, что отчаянно цеплялась за человечность, победила. Я приблизилась, сокращая последние сантиметры между нами. Его взгляд метнулся ко мне, настороженный, но не отступающий. Я осторожно взяла его руку в свою. Мои пальцы, еще слегка холодные от ветра, легли на его горячую, воспаленную кожу рядом с раной. Это было не просто прикосновение – это был мост, протянутый через все преграды, которые я сама возвела. — Давай я, — прошептала я, чувствуя, как внутри все сжимается. Мой голос был еле слышен, почти растворяясь в ветре. Я подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом, и в нем я увидела не просто боль, а что-то более глубокое, более уязвимое. Что-то, что могло сломать меня. И я, черт возьми, не знала, хочу ли я этого. Он не сопротивлялся. Ни единого слова, ни малейшего протеста. Только глубокий, цепляющий взгляд, который прожигал меня насквозь. Его горячая, шершавая рука оставалась в моей, словно он сознательно передал мне часть своей тяжести, своей боли. Я чувствовала, как пульс бьётся в его венах – неровно, сильно, словно перепуганная птица, запертая в клетке из костей. Медленно, стараясь сделать все максимально бережно, я ввела иглу под кожу его предплечья. Металл был холодным, но лишь на мгновение. Я увидела, как его челюсть напряглась, как уголок глаза дернулся, когда я начала выдавливать бледно-золотистую жидкость. Мне было известно, как она действует. Жар, нарастающий изнутри, словно вены обволакивает огонь. Сама жидкость, попадая в кровоток, начинала жечь, вызывая резкую, но быстро проходящую боль, предвещающую исцеление. Его тело мгновенно напряглось, но он не издал ни звука, лишь выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он был крепче, чем я думала. Или просто слишком измотан, чтобы сопротивляться. Мои пальцы, хоть и дрожали слегка от напряжения, уверенно держали шприц. Я сосредоточилась на движении поршня, на точности, на своей задаче. Не думать о том, кто он. Не думать о том, кто я. Просто сделать то, что нужно. В тот момент я поняла, что что-то испытываю, к этому человеку. И это «что-то» было куда опаснее любого Кранка. Когда последняя капля исчезла под кожей, я осторожно извлекла иглу. На месте укола выступила крошечная капля крови. Я прижала ее большим пальцем, нежно, не задумываясь. Слишком нежно. — Спасибо, — пробормотал он, когда я закончила. Его голос звучал приглушенно, почти шепотом, словно он говорил это не мне, а самому себе, удивляясь собственной уязвимости. Слова прозвучали так искренне, так беззащитно, что я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось, а затем медленно, мучительно потянулось к нему. — Не за что, — ответила я, пытаясь придать своему голосу непринужденность, но он, должно быть, все равно звучал слишком мягко. Я не отрывала взгляда от его руки. От места, где мои пальцы касались его кожи. От того, как его вены теперь просвечивали под поверхностью, неся исцеление. Или, возможно, просто отсрочку. Он посмотрел на меня. В его глазах была благодарность, чистая и неприкрытая, но и что-то ещё… Что-то, что я не могла понять до конца. Было ли это подозрение? Любопытство? Или просто отражение моего собственного смятения, которое я так плохо скрывала? Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих губах, затем вернулся к глазам, и я почувствовала, как по телу пробегает волна жара, не связанная с холодом ночи. Это было опасно. Слишком опасно. — Как ты себя чувствуешь? Так лучше? — Мой голос чуть дрогнул, когда я попыталась вернуть разговору деловой тон. — Оно подействует не сразу, но твой организм, как минимум, должен уже почувствовать воздействие. Жар, да? Или легкое онемение. Он прищурился, словно пытаясь разгадать головоломку на моем лице. Уголки его губ дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке, словно ему было неловко признавать, что ему стало хоть немного лучше. Он всегда был таким – упрямым, сопротивляющимся любой слабости. Я подняла брови, ожидая ответа, чувствуя, как его взгляд обжигает мою кожу. — Так и что? — пробурчал он наконец, его обычная саркастическая нотка вернулась, но была смягчена недавней уязвимостью. Он слегка пожал плечами, пробуя поврежденную руку. — Жар. Да, жар. Словно меня заживо жарят. Но… боль притупилась. Уже что-то. Он осторожно вынул руку из моей, и я почувствовала внезапный холод, который остался на ее месте. Затем он поднял здоровый кулак и провел им по губам, его взгляд снова устремился на меня. — Всё в порядке, жить буду, — повторил он, словно убеждая самого себя. — А вот как чувствуешь себя ты? Вопрос ударил, словно обухом. Я замерла, внутренне сжавшись. Он повернул оружие против меня. Как я себя чувствовала? У меня горели щеки, сердце билось где-то в горле, а внутри все перемешалось в тугой, запутанный узел из вины, сочувствия и чего-то еще, что я отчаянно пыталась игнорировать. Как я могла ответить? «Я чувствую себя ужасно, потому что предаю тебя каждый раз, когда мы разговариваем?» или «Я чувствую себя так, словно совершаю ошибку, которая уничтожит меня?» Я отвела взгляд, фокусируясь на жалких огнях внизу, на этой разрушенной, гниющей пустоши. Ветер снова усилился, принося запах пыли и безнадеги. Моя ложь была частью меня, такой же, как и мое имя. И сейчас она жгла сильнее любой инъекции. — Я… — начала я, затем сделала глубокий вдох, пытаясь собраться. — Я в порядке. Просто… устала. Как и все. Это была полуправда. Самая опасная ложь. Но его глаза продолжали смотреть на меня, изучающие, пытливые. Он знал, что я что-то скрываю. Он всегда знал. И это делало нашу игру куда более рискованной. Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Внутренний голос, тот, что принадлежал Анжелике из ПОРОКа, приказывал солгать, выдать дежурное «Да неважно...» или «Тоже в порядке». Но что-то внутри, какая-то тонкая, хрупкая струна, лопнула. — Не знаю... — Я поджала губы, пытаясь изобразить усталую улыбку, которая вышла кривой и жалкой. — С тобой мне всяко лучше, чем где бы то ни было еще, но когда я уйду с крыши… Окунусь в мир неожиданных проблем с головой. Он смотрел на меня с каким-то новым любопытством, словно видел меня впервые. Это было не то подозрение, что обычно читалось в его глазах, а что-то более глубокое, изучающее. Он отвернулся, будто пытаясь скрыть свое внимание, но я чувствовала его взгляд на себе, даже когда он смотрел вдаль, на рваную линию горизонта. — И что за проблемы? — Он спросил ненавязчиво, почти отстраненно, но в его голосе проскользнула едва уловимая нотка, которую я могла бы поклясться, что услышала. Внимание. И что-то, что могло быть заботой. — Да… — Я чувствовала, как теряю контроль, как вся моя собранность, которую я так тщательно поддерживала, ускользает от меня, словно песок сквозь пальцы. Мои слова посыпались, каждое из них было еще одной трещиной в моей броне. — Сбежавшие глэйдеры… Томас был так глуп, когда пошёл на такой шаг. Хотя, может оно и к лучшему. Но какова вероятность, что они смогут выжить в жаровне? Никакой! — Мой голос повысился, прорывая ночную тишину. Это было больше, чем констатация факта. Это была агония, которую я держала в себе. — Ава сейчас на взводе, весь штаб волнуется. Они ведь не отстанут, пока не поймают всех, кто сбежал… Потом Тереза… Нам нужно поговорить, но после всего… после всего, что произошло, я просто не знаю, как… Ава… — Я замолчала, ища слова. Она была мне как мать, но ее преданность ПОРОКу… — Я люблю её, но иногда мне кажется, что все это не имеет смысла. Знаешь это ощущение, когда работаешь на износ, стараешься ради общего блага, а потом понимаешь, что все это было зря. И ты ничего не изменишь. — Мой голос дрогнул, и я почувствовала, как мир начинает расплываться перед глазами, как город внизу превращается в размытое пятно. Тяжесть мира обрушилась, как внезапный камнепад, сбивая дыхание, сжимая грудь так, что я едва могла вдохнуть. Каждое «что за проблемы?», каждый мой ответ эхом отдавался в голове, обнажая раны, которые я так тщательно прятала под маской ученого, солдата, преданного ПОРОКу. Я моргнула, пытаясь остановить предательские слезы, но они лишь застилали взгляд мутной пеленой, и я видела его лицо словно сквозь искаженное стекло, преломляющее лунный свет. Всё, что я старалась собрать в себе, разваливалось на части, рассыпаясь прахом у его ног. Когда Галли осторожно обнял меня, это стало последней каплей. Его руки, такие сильные и грубые, мозолистые от вечного бега и борьбы, но такие нежные в этот момент, были якорем, удерживающим меня от окончательного погружения в отчаяние. Я не знала, что внутри меня еще столько слез. Я ведь даже сама себе не позволяла плакать, держала все в узде, словно Гривера на цепи, сжимала кулаки, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Но сейчас, уткнувшись лицом в жесткое плечо его кофты, вдыхая запах пыли, пота и чего-то неуловимо своего, что принадлежало только ему, я разрыдалась, как ребенок, которого оставили в кромешной темноте. Я вцепилась в него руками, сжимая ткань до боли в костяшках пальцев. Мои ногти, обломанные и грязные, вонзались в его плечо, но я не могла ослабить хватку. Мне казалось, что если я это сделаю, то просто рухну в пропасть, которая зияла внутри меня. Из моего горла вырывались какие-то нечленораздельные звуки, сдавленные рыдания, которые сотрясали все мое тело. Я чувствовала, как плечи Галли мокнут от моих слез, как кофта насквозь пропитывается горькой солью моей боли. Он не отстранялся. Он просто держал меня, крепко, словно я была чем-то ценным, чем-то, что нельзя потерять. И в этом объятии, в этой непрошеной близости, я почувствовала что-то, что было одновременно самым опасным и самым желанным ощущением за последние годы. Ужасное осознание того, что я не одна. И что я, кажется, чувствую к нему. Это было так же страшно, как ЖУТКиЙ, но и так же прекрасно, как первая мысль о свободе. Он не говорил. Галли никогда не был мастером слов. Он не сыпал утешениями, не обещал, что все наладится – ложь, которую он сам ненавидел. Он просто был рядом, как скала, о которую можно было разбиться, не боясь утонуть в этом прогнившем мире. Его присутствие, его крепкие руки, казались единственной реальностью, способной противостоять хаосу внутри меня. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Мои ноги, словно тряпичные, отказывались держать. Я чувствовала, как подкашиваются колени, как мир вокруг наклоняется. И вот мы медленно, неуклюже оседаем на холодную, шершавую поверхность крыши. Острые камешки впивались в бедра сквозь тонкую ткань, но я ничего не чувствовала, кроме внутренней агонии. Я продолжала плакать, не контролируя ни звуки, ни чувства. Боль, страх, отчаяние, вина — все смешалось в один, черный, липкий клубок и давило на меня с такой силой, что я почти задыхалась. Каждое судорожное рыдание разрывало горло, обжигало легкие. Галли не отпускал. Его руки по-прежнему крепко держали меня, прижимая к себе, и я чувствовала, как его ладони нежно, словно крылья, гладят мою спину вверх и вниз, успокаивая. Я слышала его дыхание над своей головой, такое же рваное, как мое, но в нем не было паники. Только присутствие. Я чувствовала, как его пальцы перебирают мои волосы, путаются в них, но нежно, успокаивающе. Как будто он знал, что именно это мне нужно. Моя голова уткнулась ему в шею, и я вдыхала его запах – пыли, пота, разрухи, но в то же время что-то мужественное, живое. В какой-то момент мне даже показалось, что он коснулся губами моей макушки — легкое, мимолетное прикосновение. Тепло и нежность в этом движении были настолько неожиданными, настолько сильными, что я на мгновение перестала плакать. Мозг завис, пытаясь осознать. Это было? Или я просто так сильно этого хотела, что сама себе придумала? Я тут же отбросила эту мысль, как опасный огонь, как еще одно проклятие, понимая, что скорее всего мне просто хотелось, чтобы он так сделал, и мой мозг, измученный и измотанный, решил выдать желаемое за действительное. Иначе это было бы слишком. Слишком реально. Слишком… человечно. Для меня. Для нас. Но в этот момент, на этой проклятой крыше, в его объятиях, среди осколков разбитых надежд и боли, я впервые за много лет почувствовала себя… живой. Не Анжеликой из ПОРОКа, не агентом, не инструментом. Просто Анжеликой. Я почувствовала, что не одна, что есть кто-то, кто видит меня настоящую, кто не отвернется, даже когда я такая сломленная и беспомощная. И этого было достаточно, чтобы снова вдохнуть полной грудью, чувствуя, как легкие раздирает боль, но одновременно и наполняется чем-то новым, чем-то острым, как бритва. Достаточно, чтобы найти в себе силы двигаться дальше. Но это чувство… оно было опасным. Очень опасным. Опаснее любой ловушки ПОРОКа, любой схватки с Кранком, любой предательской мысли. Потому что оно касалось меня. Настоящей меня. И в этот момент, прижавшись к нему на холодном бетоне, я поняла, что эта связь, эта проклятая химия, которую я так старательно отрицала, была не просто побочным эффектом моей миссии. Она была бомбой замедленного действия, готовой взорваться и уничтожить все, что я знала. И я, черт возьми, не знала, хочу ли я ее обезвредить. Или просто дать ей взорваться. Рыдания стихли, превратившись в тихие, прерывистые всхлипы, которые сотрясали мое тело еще несколько секунд. Голова гудела, словно внутри крутилась сотня жуков, глаза горели, словно от песка, а щеки пылали. Я оторвалась от Галли, чувствуя, как стыд обжигает мою кожу, словно кислота. Как я могла позволить себе такое? Разрыдаться, словно сопливая девчонка, перед тем, кто меня почти не знал, кто должен быть для меня объектом наблюдения, а не… не чем-то еще. Это непростительная слабость. И это было опасно. Я попыталась отстраниться, оттолкнуть его руки от себя, но Галли не отпустил. Его хватка по-прежнему была крепкой, словно опасаясь, что я снова развалюсь на части. Я чувствовала его тепло, его силу, его дыхание на своей макушке, и это, как ни странно, успокаивало. Его молчаливое присутствие было мощнее любых слов. — Прости, — пробормотала я, стараясь смотреть в сторону, куда угодно, только не в его глаза. Голос был хриплым, едва слышным. — Не за что, — ответил он тихо. В его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. Только… понимание. Это самое «понимание» было самым удивительным и самым пугающим. Как он мог понимать? Он же не знал. Он не мог знать, что происходило в моей голове, в моей жизни. Я всё-таки выпрямилась, отодвинувшись от него на небольшое расстояние, но его руки все еще оставались на моей талии, не отпуская, словно он боялся, что я исчезну, растворюсь в ночной мгле. Мне нужно было прийти в себя, собраться с мыслями. Откинув мокрые пряди волос с лица – они прилипли к щекам, к вискам – я глубоко вздохнула, пытаясь вдохнуть не только воздух, но и хоть немного хладнокровия. Мои легкие все еще жгло. Я посмотрела на город. Огни мерцали внизу, как крошечные, хрупкие искры надежды в огромной тьме, обволакивающей этот разрушенный мир. Ветер свистел в ушах, словно напоминая о том, что мы все еще живы, что мы должны бороться, что игра еще не окончена. Этот город был ловушкой, но сейчас, в свете мерцающих огней, он казался почти уютным. — Спасибо, — повторила я, на этот раз более уверенно, мой голос обрел твердость, хотя внутри все еще дрожало. — Мне… мне стало легче. — Хорошо, — произнёс Галли. Его руки наконец отпустили меня, и я почувствовала пронзительный холод, словно меня внезапно лишили чего-то важного. Он тоже смотрел на город, словно выискивая в темноте ответы, но я знала, что его мысли сейчас были где-то рядом со мной. Наступила тишина, тягучая и неловкая. Я не знала, что сказать дальше. Как будто вся моя смелость, вся моя фальшивая уверенность вытекла вместе со слезами. Я чувствовала себя обнаженной, уязвимой, и это было непривычно, даже отвратительно. Но в то же время… в то же время это было и облегчением. И тут ко мне пришло осознание, которое ударило, как молния посреди ясного неба. Я поняла, что в моей жизни появился кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, с кем я могу быть собой, даже в этой роли, даже в этом лживом мире. Кто-то, кто не задает вопросов, а просто держит. И это было самое ценное, что у меня сейчас было. Ценнее любой информации, любой пробирки с вакциной, над которой я работала для ПОРОКа. Эта связь, эта невысказанная химия между нами, была не просто ошибкой или помехой. Она была моей личной аномалией, моей собственной солнечной вспышкой посреди безжизненной пустыни. Надежда. Вот что это было. Надежда на лучшее будущее, не то, что обещал ПОРОК, а что-то другое, более реальное, более мое. И эта надежда, как маленькое семя, прорастала в моем сердце, даря мне силы жить дальше. И, возможно, бороться. Но не за ПОРОК. За что-то другое. За себя. И, может быть… за него. Это было страшно. Но и чертовски маняще.

***

Возвращаюсь в лабораторию – не настоящую лабораторию, а мой крохотный, замаскированный под мусорную кучу схрон. Каждая клетка тела кричит от усталости, словно я выжатый лимон. Сажусь за металлический стол, скрипящий под моим весом, и принимаюсь за изучение вируса. Или, по крайней мере, пытаюсь. Нужно сосредоточиться. Нужно забыть о Ньюте, о его словах, о том, как его руки держали меня, словно я была единственной опорой в его разрушенном мире. И о своей слабости… Ведь есть только одна цель – найти лекарство. И Ава на меня рассчитывает. Но ничего не получается. Мысли то и дело возвращаются к нему. К его настороженному, но в то же время такому глубокому взгляду, к его хриплому голосу, к его перебинтованной руке. Что с ним произошло на самом деле? Кранк? Или что-то еще, более темное, о чем он не захотел говорить? Каждый фрагмент воспоминаний о нашей встрече был как зазубренное лезвие, разрезающее мою сосредоточенность. Кручу в руках пробирку с К-27, с бледной, мутной жидкостью, словно пытаясь найти в ней ответ на свои внутренние терзания. Но в пробирке лишь беспощадный вирус, угрожающий уничтожить все, что мне дорого. Все, что осталось. И мои сомнения. Что я делаю? К чему стремлюсь? Ради чего жертвую своей жизнью, своей душой, своей человечностью? Ради ПОРОКа? Ради Авы? Я знаю, что ПОРОК – это единственная надежда. Я знаю, что Ава – гений, способный найти решение. Она верила в меня, когда никто другой не верил. Она дала мне цель, когда весь мир рушился. И я должна ей помочь. Она верит в меня, и я не могу ее подвести. Не могу позволить своим глупым сомнениям, этим предательским человеческим чувствам, встать на пути науки, на пути спасения. Я – часть команды, я – винтик в огромном механизме, направленном на спасение человечества. И я должна выполнять свою работу. Без вопросов, без сомнений, без сожалений. Но это было сложнее, чем когда-либо прежде. Голова раскалывается от боли, словно от удара кирпичом. Глаза слезятся от усталости, все тело ломит, словно после долгой битвы. Работаю уже которую ночь подряд, не позволяя себе ни минуты отдыха, ни глотка воды, кроме тех, что достаю из аварийных запасов. Но сейчас это неважно. Сейчас имеет значение только одно. Нужно довести дело до конца. Нужно найти вакцину. Нужно оправдать надежды Авы. Нужно забыть о Галли. Решаю немного отдохнуть. Всего на пару минут. Просто закрыть глаза, дать им отдых. Кладу голову на холодный, металлический стол. Металл впивается в лоб, оставляя отпечаток. Закрываю глаза. Сразу же проваливаюсь в беспокойный сон, который больше похож на краткий провал в бездну, чем на отдых. Снится отец. Он сидит в своем инвалидном кресле, таком же, как в последние месяцы его жизни, и смотрит на меня с любовью и горестью. Его глаза лучатся теплом, тем самым, которое было в них всегда, словно он знает что-то, что скрыто от меня. Словно он видит мою борьбу, мои сомнения, мою боль. Он не говорит ничего, просто улыбается. Улыбка старого, мудрого человека, пережившего слишком много. И эта улыбка, тихая, безмолвная, проникает глубоко в меня, в самое сердце. Эта улыбка придает мне сил. Сил, чтобы проснуться. Сил, чтобы снова взяться за пробирку с К-27. Сил, чтобы продолжить свою, теперь уже такую сложную, двойную игру. Вдруг он произносит, его голос звучит так же ясно, как в детстве, но с ноткой, которой я никогда не слышала раньше – предупреждением, глубоким и неотвратимым. — Не совершай моих ошибок. Я вздрагиваю, словно от удара током. Что это значит? Какие ошибки он совершил? Он ведь всегда поддерживал меня, всегда верил в меня, всегда был моим спокойным убежищем. Я хочу спросить, хочу схватить его, но он исчезает, растворяясь в тумане, тая, как сон на рассвете, оставляя после себя лишь ощущение холода. Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится как бешеное, отбивая безумный ритм в груди. Дыхание сбито, легкие жжет, словно я только что пробежала Лабиринт. Что это было? Просто кошмар, вызванный истощением и стрессом? Или предупреждение? «Не совершай моих ошибок», — звучит в голове набатом, повторяясь снова и снова, заглушая все остальные мысли. Я отрываюсь от холодного стола, который за это время успел впечататься в мою кожу. Встаю, шатаясь. Каждый мускул ноет. Я потираю глаза, пытаясь избавиться от наваждения, от следов сна, но образ отца, его слова, остаются такими же реальными, как металлическая стена перед моим лицом. Может быть, он имел в виду, что я не должна сомневаться в Аве? Что я не должна поддаваться глупым чувствам, которые так некстати проснулись во мне? Что я должна слушать свой разум, холодный, логичный, непоколебимый, а не сердце, которое так глупо ноет, вспоминая тепло чужих рук? Прилив новых сил. Не отдохнувшей мышцы, а отточенной решимости. Отец всегда был моим ориентиром, моим компасом, и его слова, даже сказанные во сне, всегда оказывались правдой. Он не мог желать мне зла. Он хотел уберечь меня от своей судьбы, от своего сожаления. Значит, нужно отбросить сомнения. Все эти сомнения, что я так глупо позволила себе, раскиснуть перед незнакомцем. Нужно сосредоточиться на работе. На моей настоящей работе. Я должна быть верна Аве, верна ПОРОКу, верна своей цели. Ведь только так я смогу спасти мир. Спасти всех. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я такая. И никаких Галли, никаких хриплых голосов, никаких теплых объятий не смогут изменить этого. Я агент ПОРОКа. И это все, что имеет значение. Я снова сажусь за стол. Беру пробирку с К-27. Мои пальцы больше не дрожат. Мой взгляд больше не расфокусирован. На лице нет эмоций. Просто решимость. Железная. Беспощадная. Именно такая, какой должна быть. Я резко выхожу из своего замаскированного схрона, который ПОРОК называет «лабораторией», чувствуя, как каждый шаг отдается эхом новой, жесткой решимости. Шагаю по разрушенным улицам, направляясь в виварий – одну из самых охраняемых и скрытых частей комплекса ПОРОКа в этом секторе. Нужно проверить, как шизы реагируют на новые препараты. Нужно найти способ остановить вирус. Пусть меня проклинают за жестокость, пусть считают чудовищем – это неважно. Неважно, что Галли мог подумать, если бы увидел меня здесь, в этой роли. Главное – спасти человечество. И я это сделаю. Ради Авы. Ради ПОРОКа. Ради светлого будущего, которое они обещают. Моя голова больше не гудит от сомнений. Отец сказал. И его словам я верю больше, чем своим собственным чувствам. Иду к клеткам, где содержатся шизы, с новым взглядом, полным решимости и надежды. Но надежда эта холодная, острая, как скальпель. В виварии – полумрак. Лишь тусклый, мертвенно-белый свет от мониторов освещает мое лицо, подчеркивая усталость, которая уже стала моей постоянной спутницей, и странное, почти каменное выражение, пришедшее на смену раздражению. В воздухе витает густой, приторный запах химикатов, дезинфектантов и формальдегида – привычный аромат этого места, который давно перестал меня беспокоить, стал частью моей рабочей рутины. Но сегодня все иначе. Сегодня этот запах кажется особенно тошнотворным, проникает глубоко в легкие, оседает на языке горьким привкусом. Словно он – отражение той гнили, что, как я поняла этим утром, поселилась в моей душе. Той гнили, что была вызвана моим минутным забвением, моей слабостью перед Ньютом. Работаю одна. В этой части лаборатории почти никого не бывает. Сюда, в самый центр заразы, осмеливаются заходить лишь немногие, самые отчаянные или самые безжалостные. Здесь занимаются самыми опасными экспериментами – с шизами. Теми, кто дошел до последней стадии. Они – подопытные кролики. Объекты изучения. Лишенные человечности, превращенные в диких, обезумевших зверей, чьи глаза горят безумным огнем. Их клетки расположены вдоль длинного, узкого коридора, и за толстым бронированным стеклом они двигаются, рычат, скребутся, издают те нечеловеческие звуки, которые могут свести с ума. Иногда они бьются в припадках, сотрясая решетки, пытаясь дотянуться до меня, до любого, кто осмелится подойти слишком близко. Но они – ключ. Ключ к пониманию вируса. Ключ к созданию лекарства. Ключ к спасению мира. По крайней мере, так говорят в ПОРОКе. И я должна в это верить. Должна. Сегодня у меня новый эксперимент. Ультразвуковой пульсатор, закрепленный на моей руке, позволяет безопасно вводить шизам разные препараты, не приближаясь к ним. Я методично прохожу от клетки к клетке, выбирая испытуемых. План Авы тщательно расписан. Я ввожу в их кровоток экспериментальные соединения, пытаясь найти то, которое сможет обратить процесс заражения. Наблюдаю за их реакцией. За их судорогами. За их безумными глазами, которые, кажется, на секунду проясняются, а затем вновь затухают под пеленой ярости. Записываю все на диктофон, фиксируя каждую мелочь. Без эмоций. Без сочувствия. Просто цифры. Просто данные. Голос Авы, такой спокойный и уверенный, звучит в моих ушах, когда я прослушиваю ее последние инструкции. «Спасение. Наша единственная цель». И я верю ей. Потому что должна. Потому что не могу позволить себе больше никаких «ошибок». Мой отец во сне сказал то, что я должна была услышать. И я услышала. — Объект 42. Возраст – примерно 30 лет. Пол – мужской. Ранее введен препарат К-12. Наблюдается учащение пульса, повышение температуры тела до 40.5°C, усиление агрессии, неконтролируемые мышечные спазмы, попытки пробить бронированное стекло. — Голос звучит монотонно, безэмоционально, отработанными фразами, заученными наизусть. Я стараюсь не думать о том, что это когда-то были люди, у которых были имена, семьи, мечты. Стараюсь видеть в них только объекты исследования, цифры в протоколе, переменные в эксперименте. Но это не помогает. В их глазах – не просто безумие, но и страх, боль, отчаяние. Эти древние, глубокие эмоции, которые я вижу каждый раз, когда заглядываю в их изувеченные лица, – я не могу их игнорировать. Они проникают под кожу, даже сквозь броню моей решимости. Объект 42, тощий, с ввалившимися глазами, уставился на меня, его рот искривлен в гримасе. Его безумный, рваный крик все еще звенит в стенах вивария. Ввожу следующий препарат, согласно протоколу Авы. На этот раз – К-15. Пульсатор на моей руке издает низкий гул, когда игла выстреливает в плоть шиза. — Объект 42. Введен препарат К-15. Наблюдается замедление пульса до 85 ударов в минуту, понижение температуры до 38.2°C, снижение агрессии. Мышечные спазмы отсутствуют… Шиз затихает. Его рваные, судорожные движения прекращаются. Он перестает метаться по клетке, биться о стены. Медленно, словно невидимая сила сдавливает его, он оседает на грязный пол, скрестив ноги. Его безумный взгляд, наполненный яростью и страхом, теперь кажется… пустым. Он просто сидит и смотрит на меня. В его глазах появляется что-то похожее на… осознание? Или это лишь игра света и теней в тусклом полумраке вивария? Промелькнувшая искра. Или мираж. Он пытается что-то сказать, его рот приоткрывается, но из его горла вырывается только хрип, сдавленный, едва различимый звук, больше похожий на стон, чем на слово. Вдруг он начинает плакать. Медленно, тяжело, одна за другой, слезы текут по его грязному, изуродованному лицу, смешиваясь с грязью и старой кровью. Эти слезы – они настоящие. Они не похожи на конвульсии или спазмы. Они выглядят… человеческими. Мне становится не по себе. Что происходит? Такого не было в протоколах. ПОРОК не предвидел такого. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, трещит по швам. — Объект 42. Наблюдается нетипичная реакция. Объект плачет… — Записываю все на диктофон, пытаясь сохранить прежний монотонный тон. Но рука дрожит. Пальцы едва удерживают записывающее устройство. Вдруг шиз бросается к решетке. Не к стеклу, а именно к металлической решетке. Начинает трясти ее, биться головой о прутья, словно пытаясь разбить себе голову. Кровь течет по его лицу, смешиваясь со слезами, образуя жуткие красные дорожки. Но он не останавливается. Он не чувствует боли. Или чувствует что-то гораздо более сильное. Он кричит. Неразборчиво, безумно, отчаянно. Но в этом крике есть что-то. Что-то, что звучит как имя. Или как просьба. Или как признание. Он кричит, словно пытается вырвать из себя не только боль, но и саму память. Память о том, что он был человеком. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Мой протокол закончился. Мои инструкции не предусматривают такого. Я смотрю на него, на это чудовище, которое только что плакало, и во мне поднимается волна паники. ПОРОК. Ава. Мой отец. Все это, все мои убеждения, начинают рушиться под натиском этого безумного, человеческого крика. — Объект 42. Наблюдается резкое ухудшение состояния. Объект проявляет агрессию, пытается вырваться из клетки, игнорируя физическую боль. Усиливаю дозу седативных препаратов, — проговариваю я в диктофон, пытаясь подавить дрожь в голосе. Мои пальцы, словно чужие, нажимают на кнопки пульсатора. Еще один укол. Еще одна доза, рассчитанная на слона, а не на человека. Шиз постепенно затихает. Его крики обрываются, превращаясь в булькающий хрип. Он падает на пол, тяжело рухнув, и теряет сознание. Кровь продолжает медленно стекать по его лицу, смешиваясь со слезами, уже засыхающими на коже. Я стою и смотрю на него сквозь бронированное стекло. На его окровавленное лицо. На его бездыханное тело, неестественно скрюченное на бетоне. И чувствую… вину. Глубокую, жгучую, отвратительную вину, которая обжигает изнутри сильнее любого вируса. Что я сделала? Зачем я это сделала? Он плакал. Он кричал. Он, возможно, помнил. И я, я заглушила это. Я заставила его замолчать. Разве это и есть спасение? Разве это и есть справедливость? Разве это и есть то будущее, о котором я мечтала, о котором так красноречиво говорила Ава? Нет. Это – безумие. Это – кошмар. Это – преступление. Мой отец во сне, должно быть, говорил не об Аве. Он говорил обо мне. О том, что я стану такой. В отчаянии хватаю со стола пробирку с каким-то «антидотом» – одним из моих ранних, неудачных экспериментов, который не помог ни одному шизу, но сейчас казался единственным способом что-то изменить. Словно сумасшедшая, я швыряю ее об стену. Пробирка разбивается вдребезги. Стеклянные осколки разлетаются, острые, как лезвия, сверкающие в тусклом свете. Жидкость, едкая и зловонная, растекается по всей лаборатории, шипя и растворяя верхний слой пыли. — Черт! — кричу во все горло. Мой голос, обычно сдержанный и тихий, срывается на крик, разносится эхом по холодному, металлическому помещению. Хватаю со стола все, что попадается под руку – другие пробирки, колбы с реагентами, тонкие, острые инструменты, стопки документов с кодами и записями. И начинаю швырять об пол. Стекло звенит и трескается под ногами. Жидкости смешиваются, образуя едкие лужи. Бумаги разлетаются по воздуху, словно мертвые листья. Я крушу все вокруг, выплескивая свой гнев, свой страх, свое отчаяние, свою бессмысленность. Это не я. Это не та Анжелика, которую я знала. Это чудовище. Трясущимися руками пытаюсь убрать остатки своей работы со стола, словно пытаясь стереть все следы своей причастности к этому месту, к этим экспериментам, к этим чудовищным решениям. Но вместо этого все, что было на столе, – каждая колба, каждая ручка, каждый листок – устремляется на пол, вызывая еще больший хаос, добавляя к какофонии звона стекла и брызг химикатов. Опускаюсь на колени посреди этого разрушенного, воняющего химикатами и виной мира, и мир вокруг словно расплывается, теряет четкость. Я больше не могу сдерживать эмоции, они захлестывают меня с головой, как цунами. Слезы, которые я так долго держала внутри, вырываются наружу, смешиваясь с грязью на лице, с потом, с едким запахом вокруг. Моя грудь сотрясается от беззвучных рыданий. Это была не просто вина за Объект 42. Это было крушение всего, во что я верила. Всего, что мне говорили. Все, что я делала. Я остаюсь на коленях, среди осколков и разлитых реагентов, чувствуя, как вся моя жизнь разваливается на части. И единственное, что остается в моей голове – это лицо Галли. Его усталый взгляд. Его теплое объятие. И его молчание, которое теперь казалось мудрее любой проповеди Авы. Воспоминания нахлынули, яркие и болезненные, как вспышки молнии в ночной тьме. Сны о родителях, их лица, их надежды. То, как я предала их мечты, согласившись на эту работу, на эту жизнь. Теперь я предала еще и науку, все то, чему хотела посвятить жизнь, превратив ее в инструмент жестокости. Слезы ручьем текут по щекам, смешиваясь с грязью и потом. В горле стоит ком, не давая вздохнуть полной грудью. Я больше не могу притворяться сильной и уверенной. Я больше не могу скрывать свою боль, этот разрывающий душу крик. И впервые за долгое время я позволяю ей вырваться наружу. Позволяю той боли, что все это время таилась во мне, словно ядовитая змея, выскользнуть. Даю волю своим чувствам, всем тем эмоциям, которые ПОРОК так старательно заглушал во мне, превращая в машину. В голове всплывают образы отца. Его добрые глаза, которые всегда видели меня насквозь. Его ласковые, но сильные руки, которые держали меня, когда мне было страшно. Его слова поддержки, которые звучали как обещание лучшего мира. Он всегда верил в меня. Всегда говорил, что я смогу все. Но я не смогла. Я подвела его. Я не смогла найти лекарство. Я не смогла спасти мир. Я сделала все только хуже. Вспоминаю Аву. Ее сильный характер, ее непоколебимую веру в науку, ее готовность идти на любые жертвы ради достижения своей цели. Я восхищалась ей. Я хотела быть похожей на нее. Стать такой же беспристрастной, такой же решительной. Но сейчас, в этой разрушенной лаборатории, я поняла, что эта беспристрастность — это не сила. Это проклятие. Внутри что-то начинает меняться. Боль постепенно отступает, уступая место чему-то иному. Не надежде на ПОРОК. А какой-то другой, более дикой, более отчаянной надежде. Я больше не хочу жить в прошлом, повторяя чужие ошибки. Я хочу смотреть в будущее. В свое будущее. Встаю с колен, дрожащими руками вытираю слезы, чувствуя, как кожа на щеках стягивается. Делаю глубокий вдох, заставляя легкие работать. Я выстою. Даю себе слово, что выстою, чего бы это ни стоило. Поднимаю голову вверх и вижу свет. Не физический свет от ламп или мониторов, а нечто внутреннее. Он пробивается сквозь тучи отчаяния, указывая мне путь. Путь не к ПОРОКу, а от него. Я должна идти за ним, чего бы это ни стоило. Стряхнув с себя остатки отчаяния, словно капли дождя, покидаю изуродованный виварий. Оставляю за собой осколки стекла, разлитые химикаты и свою рухнувшую веру. Нужно двигаться дальше. Нельзя зацикливаться на неудачах, на этом одном шизе. Ведь, как говорится, на одном шизе свет клином не сошелся. Направляюсь в соседний отсек, где содержится другая особь. На ней я также испытывала антидоты, разработанные в последнее время. Может, там удача улыбнется мне больше? Может, там я найду не просто вакцину, а что-то, что сможет искупить мои грехи? Что-то, что позволит мне взглянуть на Галли без этой жгучей вины? Сердце бьется учащенно, полнясь робкой, но настойчивой надеждой. Вдруг там, в соседнем отсеке, меня ждет прорыв? Вдруг там удастся найти хоть какую-то зацепку? Не для Авы. Не для ПОРОКа. А для себя. И для мира, который я, возможно, еще смогу спасти, но уже по своим правилам. В виварии привычно смрадит, смесью дезинфицирующих средств, запаха гниющей плоти и едва уловимой, металлической вони крови. Воздух тяжелый, липкий, оседает на языке горьким привкусом. Здесь, в этих стенах, я провела бесчисленные часы, дни, недели, месяцы, пытаясь разгадать тайны вируса, ковыряясь в его генетическом коде, вводя один препарат за другим. И сегодня, кажется, удача наконец-то улыбнулась мне. Не ПОРОКу. Мне. Мои шаги по бетонному полу, обычно уверенные и целенаправленные, теперь кажутся легкими, почти невесомыми. Я подхожу к клетке с номером 47. Именно на этом шизе я испытывала новый препарат – К-17. Не просто смесь антител, как в прошлый раз, а сложный коктейль из модифицированных нейростимуляторов и регенерирующих пептидов, разработанный на основе последних, самых рискованных исследований. И результаты, похоже, превосходят все ожидания. И мои, и Авы, если бы она знала. Шиз мечется по клетке, издавая хриплые, нечленораздельные звуки, похожие на вой раненого зверя. Его тело, покрытое язвами и вздутыми венами, дергается в конвульсиях. Но что-то изменилось в его движениях, в его взгляде. В них появилось больше осмысленности, больше живости, чем в других экземплярах. Раньше его глаза горели только безумием, теперь в них мерцает что-то другое. Что-то, что я видела раньше. Присматриваюсь внимательнее, прижимаясь лицом к толстому бронированному стеклу. И замираю от удивления, от осознания, которое пронзает меня до глубины костей. Его лицо… Оно меняется. Медленно, мучительно, но верно. Морщины, глубокие борозды, изрезанные болью и безумием, разглаживаются. Кожа, ранее покрытая серыми пятнами и болезненными язвами, приобретает более здоровый, розовый оттенок. Звериный оскал, вечная гримаса Кранка, сменяется чем-то, что можно назвать подобием человеческой мимики. Его губы, раньше пересохшие и потрескавшиеся, теперь выглядят почти… мягкими. Его глаза… Они светлеют. Краснота постепенно уходит, уступая место почти нормальному цвету радужки. В них пробивается искра разума, словно из глубины колодца поднимается свет. Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется узнавание. Не безумная жажда крови, не животный страх, а нечто большее. Словно он вспоминает, кто он такой. Словно он видит меня. Не может быть! Неужели это происходит на самом деле? Неужели я… Сердце начинает бешено колотиться в груди, отбивая сумасшедший ритм. Дыхание перехватывает, легкие горят. Это… невероятно! Прорыв. Настоящий прорыв. Не то, что я видела раньше, не временное облегчение, а обращение. Я хватаю диктофон, который выпал из моей ослабевшей руки. Мои пальцы дрожат, но я заставляю себя говорить. — Объект 47. Наблюдается значительное улучшение состояния. Происходит обратный процесс заражения. Внешние признаки болезни регрессируют. Появляются признаки человеческой мимики. Объект проявляет признаки узнавания… — Мой голос, несмотря на внутреннее потрясение, звучит почти четко. Но в нем нет прежней монотонности. Есть что-то другое. Надежда. И… страх. Страх от осознания, что теперь я стою на пороге чего-то, что может изменить все. И что я должна буду принять решение, которое определит не только мою судьбу, но и судьбу этого мира. Я продолжаю наблюдать, прижавшись к стеклу, словно пытаясь впитать каждую секунду этого невероятного преображения. Шиз успокаивается. Медленно, с какой-то новой, обретенной грацией, которая казалась совершенно чуждой его прежней дикости, он садится на пол клетки. И смотрит на меня. В его глазах – уже не безумие. Теперь там страх, да. Но и надежда. И мольба. Нечто, что я видела в глазах Галли. Нечто, что я видела в зеркале. Он пытается что-то сказать, его губы дрожат, рот приоткрывается, но его горло издает только хриплые, обрывистые звуки. Звуки, похожие на попытки давно забытого языка вернуться в плоть. Вдруг он поднимает руку. Медленно, словно это требует от него неимоверных усилий, он протягивает ее ко мне, к бронированному стеклу, разделяющему нас. Пальцы, все еще искаженные, но уже не так сильно, раскрываются в приглашающем жесте. Дрожащей рукой, словно во сне, я нажимаю на кнопку. Механизм срабатывает с тихим шипением, и тяжелая дверца клетки медленно отъезжает в сторону, открывая проход. Впускаю воздух вивария, запах формальдегида и надежды. Подхожу к нему ближе. Каждый шаг – как по минному полю. Что, если это обман? Что, если он вернется к прежнему состоянию? Но я не могу остановиться. Он протягивает руку еще сильнее, его взгляд прикован к моему. И я, словно подчиняясь неведомой силе, беру его ладонь в свою. Его рука – холодная, шершавая, все еще грубая от болезни и страданий, но такая человеческая. Я чувствую, как по телу пробегает дрожь. Не от страха, а от осознания. От шока. Это не шиз. Это человек. Снова. — Кто ты? — шепчу я, мой голос дрожит, боясь спугнуть это хрупкое чудо. — Что с тобой произошло? Ты помнишь? Он смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом. В его глазах отражается водоворот воспоминаний, боли и возвращающегося разума. Он пытается сосредоточиться, пытается найти слова. И вдруг произносит: — Кхг… Д-дон… — Из его рта вырывается только хрип, но в нем есть слог. Два слога. Это не просто звуки. Это попытка. Это нормально, учитывая, что организм еще не вернулся к привычному состоянию. После стольких месяцев, не удивительно. Но есть прогресс! Невероятный прогресс! — Ты понимаешь меня? — спрашиваю, не веря своему счастью, своим ушам. Он кивает. Медленно, уверенно. — Да… — Его голос хрипит, слова почти нельзя разобрать, но я понимаю. Я понимаю. Слышу эти заветные слова, и слезы подступают к глазам. На этот раз – слезы радости. Чистой, незамутненной радости, которая вымывает всю горечь и вину, что я чувствовала всего несколько минут назад. — Это чудо! — выкрикиваю вслух. Мой голос звенит, отражаясь от металлических стен. — Невероятно! Все получилось! Я нашла способ остановить вирус! Я нашла путь! Не так, как хотела Ава, но я нашла его. И это мой путь. Не сдержавшись, я обнимаю шиза. Его тело все еще худое и слабое, но в нем чувствуется возрождающаяся человечность. В нем нет той животной агрессии, того безумия. — Спасибо! Спасибо! — шепчу ему на ухо, чувствуя, как его рука слабо, но уверенно сжимает мою спину. Это не просто успех. Это спасение. Мое спасение. И тут происходит нечто ужасное. Нечто, что обрушивает на меня весь мой мир, разбивая его на тысячи мельчайших осколков. Шиз, которого я только что обнимала, вдруг начинает трястись всем телом. Судорога, сначала легкая, затем нарастающая, словно электрический разряд, проходящий по его конечностям. Его лицо искажается от боли, сменяя обретенное человеческое выражение на гримасу агонии. Его глаза, только что светлевшие, снова наливаются кровью, превращаясь в два красных, безумных пятна. Он кричит. Нечеловеческим криком. Криком, который я слышала тысячи раз в этом виварии, но который сейчас звучит особенно остро, пронзая меня насквозь. Криком боли, отчаяния, возвращающегося безумия. Я отскакиваю от него в ужасе. Мои руки автоматически отдергиваются, словно он обжег меня. Что происходит? Что за чертовщина происходит?! Он бьется в конвульсиях на полу. Его тело корчится, изгибается в неестественных позах, словно его разрывает изнутри. Слюна с кровью выступает на губах. Каждый его мускул напряжен до предела, а потом расслабляется, только чтобы снова сжаться. Снова нарастает разочарование. Не просто разочарование. Это цунами боли, обрушившееся на меня, сметающее все, что я только что обрела. Мою надежду, мою уверенность, мой путь. И я начинаю понимать, что все, что только что видела, – это лишь иллюзия. Обман. Чудовищная, жестокая игра, которую сыграл со мной мой собственный мозг, или, что еще хуже, сам вирус. К-17 не сработал. Это было всего лишь временное, краткосрочное просветление, предваряющее еще более ужасную смерть. Шиз снова превращается в чудовище. Его лицо искажается звериной гримасой, его глаза наливаются кровью, его зубы, неестественно заостренные, скалятся. Он пытается дотянуться до меня, его пальцы, похожие на когти, скребут по воздуху. Я отскакиваю от клетки, чувствуя, как мои легкие отказывают, как воздуха становится недостаточно. Не веря своим глазам. Начинаю осознавать происходящее. Это не регресс. Это конец. Его тело содрогается в предсмертной агонии, трясется, затем замирает, и я понимаю, что всё кончено. С надеждой покончено. С этим экспериментом покончено. С моим новым путем покончено. Сердце болезненно сжимается, словно его стиснули невидимые тиски. Оно стучит быстро, неровно, но это не ритм жизни, а ритм предчувствия конца. Шиз издает последний хрип, булькающий, ужасный звук, и затихает. Его тело обмякает, падая на пол. Мертв. Я стою и смотрю на его мертвое тело, на искаженное лицо, на застывшие в безумии глаза. И чувствую, как меня накрывает волна отчаяния, такая сильная, что кажется, она задушит меня. Все напрасно. Все мои усилия – бесполезны. Лекарства нет. И никогда не будет. Ава права. Мы обречены. Я обречена. В агонии выплеснутых эмоций и раздавленных надежд лежу на холодном полу вивария, окруженная осколками пробирок и перевернутой мебелью. Тишина давит на барабанные перепонки, усиливая чувство безысходности. Запах гниения кажется теперь не просто запахом, а сущностью всего сущего. Шиз мертв. Эксперимент провален. Лекарства не существует. И я – бессильна. Но вдруг… Меня словно током прошивает. Одно короткое замыкание в мозгу, одна вспышка. Я вспоминаю на мгновение просветление в глазах шиза. Его попытку заговорить. Его протянутую руку. Его кивок. Он понимал. Это не была иллюзия. Это не был обман. Это была правда. Краткосрочная. Недолговечная. Но правда. Значит, К-17 работает. Не до конца. Не так, как я хотела. Но работает. Это подсказка. Мое сердце, только что сжавшееся от боли, начинает биться с новой силой. Ослабевшей, дрожащей рукой я хватаю диктофон. Это еще не конец. Адреналин вбрасывается в кровь, словно ядовитая инза, отгоняя апатию, прогоняя холодное оцепенение. Подскакиваю на ноги, несмотря на ноющую боль во всем теле. Каждый мускул протестует, но я игнорирую его. Мои глаза, только что затуманенные слезами, теперь острые и сфокусированные, сканируют разрушенную лабораторию, стараясь уцепиться за любую деталь, за любую подсказку, которая могла бы изменить этот кошмар. Его глаза… В них была искра разума. Пусть и на краткий миг, всего на несколько секунд, прежде чем безумие и смерть забрали его окончательно. Но эта искра была реальной. Я видела ее. Я чувствовала ее. Значит, воздействовать на вирус возможно! Значит, повернуть процесс вспять – реально! Да, этот конкретный эксперимент не удался. Да, шиз погиб. Но это не значит, что все потеряно. Это значит, что нужно продолжать искать. Нужно пробовать новые методы. Нужно идти другим путем. Мой отец во сне не зря говорил про ошибки, не зря показывал мне свой лик. Проблема не в принципе действия препарата К-17. Проблема не в моих формулах. Проблема в материале, в носителе. Нужна другая кровь. Нужны другие иммуны. С более сильным иммунитетом, с более устойчивыми генами. Те, кто сможет выдержать воздействие. Те, кто сможет не просто проявить кратковременное просветление, но и удержать его. И тут в голове вспыхивает имя – Томас. Он сбежал. Предал ПОРОК. Подверг опасности всех нас, нарушив все протоколы. Но… он может быть ключом. Он и его друзья, выжившие глэйдеры. Они выжили в Лабиринте. Они пережили Вспышку, когда тысячи других погибли. Они обладают уникальным генетическим кодом. Кодом, который ПОРОК так отчаянно ищет. Их кровь может содержать те самые антитела, способные остановить инфекцию. Их мозг может быть источником ответов. Их тела – последней надеждой. Нужно найти их. Нужно вернуть их. Нужно использовать их потенциал. Не так, как хотела Ава, не как подопытных крыс. А как равных. Как единственную надежду. Мое сердце колотится, но теперь не от страха или отчаяния, а от предвкушения. Это мой шанс. Мой единственный шанс все исправить. И не только для ПОРОКа. Для себя. Я выбегаю из вивария, мои шаги теперь полны новой цели. Томас. Я должна найти Томаса. И я сделаю это, чего бы это ни стоило. Вытираю остатки слез, которые оставили соленые дорожки на моих щеках. Делаю глубокий вдох, затем медленный выдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Собираю осколки надежды, словно драгоценные камни, разбросанные по холодному полу. Нужно взять себя в руки. Нельзя позволять эмоциям брать верх. Это было почти слабостью. Но теперь это – новый виток решимости. Привожу себя в порядок. Умываюсь ледяной водой из запасного бака, чувствуя, как холод оживляет кожу. Переодеваюсь в чистый, строгий комбинезон ПОРОКа, собираю волосы в тугой, аккуратный пучок. Нужно выглядеть собранно и уверенно. Нужно быть готовой к встрече с Авой. Нужно быть той, кого она знает. Иду по стерильным, освещенным ярким светом коридорам комплекса, словно на автомате, мои шаги гулко отдаются в тишине. В голове – четкий план. Убедить Аву, получить ее поддержку, найти Томаса и его друзей. Они – ключ. Дохожу до ее кабинета. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоить последние остатки волнения, и стучу. Дверь, оснащенная биометрическим сканером, издает тихое шипение. — Войдите, — слышу ее голос, ровный и уверенный, как всегда. Захожу. Ава Пейдж сидит за своим металлическим столом, освещенным голограммами и мерцающими экранами, как всегда, невозмутимая и спокойная. Ее взгляд – пронзительный и оценивающий, словно она видит каждую мою потаенную мысль. — Анжелика, — говорит она, ее голос ровный, но в нем слышится легкое удивление. — Что-то случилось? Ты выглядишь… взволнованной. — Я… у меня есть новости, — отвечаю, стараясь говорить ровным, почти механическим голосом. Мне нужно было показать ей не эмоции, а факты. — Я провела эксперимент с Объектом 47, шизом, на котором мы тестировали К-17. И… произошел кое-какой прогресс. Ава заинтересованно приподнимает бровь. Ее лицо, обычно такое сдержанное, теперь отражает искреннее любопытство. — Расскажи мне, — говорит она, ее тон становится более настоятельным. Рассказываю ей все, как на духу, но без лишних эмоций, без паники и отчаяния, которые только что сотрясали меня. О шизе, о препарате, о кратковременном просветлении, о его попытке заговорить, о последующей агонии и смерти. Но главное – о том, что вирус можно остановить, что процесс обратим. — И что ты предлагаешь? — спрашивает Ава, когда я заканчиваю. Ее глаза сужены, она обдумывает каждое мое слово, сопоставляет его со своими данными. — Нужно найти Томаса и остальных ребят, — отвечаю я ей, мой голос крепнет с каждой фразой. — Они могут быть ключом. Их кровь может содержать антитела, необходимые для создания вакцины. Их генетический код – это наша последняя надежда. Ава молчит, словно обдумывает мои слова. Секунды тянутся, как часы. Ее взгляд становится еще более проницательным, кажется, он проникает сквозь мою кожу, достигая самого нутра. Я чувствую, как она оценивает не только мои слова, но и мою решимость. — Ты уверена? — спрашивает она, ее голос почти шепот. — Да, — отвечаю, вкладывая в это слово всю свою новую, железную уверенность. — Я уверена. Мы должны попробовать. У нас нет другого выбора. Ава смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. И вдруг… на ее губах появляется тонкая, но искренняя улыбка. Улыбка, которую я видела так редко. — Я всегда знала, что ты гений, — говорит она, ее голос наполнен гордостью. — И я всегда верила в тебя, Анжелика. Внутри меня все ликует. Ее одобрение – как бальзам на душу, как подтверждение того, что я все делаю правильно. Все мои сомнения, все мои слезы, все мои метания – все это было оправдано. — Что нам делать дальше? — спрашиваю, чувствуя, как прилив энергии наполняет меня. — Мы найдем их, — отвечает Ава, ее взгляд загорается холодным огнем. — Мы вернем Томаса и остальных ребят. И мы продолжим наши исследования. Мы получим вакцину. — А… — я хочу спросить, что мне делать с моими новыми теориями, с моим подходом, отличающимся от ее. — А ты пока продолжай работать, — отвечает она, отбрасывая мои невысказанные вопросы одним движением руки. — Изучай вирус. Ищи лекарство. А об остальном позабочусь я. — Я не подведу вас, — говорю искренне, то что думаю, в этот момент, моя преданность ей и нашей миссии кажется абсолютной. — Я знаю, что не подведешь, — отвечает Ава. — Ты – моя гордость, Анжелика. Ты – надежда этого мира. С ее словами чувствую прилив новой, мощной энергии. Веру в себя и в наше общее дело. Да, я смогу это сделать. Я найду лекарство. Я спасу мир. Ведь у меня есть Ава. У меня есть ПОРОК. И у меня есть цель. И я не остановлюсь, пока ее не достигну. Ничто не встанет у меня на пути. Никакие Кранки. Никакие предатели. Никакие… глэйдеры.