Обитель ПОРОКа

— Вы верите еще во что-нибудь?

— О, да. Я верю в святой эгоизм. В бессердечность. В ложь. В косность души.

Эрих Мария Ремарк

«Возлюби ближнего своего»

Тик-так. Тик-так. Не то чтобы часы здесь имели какое-то значение. Три дня. Двенадцать минут сна, если считать те мгновения, когда голова падала на холодный металлический стол, а веки отказывались оставаться открытыми. Три дня с того момента, как один из них – один из этих несчастных, изуродованных, обезумевших шизов – на секунду, лишь на одно мучительное мгновение, посмотрел на меня человеческими глазами. В этих глазах не было благодарности. Только первобытный ужас, осознание того, во что он превратился, и мольба о смерти. Он почти походил на человека. И этого «почти» было достаточно, чтобы я не выходила из лаборатории. Моя лаборатория. Моя тюрьма. Мое святилище. Запах антисептика въелся в кожу, под ногти, засел в легких. Постоянный гул приборов стал второй тишиной, а мигающие индикаторы – новыми звездами в моем собственном, мрачном небе. Я сидела, сгорбившись над микроскопом, глаза горели от напряжения, а мысли метались, как крысы в лабиринте. Вакцина. Единственная цель. Единственное, что имеет значение. Судьба мира, или того, что от него осталось, висела на волоске, на кончике моей иглы, на следующем пробирке с кровью. Ава предоставила все. Все, что было на Станции Порока. Всех Иммунов, до которых удалось дотянуться ее цепким рукам. Десятки, сотни образцов. Их имена, лица, истории – все сливалось в одно бесконечное, безликое пятно на экранах данных. Цифры. Статистика. Каждый провал был ударом под дых, но я не позволяла себе чувствовать эту боль. Боль – это роскошь, которую я не могла себе позволить. Боль – это слабость. Большинство Иммунов были бесполезны. Пустые обещания. Их кровь не могла сдержать вирус, не говоря уже о его подавлении. Несколько образцов давали лишь временное облегчение, возвращая шизу человеческий облик на несколько минут, прежде чем безумие вновь поглощало их с еще большей жестокостью. Я видела эти циклы. Это было хуже, чем полная трансформация. Это было пыткой. Но потом появилась Кора. Девочка. Всего семнадцать лет. Свежевыжатая из Лабиринта, как и все остальные несчастные. Ее тонкие запястья, глаза, в которых еще плясали тени пережитого ужаса, но в ее венах текла кровь, способная сдерживать вирус. Не лечить, нет. Но отсрочить. Подарить время. Мгновенная вспышка чего-то похожего на жалость пронзила меня, когда я смотрела на ее профиль на экране, на данные ее анализов. Такая юная. Едва выбравшаяся из одной ловушки, чтобы оказаться в другой, куда более жестокой. Свобода, которой она так отчаянно цеплялась, уже была отнята. Это печально. Конечно. Но цель оправдывает жертвы. Эти слова, повторяемые Авой раз за разом, стали моим собственным мантрой, высеченной в сознании. Отец... Отец не одобрил бы. Он бы пришел в ужас от этих мыслей, особенно когда они касаются человеческих жизней. Его принципы были незыблемы, его моральный компас – стрелка, указывающая на абсолютное добро. Но он мертв. Его мир рухнул, его идеалы погребены под пеплом. А я жива. И я хочу, чтобы остальные были живы. Даже если для этого придется пройти по головам. Через кровь. По обломкам душ. Иногда мне кажется, что я тоже становлюсь шизом, только с иным видом безумия – безумия контроля, безумия спасения любой ценой. Но надежда во мне не угасала. Она была единственным топливом, что поддерживало этот иссушенный работой механизм. Потому что там, за этими толстыми стенами, за пределами нашего защитного пузыря, были еще Иммуны. Те, кому удалось сбежать. Те, кто отказался умирать во благо общества. Я не могла их осуждать. Кто захочет добровольно отдать свою жизнь, свою кровь, свою плоть ради других? Но с другой стороны, смерть в стенах Порока, быстрая и относительно безболезненная, на благо всего человечества, была бы куда менее жестокой, нежели смерть за стенами. Смерть в Жаровне, от... от этих ужасных, скрюченных пальцев шизов, которые вырвут душу из тела, прежде чем разорвут его на куски. Как же это прискорбно. Из двух зол они выбрали большее. И теперь мне придется это исправлять. Любой ценой. Слышу, как дверь лаборатории заскрипела, открываясь. Не оборачиваюсь. Мои глаза прикованы к голографическому дисплею, на котором пляшут молекулярные структуры, неуловимо близкие, но все еще недостижимые. В эту часть Станции Порока могли войти единицы, люди с особыми пропусками и еще более особыми привилегиями. Ава. Дженсон. И, возможно, пара ученых, сумевших доказать свою исключительность. И судя по шаркающим, но до отвращения самодовольным шагам, по приторной вони одеколона, что начала расползаться по стерильному воздуху лаборатории, выбивая из меня последние остатки спокойствия, это был Дженсон. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Если он явился сюда с очередной порцией бесполезной информации – что Ава вновь отправилась на какую-то совет, или что очередной подопытный шиз испустил дух в муках – я лично сверну ему шею. Медленно. Если же он пришел, чтобы просто мне надоедать, как он делал это слишком часто, я скормлю его шизам по кусочкам. И получу от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. – Дорогуша, не поднимай головы, если не хочешь, – пропел его голос прямо за моей спиной, – продолжай трудиться, мой самый ценный актив. Я стиснула зубы. Каждое его слово было костью, которую он бросал мне, наблюдая, как я пытаюсь ее разгрызть. Моя голова оставалась опущенной, взгляд прикован к микроскопу. Если я сейчас подниму глаза и увижу его самодовольную, вечно сияющую улыбку, я могу не сдержаться. – Что тебе нужно, Дженсон? – мой голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Внутри же все кипело. – О, как грубо, – в его голосе сквозил наигранный упрек, но я слышала в нем едва уловимую нотку наслаждения моей реакцией. Он явно придвинулся ближе, его тень упала на край стола. – Просто зашел узнать, как идут дела у нашего маленького гения. Как поживает вакцина? Скоро ли спасение? Кровь пульсировала в висках. – Дела идут так, как и должны, – ответила я, выдавливая слова сквозь сжатые челюсти. – Вакцина не создается по щелчку пальцев, как ты, видимо, привык получать все остальное. Он издал мягкий, протяжный смешок. – Острый язычок. Всегда мне это в тебе нравилось, дорогая. Но не стоит так напрягаться. Ты выглядишь бледной, измученной. Тебе нужен перерыв. – Мне нужен результат, – огрызнулась я, наконец, поднимая взгляд. Его улыбка. Мерзкая, хищная ухмылка растянулась по его лицу, и в этот момент я была готова вырвать ему ее с корнем. – Если у тебя нет ничего существенного, что могло бы приблизить меня к нему, то лучше убирайся и не мешай. Дженсон лишь склонил голову набок, его взгляд скользнул по моим данным на экране, затем вернулся ко мне. – Терпение, дитя мое. Терпение – добродетель. А у нас его предостаточно, не так ли? Хотя, если честно, ты права. Довольно утомляющая рутина. Эти шизы, то и дело сходят с ума окончательно. Ава опять на взводе, да... скучно. Он топтался на месте, явно наслаждаясь моей растущей яростью. Я уже чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по моим рукам. Каждое его слово, каждая пауза – пытка. Он как будто нарочно растягивал время, чтобы довести меня до предела. – Если ты думаешь, что твоя болтовня о погоде или о том, кто что съел на ужин, поможет делу, ты ошибаешься, – процедила я, пытаясь взять себя в руки. – У меня нет времени на твои игры, Дженсон. У мира нет времени. – О, но я вовсе не играю, – он по-прежнему улыбался, теперь эта улыбка казалась еще шире, почти неестественной. – Я просто хочу убедиться, что ты в курсе всех новостей. Ведь ты такой важный член нашей... семьи, – он сделал акцент на слове «семья», что прозвучало как откровенная насмешка. – Вот, например, Ава. Она очень довольна твоим прогрессом. Ты же знаешь, как она ценит усердие. Я сжала челюсти так, что заболели зубы. Ему было плевать на мой прогресс. Ему было плевать на Аву. Ему было плевать на вакцину. Ему просто нравилось видеть, как я корчусь от нетерпения. – Что-то, что касается моей работы? – выдавила я. Дженсон наконец сделал шаг вперед, его улыбка ни на йоту не дрогнула, но в глазах зажегся тот самый дьявольский огонек, который я ненавидела больше всего. – Ну, раз ты такая нетерпеливая девочка, – промурлыкал он, – тогда я тебя обрадую. Мы их нашли. Мозг заискрил. Их. Кто? Неужели... – Новый Иммун? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос не выдал внезапно вспыхнувшую надежду. Он покачал головой, его ухмылка расширилась еще больше, почти до ушей. – Нет, моя дорогая. Куда интереснее. Их. Томас. И его друзья. Они в нашем распоряжении. И мы отправляемся за ними. Через двадцать минут. Мир вокруг меня поплыл. Вакцина, пробирки, бесконечные данные – все это мгновенно отошло на второй план, стерлось. Томас. Он здесь. Живой. Ключ. Мой ключ к спасению. Ключ ко всему. – И если ты, конечно, хочешь присоединиться, – закончил Дженсон, наслаждаясь моим шоком. – Ты ведь не хочешь это пропустить, не так ли? Вся моя хладнокровность, вся выдержка, которую я культивировала годами, разбилась вдребезги. Вся боль, все бессонные ночи, все отчаяние, наконец, нашли выход в одной-единственной, первобытной ярости. – Твою ж мать! Какого хрена?! – вырвалось у меня. Я сорвала с себя больничный халат, бросив его на пол, и рванула к двери, не обращая внимания на Дженсона. Лаборатория, вакцина – все было забыто. Только одна мысль пульсировала в висках: Томас. – Двадцать минут, Анжелика! – крикнул Дженсон мне вслед, и даже сквозь грохот моей собственной крови в ушах я слышала его ликующую, самодовольную улыбку. Пусть он улыбается. Пусть думает, что он выиграл эту маленькую битву. Но он понятия не имел, что я собираюсь выиграть войну. И ничто, никакая его насмешка, никакая его манипуляция, не заставит меня пропустить тот момент, когда Томас окажется у меня в руках. Мои шаги эхом отдавались в стерильных коридорах, неся меня вперед с расчетливой скоростью, которую я оттачивала годами. Я не бежала – я двигалась с целеустремленной эффективностью, словно снаряд, выпущенный из орудия. Мой отсек был такой же, как и все остальные: функциональный, безликий, лишенный какого-либо намека на индивидуальность. В этой войне за выживание не было места для сантиментов или личных вещей. Шкаф распахнулся с легким шипением. Больничная одежда, попытавшая меня запахом антисептика и застоявшейся крови, полетел на пол. Ощущение ее липкости вызывало легкое отвращение. За доли секунды я натянула черные джинсы – плотные, практичные, способные выдержать абразивную пыль Жаровни. Затем темная кофта с длинными рукавами. Одежда. В ПОРОКе с ней проблем не было, но я прекрасно понимала ее ценность. За этими стенами, за пределами нашего искусственного пузыря, каждый лоскут ткани был на вес золота. Каждый предмет имел свою историю, свою цену в постапокалиптическом мире, где большинство людей скиталось в обносках или вовсе без них. Мне это было безразлично. Главное, чтобы не мешала. Я схватила резинку, собрав непослушные пряди в тугой хвост – так, чтобы ни один волосок не выбился и не отвлек меня. Зеркало на стене отразило мое лицо: бледное, с глубокими тенями под глазами, но глаза… Глаза горели холодным, стальным огнем. Ни следа усталости. Только сосредоточенность. Только предвкушение. Ровно семь минут спустя я уже стояла на взлетной полосе, пронизанной холодным, сухим ветром. Массивный Берг – наш летающий колосс – гудел, готовясь к взлету, его винты лениво вращались, поднимая в воздух мелкие частицы ржавой пыли. Возле трапа уже ждали. Ава, ее вечно спокойное, просчитывающее каждое действие лицо было повернуто в сторону летающей машины. Дженсон, с вечно мерзкой, самодовольной ухмылкой, которой я бы с удовольствием протерла пол, смотрел прямо на меня. И целая толпа солдат в полном боевом снаряжении, их лица скрыты за забралами. Безликие. Исполнительные. Идеальные. Я взошла по трапу, не бросив ни взгляда на Дженсона, который, вероятно, наслаждался моей спешкой. Стоило мне оказаться на борту, как трап мгновенно втянулся, и мы тут же взлетели. Ни слова, ни приветствия. Только дело. Идеально. Берг тяжело набрал высоту, прорезая слои облученного воздуха. Стекло иллюминатора было плотным, многослойным, но сквозь него открывался вид на Жаровню. Полтора часа. Возможно, чуть больше. Каждая минута была вечностью и в то же время пролетала незаметно. Внизу распростерлась агония мира. Города превратились в почерневшие остовы, скелеты зданий тянулись к небу, как костлявые пальцы, молящие о спасении. Дороги были лишь ржавыми нитями, петляющими между кратерами и кучами мусора, когда-то бывшими жилыми районами. Желто-оранжевая пыль застилала горизонт, смешиваясь с миражами, танцующими над раскаленной землей. Ни единого зеленого пятна. Только песок, камень, разрушение. Изредка мимо проносились темные тени, возможно, другие выжившие, или, что более вероятно, стаи обезумевших шизов, снующих в поисках чего-то, что еще можно сожрать. Это был ад. И ПОРОК был единственной надеждой на искупление. Я наблюдала за пейзажем с той же отстраненностью, с какой хирург смотрит на пораженный орган. Ни сожаления. Ни жалости. Только холодное осознание масштаба катастрофы и абсолютной необходимости моей работы. Вот почему я делаю то, что делаю. Вот почему никакая жертва не может быть слишком велика. Берг начал снижаться, изменяя курс. Горы. Обветренные, иссушенные, но все еще возвышающиеся над плоскогорьем. Идеальное укрытие. От нас. От того, что осталось от мира. Томас, мальчик наивно верующий в собственную неуловимость, выбрал место, которое, по его мнению, сделает его невидимым. Как глупо. Внутренняя усмешка скривила мои губы. Так страстно желал сбежать, спасти своих друзей, вырвать их из наших цепких лап. А в итоге? В итоге он приведет нас прямо к ним. К Правой руке. К остальным Иммунам. Как это мило. Я почувствовала, как по мне пробежала волна почти физического наслаждения. Томас, который думал, что он особенный, что он может что-то изменить, умрет, так никого и не спасая. Его друзья окажутся в лабораториях, там, где им самое место. Люди, которые прятались, эти несчастные, наивные отщепенцы, которые верили в его «революцию», будут мертвы. Остальные Иммуны, которые рискнули примкнуть к этой жалкой кучке повстанцев, будут возвращены в ПОРОК. Ничего удивительного. Все это было предсказуемо. Все знали – я знала – что этот побег будет недолгим. Его бунт, его отчаянные попытки освободиться, были не более чем мелкой, предсказуемой интерлюдией. Он был просто пешкой, которую мы выпустили на доску, чтобы она привела нас к другим, более ценным фигурам. И он выполнил свою роль блестяще. Я посмотрела на Аву. Ее взгляд был прикован к экранам, на которых мелькали данные о цели. Ее лицо было непроницаемо, но я знала, что она чувствует то же самое. Это был не триумф, а подтверждение. Подтверждение того, что наш расчет был верен. Что наша система работает. Что мы всегда побеждаем. Пандус Берга опустился с глухим металлическим стуком, выбрасывая в прохладный горный воздух облака пыли. Первыми, без единой задержки, ринулись солдаты – бронированные, безликие машины для убийства, вооруженные до зубов. Их четкие, отработанные движения говорили о многолетних тренировках. За ними последовал Дженсон, его улыбка исчезла, уступив место деловитой, расчетливой сосредоточенности. Он кивнул нам с Авой, прежде чем спрыгнуть на неровную землю, растворяясь среди шеренг бойцов. Мы остались внутри. Ава неподвижно стояла у иллюминатора, ее взгляд был прикован к разворачивающейся за бортом сцене. Я стояла чуть позади нее, мои руки были скрещены на груди. Ни к чему нам, женщинам, участвовать в этом. Нам отведена другая роль. Более важная. Более чистая. К тому же, это было крайне опасно. Я скривилась, представляя, что сейчас творится там, снаружи: крики, стрельба, кровь. Примерское зрелище, от которого Ава, возможно, получала некое извращенное удовлетворение, но которое мне было совершенно неинтересно. Я предпочитала чистые, предсказуемые пробирки, а не хаос открытого боя. – Как думаете, они окажут сопротивление? – мой голос был ровным, почти равнодушным. Я уже знала ответ. Они всегда оказывают. Ава слегка повернула голову, ее взгляд пронзил меня насквозь. – Всегда, Анжелика. Люди цепляются за иллюзию свободы до последнего. Это природа человека. Глупость. Непонимание истинных приоритетов. Я кивнула. – Значит, будет много шума. – И это не должно нас волновать, – ее голос был спокойным, но в нем прозвучала сталь. – Главное – результат. Наступила короткая пауза, заполненная далекими отголосками выстрелов и неразборчивых криков. Ава отвернулась от иллюминатора, ее взгляд теперь был прикован ко мне. На секунду мне показалось, что она стала еще бледнее, чем обычно. Линии усталости вокруг ее глаз углубились, и кожа казалась натянутой, почти прозрачной. Истощенная. Даже для Авы, которая никогда не позволяла себе слабости, эта война за спасение мира брала свою дань. – Как ты себя чувствуешь, дорогая? – ее голос стал мягче, почти материнским. Но я знала, что за этой заботой скрывается холодный, практичный интерес. Видимо она решила опередить меня в данном вопросе, но да ладно. – В норме, – ответила я, прекрасно понимая, что она имеет в виду. – Вирус не проявляет активности. Лекарства работают. – Хорошо, – она слегка кивнула. – Ты выглядишь бледной. Не забывай об отдыхе, Анжелика. Ты наш самый ценный актив. Мы не можем позволить себе потерять тебя. Я прекрасно знала цену этих слов. Мое здоровье было важным, потому что оно обеспечивало мою работоспособность. Ничего личного. Просто расчет. – У меня нет времени на отдых, Ава. Вакцина. Мы все еще так далеки. Ава сделала глубокий вдох. – Знаю. Но ты не должна выгорать. Я же говорила тебе, что тебе нужны ассистенты, чтобы делегировать часть рутины. – Большинство ассистентов – обуза, – отрезала я. – Они либо мешают, либо недостаточно компетентны. Трата времени. Она лишь вздохнула. – Твое упрямство – это одновременно и твоя сила, и твой недостаток, Анжелика. Но я понимаю. Мы полагались на слишком многих Иммунов, которые оказались бесполезны. Или, что еще хуже, сопротивлялись лечению. – Кора... – начала я, вспоминая девочку, чья кровь давала надежду. – Ее кровь перспективна. Позволяет сдерживать вирус, хоть и не подавляет его полностью. Отсрочка. – Да. Недостаточно, но что-то, – Ава посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на горечь. – Мы потеряли многих. Слишком многих. Тереза… Ее имя эхом пронеслось по салону Берга, словно высеченное на камне. Тереза. Когда-то она была моей подругой. Мы вместе сидели над пробирками, делились идеями, мечтали о спасении. А потом она стала конкуренткой. И предала нас. Как и Томас. – Тереза сделала свой выбор, – мой голос стал жестче. – Она оказалась слабой. Сентиментальной. Неспособной увидеть общую картину. Таких ждет только один конец. – И все же она была талантлива, – Ава закрыла глаза на мгновение, словно отгоняя болезненное воспоминание. – Как и ты. Это делает ее опасной. В сочетании с ее… привязанностью к Томасу. Я усмехнулась. – Привязанность. Да. Я тоже когда-то считала Томаса… почти братом. Верила в него. А он оказался таким же наивным идеалистом, как и Тереза. Или даже хуже. Он предал нас. Предал все, во что мы верили. Мой голос был полон холодной, обжигающей обиды. Это было единственное, что пробивалось сквозь мою броню хладнокровия. Томас. Он был особенным. Он мог быть великим. А он выбрал глупость. Сентиментальность. Он предал будущее. – Он был нужным инструментом, – спокойно сказала Ава, вновь открывая глаза. – И он выполнил свою роль. Привел нас сюда. К другим, не менее ценным инструментам. Мы возьмем их всех. И тогда ты, Анжелика, сможешь, наконец, завершить начатое. Я посмотрела на иллюминатор, туда, где за стенами летающей машины гремела битва. Дым поднимался над склонами гор. Крики становились все ближе, все четче. – Да, – прошептала я, почти себе под нос. – Я закончу. Я всегда заканчиваю то, что начинаю. Моя цель была ясна, как никогда. Никакие предательства, никакие потери не заставят меня свернуть с пути. Томас, Тереза – они были лишь преградами. Их судьба была решена их собственными, глупыми решениями. А моя судьба – спасти мир. Даже если для этого придется пойти по головам. Особенно по головам тех, кто встанет на пути. Длинный, тягучий промежуток времени. Время, которое ощущалось как целая вечность, наполненная какофонией выстрелов, далеких криков и взрывов, доносившихся с гор. Затем, так же внезапно, как и началась, она закончилась. Тишина. Звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра. Стук стальных ботинок по трапу возвестил о возвращении Дженсона. Он вошел в салон, его костюм был помятым, на щеке виднелась свежая ссадина, но его улыбка – та самая, мерзкая и самодовольная – вновь заняла свое законное место. – Все схвачены, доктор Пейдж, – объявил он, обращаясь к Аве. – Можно выходить. Ава кивнула. Ни малейшего следа удивления или облегчения на ее лице. Только холодная, расчетливая удовлетворенность. Она первой спустилась по трапу. Я последовала за ней, ступая по жесткой, каменистой земле, ощущая ее холод сквозь подошвы ботинок. Картина, представшая перед нами, была именно такой, какой я ее себе и представляла. Или, возможно, даже хуже. Весь лагерь, эта импровизированная цитадель «Правой Руки», был разрушен. Палатки порваны, костры потушены, обломки разбросаны повсюду. И посреди всего этого хаоса, окруженные солдатами в полной амуниции, стояли они. Все, кто был в лагере – мужчины, женщины, даже дети – сейчас стояли на коленях, их руки были связаны за спиной. Их лица… Гримасы ярости, отчаяния и ненависти были обращены к нам. К Аве. К Дженсону. Ко мне. Я понимала их. Полностью. Поставьте себя на их место. Окруженные, побежденные, лишенные последней надежды на спасение. Именно так я бы себя чувствовала. Именно так бы и я смотрела на тех, кто лишил меня всего. Но я не позволяла себе чувствовать их боль. Их эмоции – это слабость, которую я не могла себе позволить. Моя задача была выше этого. Мой взгляд скользнул по толпе. Десятки Иммунов. Некоторые выглядели совсем юными, другие – закаленными в боях. Мозг мгновенно начал работать, анализируя, кто из них может быть тем самым, в чьих жилах течет «правильная» кровь. Кровь, которая сможет сдержать, а затем и уничтожить вирус. Их лица были скручены от злости, но среди всех них, самым яростным, самым ненавидящим был, без сомнения, Томас. Его глаза горели, устремленные прямо на нас. Что-то во мне дрогнуло. Желание. Странное, почти чуждое желание подойти к нему. Поговорить. Сказать хоть что-то. Объяснить. Или, может быть, просто посмотреть в его глаза и увидеть там… что-то, что когда-то было. Брат. Почти. Я сделала шаг вперед, мои мышцы напряглись. Но затем я остановилась. Замерла на месте. Из толпы, не связанная, совершенно спокойная, вышла Тереза. Ее лицо было бледным, но не выражало ни страха, ни ярости. Только холодная, почти отстраненная решимость. Она ведь такая же предательница, как и все остальные. Даже хуже. Она знала нас. Знала наши методы. Она сбежала с Томасом. Как же так? Что происходит? Я повернулась к Аве, ожидая увидеть на ее лице хотя бы тень удивления. Но Ава не была удивлена. Ничуть. Напротив, она медленно протянула руку. – Тереза, – произнесла Ава, ее голос был мягким, почти нежным. Тереза подошла. Без колебаний. Ее рука легла в ладонь Авы. В этот момент они были похожи на мать и дочь, которые наконец-то воссоединились после долгих лет разлуки. Картина была настолько абсурдной, что я едва сдержала стон. Что за чертовщина происходит? Я не понимала. Совершенно. Но я не подавала виду. Не присуще показывать слабость перед врагами, перед подчиненными, перед кем бы то ни было. Мое лицо оставалось непроницаемым, как камень. Ава слегка сжала руку Терезы, затем повернулась к пленникам, к солдатам, ко всем, кто был там. Ее голос разнесся над разрушенным лагерем, усиленный, как всегда, невидимыми динамиками, превращая ее в вещателя божественной воли. – Нас постигла великая беда, – начала Ава, ее голос был полон скорби, но в то же время звучал с непреклонной решимостью. – Вирус сжирает наш мир. Но есть надежда. Всегда есть надежда. И эта надежда – вы. Иммуны. Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого. – Многие из вас думали, что бежали от нас, от ПОРОКа. Думали, что нашли здесь, в этих горах, спасение. Но вы ошибались . Мы – это спасение. Мы – единственный путь к излечению. Ее взгляд вновь обратился к Терезе. – Тереза, – продолжила Ава, и в ее голосе прозвучало нечто, похожее на гордость. – Она была с вами. Она видела ваше отчаяние. Она видела вашу борьбу. Но она также вспомнила. Вспомнила о нашей истинной цели. О своей работе в ПОРОКе. Она вспомнила, что нет ничего важнее, чем найти лекарство. Спасти человечество. Она повернулась к толпе, ее жест включил Терезу в этот общий, драматичный план. – Именно Тереза, – голос Авы наполнился пафосом, – осознав свои ошибки, осознав всю глубину заблуждения, решила вернуться к нам. И именно она, понимая, что каждый час промедления означает гибель еще тысяч невинных жизней, предала ваше местоположение. Она отдала вас нам. Ради спасения всего человечества. Шок. Это было единственное слово, которое могло описать то, что я чувствовала. Он пронзил меня насквозь, выбил воздух из легких. Я смотрела на Терезу, затем на Аву, и не могла поверить своим ушам. Тереза? Она предала их? Она вернулась? Толпа пленников взорвалась криками. Яростными, полными отчаяния воплями. Но я их не слышала. В моей голове звенела тишина, прерываемая лишь одним именем: Тереза. Она в который раз удивила меня. Превзошла все мои ожидания. Она не просто сбежала, она сыграла в игру, которую я даже не могла представить. Она была не просто предательницей. Она была… агентом. Двойным агентом, чье возвращение было частью этого коварного плана. Ава Пейдж. Она всегда умела манипулировать. И Тереза… Тереза была ее самым блестящим, самым жестоким творением. Уголок моих губ дрогнул в почти незаметной усмешке. Конечно. Этого следовало ожидать. В конце концов, нас обеих воспитывала Ава. И если я думала, что понимаю ее до конца, то всегда находился новый слой обмана, новая степень жестокости, новая, более высокая цена, которую нужно было заплатить. И Тереза оказалась такой же. Холодная. Расчетливая. Идущая к цели по головам. Как и я. Впервые за долгое время я почувствовала нечто, похожее на уважение. Не к Томасу, не к его безнадежной борьбе, а к Терезе. К ее выбору. К ее жертве, которой она, видимо, тоже научилась у Авы. Жертве своих «друзей» ради высшей цели. Это было… великолепно. Всегда одно и то же. Обязательно что-то пойдет не по плану. Я усмехнулась, горькая усмешка искривила мои губы. Чего еще можно было ожидать от Томаса? Он ведь никогда не сдавался. Эта чертова, наивная, упрямая вера в свои силы, в собственную правоту. Она была его движущей силой, и она же была его главной слабостью. И нашей главной проблемой. Едва Ава закончила свою речь, едва прозвучали ее финальные, пафосные слова, как лагерь взорвался. Томас. Он был первым. Его яростный крик, полный отчаяния и предательства, прорезал воздух. Затем – хаос. Солдаты, казалось, были готовы, но отчаяние всегда сильнее любого расчета. Вспышки. Выстрелы. Взрывы. Глухие удары. – Приготовиться к отбытию! – прозвучал по внутренней связи голос Дженсона, полный раздражения. Он был таким же, как и я в этом плане – не любил сюрпризов. Нам с Авой пришлось вновь скрыться на борту Берга. Отступать. Не от страха – от прагматизма. Нет смысла рисковать ценными активами, когда внизу целая армия. Дженсон буквально влетел следом за нами, его лицо было искажено гримасой гнева. За ним, спокойно и размеренно, словно никуда не спеша, вошла Тереза. Ее взгляд был абсолютно ровным, без единой эмоции. Она просто… вернулась. Как будто выполнила свою часть сделки. Солдаты остались. Их задача была ясна: усмирить бунтующих, забрать нужных нам Иммунов и доставить их в ПОРОК. Но все пошло не так. Мы не смогли забрать всех. Бунт был слишком сильным, слишком яростным. Лишь несколько, около дюжины. Не более. Дженсон скрипнул зубами. Ава сохраняла олимпийское спокойствие. – Этого пока что хватит, – голос Авы был тих, но тверд. – Мы не потеряли так много, как потерял сейчас Томас. И она была права. Это был проигранный бой, но не война. Война продолжалась, и мы все еще были в выигрыше. Берг тяжело поднялся в воздух, оставляя внизу горящие обломки и эхо борьбы. На борту воцарилась тишина. Напряженная, давящая. Солдаты, сопровождавшие пленников, молча рассредоточились по отсекам, разряжаясь. Дюжина Иммунов. Это не было поражением. Это было отступлением. Временным. В главном отсеке остались только мы четверо: Дженсон, Ава, я и Тереза. Дженсон отошел к Аве, они о чем-то тихо переговаривались, их голоса были приглушенными, но я знала, что речь идет о потерях, о новой стратегии, о том, как извлечь максимальную выгоду из этого, казалось бы, провала. Мы же с Терезой остались сидеть напротив друг друга. Впервые за долгое время. Мы сидели в креслах, разделенные узким проходом, но между нами лежала пропасть из предательств, секретов и невысказанных вопросов. Ее лицо было по-прежнему бледным, но ее глаза… В них не было ни вины, ни сожаления, ни триумфа. Только глубокая, затаенная усталость. И что-то еще. Что-то, что я не могла прочесть. Мои собственные эмоции были сложным клубком. Злость на Томаса за его упрямство. Раздражение от незапланированного отступления. Но под всем этим – холодное, аналитическое удовлетворение. Мы получили Иммунов. Не всех, но достаточно. И мы точно знаем, где находится Томас. Мы загоним его, рано или поздно. Мой взгляд скользнул по Терезе. Я всегда считала ее равной себе. Мозгом, холодным рассудком, готовностью идти на жертвы ради цели. Но ее предательство… Нет, не так. Ее действия. Они показали, что она способна на еще большую глубину планирования, на еще большую жестокость, на еще большую отстраненность. Она была частью плана Авы, которого я не знала. Это было… унизительно. Но и восхитительно. Даже когда Дженсон, с напускной серьезностью, доложил о захвате, я оставалась непроницаемой. Мои глаза сканировали толпу пленников. Скрученные лица, полные ненависти взгляды – обычное дело. Мне было глубоко безразлично, что Тереза предала их. Томаса. Его друзей. Их иллюзии. Это была лишь еще одна переменная в сложном уравнении, которую Тереза, видимо, решила использовать по-своему. Меня гораздо больше волновало, какие Иммуны нам удалось заполучить и как скоро я смогу вернуться в лабораторию. И все же, когда Ава протянула руку, и Тереза подошла к ней с этим холодным, безэмоциональным выражением, внутри меня что-то сжалось. Не из-за Томаса. Не из-за пленников. А из-за нас. Из-за того, что я не знала об этом плане. И из-за того, что, как оказалось, Тереза была частью этого, а я – нет. Моя гордость, мой статус, моя всегдашняя осведомленность о каждой детали операции – все это оказалось под сомнением. – Ты знала, – произнесла я, когда Ава и Дженсон отвлеклись, обсуждая логистику. Мой голос был низким, почти угрожающим. Это не был вопрос о предательстве Томаса. Это был вопрос о ее предательстве меня, о сокрытии информации, о ее участии в грандиозной лжи, которую я не знала. Тереза повернулась ко мне, ее глаза, глубокие и задумчивые, встретились с моими. Никакой вины. Никакого страха. Лишь та же холодная, иссушающая усталость, которую я видела в себе по утрам. – О чем, Анжелика? – ее голос был ровным, лишенным интонаций, как всегда. Она умела прятаться за этой маской. – О плане, – процедила я сквозь зубы. – О твоем плане. С Авой. Об этом всем. Ты знала, что вернешься. Что предашь их. Тереза лишь слегка кивнула. – Было необходимо. – Необходимо? – я почти рассмеялась от злости. – Неужели? И это было так необходимо, что я не должна была об этом знать? Или ты решила, что я недостаточно компетентна для такой… деликатной работы? Ее взгляд стал чуть жестче. – Компетентность не обсуждается, Анжелика. Но… в таких планах чем меньше посвященных, тем лучше. Это логично. – Логично?! – Я не могла поверить в ее хладнокровие. – Помнишь, Тереза, мы обе были будущим Порока? Нас обеих воспитывала Ава Пейдж. Она учила нас быть безжалостными, да. Но не… не такими друг с другом. Тереза вздохнула, этот легкий звук был пропитан такой знакомой, едкой горечью. – Ава учила нас, что цель оправдывает средства. И что ради спасения человечества нет слишком большой жертвы. Ты забыла? Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Всплыло воспоминание. Яркое, жгучее. Давнее, из тех времен, когда мы были почти сестрами. Сидели часами в лаборатории, делясь идеями, мечтая о спасении мира. Это была ее идея. Ее гениальная, ужасающая идея. – Комната смерти, Анжелика, – ее глаза тогда горели от какой-то безумной, но блестящей искры. – Понимаешь? Иллюзия. Ава Пейдж могла бы… инсценировать свою гибель. Для них. Для тех, кто сейчас находится в лабиринте. Чтобы они поверили, что она больше не угроза. Чтобы они бежали, думая, что они выиграли. И что ПОРОК больше не угрожает их существовани. А потом… мы бы использовали их. В таком случае мы останемся в выигрыше. Я собираюсь предложить эту идею Аве на следующем совещании, через два дня. Идея была шокирующей в своей жестокости, но в то же время такой… совершенной. Но Терезу отправили в Лабиринт тем же вечером, она просто не успела сообщить Аве о своих мыслях. И я воспользовалась этим. Я рассказала Аве об этой идее. Выдала ее за свою. Чтобы подняться. Чтобы доказать свою ценность. Чтобы стать незаменимой. – Ты украла мою идею, – тихо, но с абсолютной четкостью, произнесла Тереза. Ее голос был полон старой, неизлечимой раны. – Комнату смерти. Чтобы Ава инсценировала свою гибель. Чтобы заполучить доверие Томаса. Это была моя идея, Анжелика. Моя. И ты выдала ее за свою. Внутри меня все взорвалось. Все мое тщательно выстроенное хладнокровие рассыпалось в прах. Мое лицо, вероятно, пылало. Это было то, что я тщательно скрывала, то, что мучило меня годами – чувство, что я построила свой успех на чужом гении. – Идея ничего не стоит, если она не реализована! – Мой голос дрожал от сдерживаемой ярости. Это была моя самая большая уязвимость, моя самая тщательно спрятанная вина. – Ты бы не успела! Тебя отправили в Лабиринт! Я лишь… довела ее до логического завершения! Ради нас! Ради ПОРОКа! – До логического завершения? Ты предала меня! – Тереза тоже вскочила, ее бледное лицо исказилось. Это была не ненависть к ПОРОКу, это была жгучая, личная обида, направленная прямо на меня. – Я доверяла тебе! Я делилась с тобой самым сокровенным! И ты… ты просто взяла ее... Забрала. – Мне было плевать на твою идею! Мне было плевать на твою дружбу! – Я больше не контролировала себя. Мои слова вылетали, как пули, высекая искры. – Мне было плевать на все, кроме результата! Я хотела спасти мир! А ты… ты была занята своими мелкими обидами и сентиментальностью! И сейчас, Тереза, среди нас троих, ты здесь, а Томас… Томас уничтожен, раздавлен! И это мой результат! – Анжелика! Тереза! – Голос Авы, холодный и властный, пронзил нас обеих, как электрический разряд. Она повернулась к нам, ее взгляд был полон разочарования и неодобрения. – Немедленно прекратите! Это неразумно. Вы ведете себя неприемлемо. Не здесь. Дженсон, стоявший рядом с Авой, не скрывал своего удовольствия. Его мерзкая улыбка растянулась по всему лицу, он наслаждался нашим унижением, нашим раздором. Я стиснула зубы, заставляя себя сжаться, подавить ярость, загнать ее обратно в тугие рамки моего хладнокровия. Ава была права. Никакой слабости. Никому. Остаток полета прошел в мертвой тишине. Гул Берга был единственным звуком, заполняющим тяжелый, душный воздух. Напряжение между нами было почти физически ощутимым. Моя голова раскалывалась. Не от усталости, а от этих слов, от этих воспоминаний, от этой обнаженной раны. По прибытии на базу ПОРОКа, я, не глядя ни на кого, направилась в свой отсек. Мне нужно было уснуть. Выспаться. Забыть этот разговор, эти обвинения. Завтра я снова буду собой: холодной, расчетливой, полностью сфокусированной на вакцине. В лаборатории, среди чистых пробирок и предсказуемых реакций, я чувствовала себя в безопасности от таких… грязных эмоций. Тереза, по приказу Авы, отправилась в медблок. На обследование. Проверка. Все ли в порядке. Она, наверное, тоже чувствовала себя так, словно ее вывернули наизнанку. Обе мы были невероятно напряжены после ссоры. И обе чувствовали этот неприятный, горький осадок. Когда-то мы были подругами. Семьей. И теперь все развалилось. Мы обе, в глубине души, возможно, хотели вернуть то прежнее общение, ту наивную веру в общую цель, которая когда-то нас объединяла. Но обе прекрасно понимали, что это невозможно. Ничего уже не будет как раньше. И в этом были виноваты только мы сами. Наши амбиции. Наши жертвы. Наши предательства друг друга. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать образ ее лица, ее обвиняющего взгляда. Завтра. Завтра я буду сильнее. Завтра я буду только лидером. Ищущим к цели. По головам. По своей собственной, по ее, по чьим угодно. Главное – спасти мир. Любой ценой. *** Глухой удар. Мое тело автоматически напряглось, но это был всего лишь звук капсулы, медленно поднимающейся из пола моей спальни. Я открыла глаза. Серый потолок. Идеально ровный. Идеально безликий. Ничто не должно отвлекать от работы. Это был мой мир. Мой порядок. Я проснулась. Усталость не исчезла полностью, но она отступила, подавленная моей волей. Голова была чистой, готовой к анализу, к расчетам, к поиску. Вчерашняя ссора с Терезой, ее обвинения, моя собственная ярость – все это было загнано в самый дальний угол сознания, погребено под тоннами льда. Мои эмоции – это роскошь, которую я не могла себе позволить. Сегодня был новый день. День, чтобы приблизиться к вакцине. Я быстро собралась. Одежда. Чистая, функциональная. Волосы в тугой хвост. Все, чтобы не отвлекаться. Моя лаборатория ждала меня. Я предвкушала, как вновь погружусь в мир данных, микроскопов и пробирок. Там не было обмана, не было предательства, не было человеческой глупости. Только факты. Только наука. Только путь к спасению. Шаги по коридорам были твердыми, целеустремленными. Но я не успела дойти. На полпути меня остановил один из охранников. Его лицо было непроницаемым, как всегда. – Доктор Пейдж ожидает вас, доктор. В своем кабинете. Мои брови чуть сошлись на переносице. Ава. Не в лаборатории? И не Дженсон? Что-то было не так. Но я не задавала вопросов. Просто повернулась и изменила направление. Кабинет Авы Пейдж. Место, где решались судьбы. Где произносились приговоры. Дверь скользнула в сторону, пропуская меня. Кабинет Авы был таким же, как и всегда: минималистичный, просторный, с огромным экраном, на котором мелькали схемы и графики, и панорамным окном, откуда открывался вид на белые стены Порока. Сама Ава сидела за своим столом, ее спина была абсолютно прямой, а руки сложены на поверхности. Напротив нее, в одном из гостевых кресел, сидела Тереза. Мои глаза мгновенно сузились. Тереза. Она уже здесь. Ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту, но я почувствовала, как по ней пробежала едва заметная дрожь, когда я вошла. Ее лицо было по-прежнему бледным и отстраненным, но я уловила в ней что-то новое: некую хрупкость, скрытую под маской. Ава подняла на меня глаза. В ее взгляде не было ни тени вчерашнего раздражения, ни намека на какую-либо эмоцию. Только холодная, расчетливая оценка. Именно такой я ее знала. Такой, какой она меня воспитала. – Анжелика, – ее голос был спокойным, негромким, но каждое слово прозвучало, как приговор. – Прошу, присаживайся. Я не двинулась с места. Стояла, скрестив руки на груди, ожидая худшего. Мой мозг уже начал просчитывать варианты. – Я думаю, ты понимаешь, почему мы здесь, – продолжила Ава, и ее взгляд скользнул по Терезе, а затем вернулся ко мне. – Вчерашнее поведение было неприемлемым. Мы не можем позволить себе эмоциональные всплески, особенно когда на кону стоит выживание человечества, – женщина поджала губы, ей тяжело давались эти слова. – Но я могу оправдать такое поведение усталостью. Ты в последнее время много работаешь, ищешь выход из нашей ситуации. И все это бесспорно влияет на твою психику и твоё поведение. Ты просто устала. И тебе нужен отдых. Мои губы сжались в тонкую линию. Я знала. Она всегда была мастером манипуляции, способной использовать любую слабость против тебя. – Я принесла извинения, доктор Пейдж, – мой голос был ровным, лишенным эмоций, но внутри меня все сжималось. – Это больше не повторится. Ава слегка покачала головой. – Твои извинения приняты, Анжелика. Но этого недостаточно. Я вынуждена принять меры. Необходимые меры. Ее глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то, что можно было бы принять за сожаление, если бы это была не Ава Пейдж. Но я знала, что это просто маска. – Дорогая, – она сделала небольшую паузу, позволяя каждому слову осесть в воздухе, – ты отстранена от непосредственной работы над проектом по созданию вакцины. Это для твоего же блага. Мой мир рухнул. Не резко, не с грохотом. А медленно, неотвратимо, словно огромная глыба льда трескается и рассыпается на миллионы острых осколков. Отстранена. Отстранена от моей работы. От моей цели. От моего спасения мира. Сначала я почувствовала онемение. Полное, всепоглощающее. Мое тело оцепенело, мои легкие, казалось, перестали дышать. Затем, сквозь это оцепенение, начал пробиваться холодный, жгучий гнев. Он поднимался из глубин моего существа, обжигая каждую клетку, каждую нервную нить. – Что?! – Это было единственное слово, которое я смогла выдавить. Оно прозвучало глухо, почти неразборчиво. Ава спокойно продолжила, словно не замечая моей реакции. – Все твои наработки, все твои исследования, протоколы, данные – все они переданы Терезе на изучение и продолжение. Она обладает необходимыми компетенциями, и, в отличие от тебя, демонстрирует… большую стабильность. Мой взгляд метнулся к Терезе. Она сидела там, абсолютно неподвижная, не поднимая глаз. Но я видела, как ее плечи чуть сжались. Она знала. Она знала все это время. Это был ее план. Ее месть. Ее победа. Ярость. Холодная, жгучая, пронзающая ярость. Она поглотила меня. Тереза. Она заняла мое место. Забрала мою работу. Мою вакцину. Мое спасение. Точно так же, как и я когда-то. – Вы не можете этого сделать! – Мой голос был низким, полным подавленного бешенства. – Это мои исследования! Мои открытия! Я работала над этим годами! Я не спала! Я жертвовала всем! – ПОРОК ценит жертвы, – голос Авы не изменился ни на йоту. – Но еще больше он ценит результат. И отсутствие... отвлекающих факторов. – Я единственная, кто может это сделать! – Я сделала шаг вперед, мои руки дрожали, чего я никогда себе не позволяла. – Вы отстраняете меня? Меня?! Кто создал большую часть того, что есть у вас сейчас?! Кто нашел Кору?! Кто… – Достаточно, Анжелика, – Ава подняла руку, останавливая меня. В ее глазах не было ни тени сомнения. Только абсолютная, непоколебимая власть. – Это не подлежит обсуждению. Это необходимое условие. Для продолжения работы. Для достижения нашей общей цели Я посмотрела на Терезу. Она все еще сидела, опустив взгляд. Предательница. Лгунья. Воровка. Она знала, что делает. Она все это спланировала. Это была ее месть за «комнату смерти», за все. За то, что я ее обошла. Обида. Чудовищная, всепоглощающая обида. Она была хуже гнева. Она была как ледяной шип, пронзающий мою грудь. Все, что я строила, все, чем я была, все это рухнуло. Моя идентичность. Моя цель. Мое место. Я почувствовала, как слезы жгут глаза, но я сдержала их. Не показывай слабость. Никогда. Особенно перед ней. Особенно перед Авой. – Хорошо, – прошептала я, мой голос был едва слышен. – Как пожелаете, доктор Пейдж. Я развернулась. Мои ноги казались чужими. Каждый шаг отзывался болью. Мозг отказывался принимать это. Отстранена. Мой собственный мир, мир, который я так тщательно строила, который определял меня, был вырван из-под моих ног. Тереза. Она забрала все. Я вышла из кабинета Авы, не оглядываясь. Дверь закрылась за мной с мягким шипением. Коридор. Стерильный. Холодный. Мой разум был пуст. Я больше не знала, куда идти. Моя лаборатория была теперь ее лабораторией. Моя работа – ее работой. Но в глубине этого шока, этого гнева, этой обиды, что-то начало медленно шевелиться. Холодная, стальная решимость. Она забрала мою работу. Хорошо. Но она не забрала меня. Она не забрала мой мозг. Мою волю. Мою цель. Пусть Тереза думает, что победила. Пусть Ава думает, что она сделала необходимый шаг. Они еще не знают, на что я способна. Я всегда иду к своей цели. Вопреки всему. По головам. И, кажется, мне придется начать с их голов. Мои шаги по коридору были тяжелыми, неуверенными, в отличие от того, как я двигалась еще несколько минут назад. Кабинет Авы был теперь далеко позади, но ощущение ее холодного взгляда, ее безжалостных слов все еще жгло мою спину. Отстранена. Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка, выжигая дыру в мозгу. Я добралась до своего блока. Дверь закрылась за мной с глухим шипением, отрезая меня от мира ПОРОКа. Впервые за долгое время я почувствовала себя… выжатой. Потерянной. Голова болела так, словно ее сжимали в тисках, виски пульсировали, а в желудке подступала тошнота. С чем это связано? Я не могла понять. Просто… плохо. Невыносимо плохо. Ноги подкосились. Дрожь пробежала по коленям. Я упала на кровать, которая казалась слишком мягкой, слишком чужой. Тело отказалось меня держать. Как только голова коснулась подушки, темнота поглотила меня. Забытье. Я заснула. Но сна не было. Вернее, это был не тот сон, который приносил бы отдых. Это была граница. Тонкая, мерцающая грань между воспоминаниями и реальностью, между бредом и чем-то, что казалось… слишком реальным. Я чувствовала себя так, словно меня разрывало на части. Я открыла глаза. Сердце заколотилось. Это была не моя комната на базе ПОРОКа. Я лежала в просторном помещении, залитом мягким, теплым светом, проникающим сквозь широкое окно. Обои в нежных пастельных тонах – кажется, голубые с облачками. На полу – пушистый розовый ковер. У стены стояла белая кровать с резным изголовьем, укрытая одеялом с изображением единорогов. Стол у окна был завален карандашами, красками и альбомами для рисования, а на полках красовались плюшевые игрушки, словно сошедшие со страниц детских сказок. Это была комната была вовсе не моя. Чужая. И одновременно… знакомая? Я села, пытаясь осознать происходящее. Головная боль отступила, но ее место заняло странное, почти физическое ощущение растерянности. Я поднялась, мои ноги ощущались непривычно легкими. Чужими. Я вышла из комнаты. Коридор. Такой же светлый и уютный. Картины на стенах, фотографии в рамках. Семейные снимки. Кто эти люди? В конце коридора я заметила большое зеркало. Приблизилась к нему, желая увидеть свое отражение, увидеть привычное, знакомое лицо. Но в зеркале я увидела вовсе не себя. Восьмилетняя девочка. С длинными золотистыми волосами, спадающими на плечи мягкими волнами. Большие, широко распахнутые глаза необычного цвета – кажется, они были синими, но с золотистыми крапинками. Маленький носик, пухлые губы. Лицо, полное детской невинности и любопытства. Это была я. Но другая. Я не помнила, чтобы когда-либо выглядела так. У меня были короткие темные волосы. Мои глаза были серыми. Что это? Паника. Холодная волна паники окатила меня. Это не сон. Это не может быть сном. Я ведь не сплю. Я здесь. Я чувствую этот ковер под ногами, этот запах старого дерева и… печенья? Что происходит? Кто эта девочка? Где моя комната? Где ПОРОК? Мои мысли метались, как раненые птицы. Это какой-то эксперимент? Ава? Нет. Она бы не сделала ничего подобного. Или сделала? Это наказание? За что? За ссору? За мою идею? Я прикоснулась к зеркалу. Холодное стекло. Девочка в отражении сделала то же самое, ее маленькая ладошка прижалась к моей. Она смотрела на меня с таким же непониманием, с такой же растерянностью, как и я на нее. Это не сон, пронеслось в голове. Это… это не я. Я не могу быть этой девочкой. Мое тело, мои воспоминания, мои навыки – все это принадлежало взрослой женщине. А не этой восьмилетней девочке с золотистыми волосами. Я отдернула руку от зеркала, как от огня. Нужно было разобраться. Нужно было понять. Хладнокровие, Анжелика. Хладнокровие. Это всего лишь иллюзия. Проекция. Но какая? Я пошла дальше по коридору. Приоткрытая дверь. Заглянула. Кабинет. Просторный, заставленный книжными шкафами до потолка. Запах старой бумаги, кожи и… химикатов. В центре – массивный деревянный стол, заваленный бумагами, книгами в кожаных переплетах, пробирками, какими-то приборами, которые я узнавала как лабораторное оборудование. На столе стоял микроскоп, его окуляр был направлен в пустоту. Мужчина. Он сидел за столом, сгорбившись над какой-то книгой. Его волосы были темными, с проседью на висках, а очки сползли на кончик носа. Он что-то усердно записывал в толстый кожаный блокнот, сравнивал данные, сверял графики. Изредка поднимал голову, чтобы взглянуть в микроскоп, затем вновь погружался в записи. Он был полностью поглощен своей работой, настолько сосредоточен, что не замечал ничего вокруг. И тут он подскочил. Резко, словно ошпаренный, и вылетел из кабинета, если можно было так сказать, учитывая, что мужчина ездил на коляске, не имея возможности передвигаться самостоятельно. Он проехал мимо меня, мимо той восьмилетней девочки, которая стояла в проеме двери, совершенно не замечая ее. В этом мужчине я узнала его. Своего отца. Чарльза Эшфорда. Обида. Внезапная, острая обида пронзила меня. Он не заметил меня? Неужели я была такой незаметной? Чувствовалось, как жгучая горечь подступает к горлу. Но потом осознание ударило меня, как холодный душ. Это сон. Это не реальность. Это все лишь проекция моего сознания. Он не мог меня заметить. Он был иллюзией. Я зашла в кабинет. Мне было интересно. Что именно поглощало моего отца так сильно? Какой была его настоящая работа? Ава Пейдж всегда говорила, что он был обычным учителем истории. Я отчетливо помнила это. Помнила, как она рассказывала об этом. Он был мягким, добрым, но наивным человеком, неспособным понять масштабы катастрофы. Я подошла к столу. На записях, написанных аккуратным, четким почерком, были формулы. Диаграммы. Схемы. Вирусы. Генетические последовательности. Мутации. Все это было написано на языке, который я знала в совершенстве. Это были записи поистине умного человека. Ученого. Человека, который разбирался во всем этом. Глубоко. Я ничего не понимала. Мой отец… учитель истории? Как он мог разбираться в таких вещах? Как он мог вести такие записи? Все, что Ава говорила мне, все, во что я верила, все это рушилось. Ложь? Обман? И тут он вернулся. Мой отец. Вновь «сел» за стол, погрузившись в бумаги. И тут зазвонил телефон. Старый, дисковый телефон, стоявший на углу стола. Он поднял трубку. Слушай. Узнай. Узнай как можно больше. Кто это? Что он говорит? Что он скрывал? Но все резко поплыло. Цвета смазались, звуки исказились, кабинет начал вращаться. И я проснулась. Холодный пот. Дрожь. Голова по-прежнему болела, но теперь к ней добавился новый, острый укол: недоверие. К Аве. К себе. И к тому, что я считала реальностью. Ледяная тишина. Она была настолько плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. Я лежала на кровати, не двигаясь, впиваясь взглядом в идеально белый потолок своего блока. Полчаса. Или час? Время здесь было таким же зыбким, как песок в Жаровне. Мой мозг, обычно такой четкий и структурированный, теперь представлял собой хаотичный улей, где мысли сталкивались, создавая лишь боль. Что это было? Сон? Воспоминания? Проекция? Ложь, которую мой измученный разум хотел видеть правдой? Каждая из этих версий была абсурдной и одновременно пугающе реальной. Моя комната. Мой мир. Минимализм. Все стерильно, все в серо-белых оттенках. Металлический стол, стул, кровать, шкаф. Функционально. Эффективно. Без лишних деталей, отвлекающих от цели. Именно такой я хотела, чтобы была моя жизнь. Ничего лишнего. Я перевела взгляд на цифровые часы, стоящие на металлическом столе. 21:17. Я проспала весь день. Целый день. Но вместо ощущения отдыха, я чувствовала себя еще более измотанной, чем прежде. Мой организм, который всегда подчинялся моей воле, теперь бунтовал. Я не понимала его. Не понимала себя. Я вообще больше ничего не понимала. Словно марионетка, чьи нити дергают невидимые силы, я заставила себя встать с кровати. Ноги, казалось, отказывались держать, колени дрожали. Я доковыляла до ванной комнаты, что была частью блока. Большое зеркало. На этот раз из отражения на меня смотрела действительно моя копия. Не маленькая девочка с золотистыми волосами. Я сильно отличалась от того крошечного ангельского создания, что преследовало меня во сне. Мои волосы едва спускались ниже плеч, и были они темно-русого оттенка, а не золотистого. И они не были волнистыми, наоборот, прямые и тонкие, словно проволока. Глаза тоже не светились синевой, а были лишь серыми льдинами. Холодные. Отмершие. Единственная схожесть – кожа. Такая же бледная, как и у малютки. А еще синяки под глазами. Глубокие, темные тени, свидетельство бессонных ночей. Если у девочки были пухлые, круглые щечки, то на моем лице ярко очерченная линия скул, почти резкая. С возрастом такое приходит многим. Вся детская опухлость, милота уходит, оставляя за собой лишь резкие черты взрослого. Я смотрела в зеркало и не находила в себе ничего общего с тем ангельским созданием, которое видела во сне. Но при этом я отчетливо понимала: когда-то я была такой. Когда? Когда все изменилось? В какой момент? Я плохо помнила все, что было до ПОРОКа. Воспоминания были размытыми, расплывчатыми, как старые, выцветшие фотографии. Я помнила мать. Ее лицо было туманным, но я помнила ее тепло, ее голос. Она умерла слишком рано. Помнила отца. Историка. В этом я была более чем уверена. Он преподавал историю. Помнила наш дом. Двухэтажный. С большим садом. И даже школу. Но я не помнила лиц. Не помнила их имена, кроме отца. Не помнила даже тех, кто был на базе, на которой мы с отцом прятались от шизов. А ведь мне тогда было уже двенадцать. Я много времени проводила с этими людьми. Я помню, что они были, но кто они или кем они были – лишь пустота? Как это возможно? Раньше я об этом не задумывалась. Эти пробелы в памяти были… естественными. Стерлись из-за стресса, из-за вируса, из-за всего, что произошло. Так я думала. Теперь же меня интересовали эти вопросы. Я отчетливо понимала, что так не бывает. Учитель истории. Вирусы. Бактерии. Генетические последовательности. Это не сходилось. Это было противоречие, которое рвало мое сознание на части. Но сейчас я не могла позволить себе поддаваться панике. Или сомнениям. Я глубоко вздохнула. Всему свое время. Со всем этим я решусь разобраться завтра. Когда лаборатории откроются. И я смогу покопаться в своих воспоминаниях. Пусть мне закрыли главный доступ к вирусам и Иммунам. Пусть Тереза заняла мое место. Я все еще могу находиться в лабораториях. Все еще могу проводить исследования. И я займусь этим. Мой разум начал работать, медленно, но верно, выстраивая план. Если мой отец был ученым… что еще он мог скрывать? Что еще скрывала Ава? Что скрывает ПОРОК? Завтра. Завтра я начну новую работу. Работу над собственной памятью. Над собственным прошлым. И никто, никто не встанет у меня на пути. Ни Ава, ни Тереза, ни кто бы то ещё. Выйдя из ванной комнаты, я обнаружила, что уже почти десять часов вечера. В моем блоке, залитом холодным, ровным светом, часы казались огромными, их цифры – злыми, насмехающимися над моей беспомощностью. На меня навалилась усталость. Не та физическая, что приходила после бессонных ночей над пробирками, а какая-то глубинная, моральная, вытягивающая все силы из души. Я не хотела спать. Просто нужно было… подышать. Выбраться из этих стен, из этой давящей тишины, где каждый уголок шептал об Аве, о Терезе, о моей потерянной работе. Я быстро переоделась. Форма ПОРОКа, хоть и практичная, казалась мне сейчас униформой заключенной. Я натянула свободные штаны и кофту, что были куда комфортнее. Затем, беззвучно, я покинула свой отсек. Куда идти? Лаборатории закрыты, и даже если бы были открыты, мне туда нельзя. К Аве? Что я ей скажу? Что страшнее – что она скажет мне? Тереза? Нет. Она была последним человеком, к кому я бы сейчас обратилась. Несколько месяцев назад, еще до Лабиринта, до всего этого… тогда именно к ней я бы и пошла. Мы бы сидели, разговаривали часами, находили общее решение, даже если оно было жестоким. На крайний случай, я бы пошла к Томасу. Он был мне как брат. Он всегда мог… понять. Как же много изменилось с тех времен. Как же много осталось лишь воспоминаниями. И теперь даже эти воспоминания были искажены. Сама не понимая как, но мои ноги вели меня. По лабиринтам коридоров, по стальным лестницам, через шлюзы, которые открывались с механическим шипением. Я поднималась все выше и выше, туда, где воздух был чище, а стены ПОРОКа не так сильно давили. На крышу. Ту самую крышу. Иронично, не правда ли? Я сейчас иду на крышу. Подальше от ПОРОКа, который когда-то спас меня, который дал мне цель, который вырастил меня. Иду туда в надежде встретить там человека, который также сбежал, который ненавидит его и все, что с ним связано. Я себя уже давно не понимаю. Как так можно? Как можно быть такой раздвоенной? Но с Галли мне комфортно. Это странно. Он резкий. Эмоциональный. Импульсивный. Он был таким еще до Лабиринта. Я отчётливо это помнила. Мы были знакомы тогда, еще детьми, на первых базах, когда мир только начинал рушиться. Мы даже дружили, если можно так сказать. Я мало с кем общалась из-за Авы, потому что много времени проводила с ней, учась, впитывая знания, становясь тем, кто я есть. Но уже тогда мне нравился этот поразительный мальчик, который не боялся выступить против более сильного врага. Который, несмотря на всю свою силу и мощь, был таким… Я даже не знаю, как сказать. Он был таким заботливым. И даже хрупким, хотя обычно про таких мужчин нельзя сказать «хрупкий». Он был ранимым. И это скрывалось за его грубостью, за его вспыльчивостью. А после того, как он выбрался из Лабиринта… в нем многое изменилось. Это я отметила сразу. Он стал сдержаннее. Меньше доверял людям начал. Стал подозрительным. Его глаза, которые когда-то горели мальчишеским задором, теперь были полны усталости и цинизма. Но он… доверился мне. Иногда я задумываюсь об этом. Почему так произошло? Он меня вспомнил? Или ему просто надоело? Надоело это все, это недоверие, это одиночество. Возможно, доверился мне, потому что больше некому было. Сколько вопросов и ни единого ответа? Впрочем, все как всегда. Неопределенность. Хаос. Именно поэтому я так цеплялась за структуру, за логику, за науку. За вакцину. Потому что это было единственное, что имело смысл в этом безумном мире. Я вышла на крышу. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя волосы развеваться. Город внизу был лишь тусклым пятном огней и теней. Горизонт был затянут оранжевой дымкой Жаровни. Но здесь, на высоте, была тишина. И я была одна. Почти. В тени одного из вентиляционных шахт, должен сидеть Галли, он всегда предпочитал это место. Обычно он смотрел вдаль, на разрушенный мир. Его профиль был резким, напряженным. Он на верняка еще не заметил меня. Мои ноги несли меня к нему. Независимо от того, сколько вопросов у меня было, и сколько ответов я не находила. Независимо от того, что я – часть ПОРОКа, а он – его враг. Сейчас мне просто нужно было его присутствие. Просто… подышать. И, возможно, он, как и всегда, не будет задавать лишних вопросов. На долю секунды мое сердце замерло. Тупая, острая боль пронзила грудь. Он здесь не сидел, не смотрел в даль. Его мощная, угловатая фигура, всегда такая заметная, отсутствовала. Первой мыслью, обжигающей, как кислота, было: его схватили. Неважно, что страшнее: ПОРОК, с его стерильными лабораториями и безжалостными экспериментами, или шизы, с их когтями и безумием. Обе судьбы были ужасны. И обе – одинаково реальны в этом проклятом мире. Я подошла к самому краю шахты, игнорируя инстинкт самосохранения. Высота. Пропасть. Внизу расстилался Денвер. Точнее, то, что от него осталось. Цепи зданий тянулись, как почерневшие остовы гигантских скелетов. В некоторых окнах еще мерцали слабые огоньки, признак жизни, хрупкой и отчаянной. Улицы, когда-то гудящие от движения, теперь были пустыми артериями мертвого города, засыпанными пылью и обломками. Красиво. Ничего не скажешь. Даже в разрушении была своя жуткая красота. Но это все, что осталось. Не будет Денвера, не будет ничего. Моя голова начинала снова раскалываться от этих мыслей. Мы не можем проиграть. Не можем. В этой войне нет ничей. Только победа или полное забвение. Галли. Он был таким же, как этот мир. Разрушенный, но с искрой силы, с надеждой, что он еще может что-то отстроить. Он был всем тем, от чего Ава меня предостерегала – импульсивный, эмоциональный, непредсказуемый. Но именно в нем я находила… что-то, что выходило за рамки логики и расчета. Он был тем, кто позволял мне быть настоящей собой. Хотя, мне казалось, что я давно уже забыла, какого это, быть собой. Мои мысли обрывает прикосновение. Теплое, твердое, легкое касание к моему плечу. Я вздрогнула, но не повернулась. Дыхание. Теплое дыхание у моего уха. А затем голос. – Тяжелый день? Он встает рядом со мной. Его плечо касается моего. Я не смотрю на него, но чувствую его присутствие. Его запах – дыма, пыли и чего-то еще, необъяснимого, но такого родного. Высокий, мускулистый. На его щеке все еще виднеется тот самый шрам, который он получил в Лабиринте. Глаза, глубоко посаженные, с хитринкой, но в то же время с такой усталостью и болью. Он всегда был таким – смесью грубости и скрытой ранимости. – Тяжелый век, – отвечаю ему я, опуская свою голову ему на плечо. Это было так привычно, так естественно. Я ощущала, как его мышцы напрягаются под моей головой, а затем расслабляются. Он не отстранился. Это было молчаливое разрешение. Комфорт. Он издает короткий, горький смешок. – Это точно. Что случилось? Я закрыла глаза, вдыхая его запах. Это было мое единственное убежище. – Ава отстранила меня от проекта. Передала все… Терезе. Слова были словно куски свинца. Я почувствовала, как Галли напрягся. Его дыхание стало чуть глубже. Он не сказал: «Вот сука» или «Я же говорил». Он просто молчал, позволяя мне говорить, позволяя мне просто быть. – И ты злишься, – наконец произнес он, его голос был низким, почти мурлыкающим. И в нем я слышала не осуждение, а понимание. Я кивнула, моя щека терлась о его кофту. – Ярость. Такая, что готова сжечь все дотла. Все эти годы. Все эти бессонные ночи. Все мои жертвы… И она просто… отдала это той, кто меня предала. Кто предала… нас всех. Я чувствовала его тепло. Оно было для меня якорем в этом безумном, штормящем мире. Мои мысли метались, но его присутствие успокаивало. Я чувствовала, что он ощущает тоже, что и я. Это было отчётливо видно, в его жестах. В том, как его тело было обращено ко мне, в том, как его рука, лежавшая на перилах, чуть сжалась, когда я опустила голову. В том, как он слушал. Все это было невербальным признанием, которое я, несмотря на всю свою логику, начала чувствовать. – Тереза… она умеет играть, да? – голос Галли звучал осторожно, как будто он подбирал слова. Он знал, что Тереза вернулась в ПОРОК, и, вероятно, он догадывался, что она была предательницей. Но он не спешил осуждать, не спешил с выводами. Он просто… слушал. И, возможно, ждал. Ждал информации. Я усмехнулась, горько. – Она умеет играть. Лучше, чем кто-либо. Лучше, чем я. Она обманула Томаса, обманула всех… Даже меня. Она была частью плана Авы, о котором я не знала. Я подняла голову, повернув ее к нему. Он смотрел на меня. Его глаза были серьезными, но в них плясали искорки чего-то, что могло быть сочувствием. Или интересом. Он не выглядел так, будто осуждал меня за то, что я часть Порока. Или, по крайней мере, не сейчас. – Что он задумал, Галли? – спросила я, мой взгляд скользнул по его лицу, по резким чертам, по шраму. – Что правая рука собираются делать с Иммунами? С Томасом? Галли отвел взгляд, его глаза устремились вдаль, на огни Денвера. – Думаешь, я знаю все их планы? Я лишь знаю, что они – в безопасности. И что все, что они делают, направлено на то, чтобы спасти нас, иммунов. Я знала, что он прав. Он верил в правую руку, точно так же, как я в ПОРОК раньше. Но теперь, когда я была отстранена, когда мой отец оказался не тем, кем я его знала, когда Тереза… когда Тереза все это подстроила, я не была уверена ни в чем. – Но ты ведь что-то слышишь, – настаивала я, пытаясь уловить в его глазах хоть намек на ложь. – Что-то знаешь. Вы же сопротивляетесь. У вас есть план. Галли покачал головой. – Планов много. Но все они меняются, как песок в Жаровне. Единственное, что я знаю, это то, что мы не сдадимся, – он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то, что я не могла понять. Усталость? Надежда? – И я знаю, что они не остановятся, пока не получат то, что им нужно. Я закрыла глаза. – Я тоже это знаю. Я открыла глаза, посмотрела ему прямо в лицо. Он не отводил взгляд. По телу прошлась дрожь. От того, как он смотрел на меня, в том, как его взгляд смягчался. Он был груб, но со мной… со мной он был другим. По крайней мере, мне хотелось в это верить. – Ты ведь не всегда была такой, Анжела, – его голос был тихим. – Или мне показалось? Я усмехнулась. – Ты ведь тоже был другим. Лабиринт меняет всех, Галли. Меняет до неузнаваемости, – Я хотела сказать ему о своем сне, о своем отце, но слова застряли в горле. Это было слишком личным. Слишком… хрупким. – Может быть, – он кивнул, соглашаясь. – Но я помню. Ты не была такой… холодной в детстве. – Холод – это защита, – ответила я, мой голос стал чуть жестче. – В этом мире без него не выжить. Он вновь посмотрел на город. – Да. Это точно. Но иногда… иногда она пробивается, – он слегка улыбнулся, и эта улыбка была искренней, что удивило меня. – Я ведь не ошибаюсь, что тебе не все равно на детей, которых они забирают? – Мне не все равно на вакцину, Галли, – ответила я, возвращаясь к своему привычному образу. – Каждый Иммун – это шанс. Каждый шанс – это шаг к спасению. Он снова рассмеялся, коротко, горько. – Старая песня. Они всегда так говорят. – Это правда, – я отвернулась, снова глядя на огни Денвера. Мой взгляд был устремлен вдаль, но мысли были здесь. С ним. С Галли. Он был груб, прямолинеен, импульсивен. И он был моим врагом. Но он был единственным, кто видел во мне что-то, кроме функции. Единственным, кто слушал, не осуждая. И, к моему ужасу, я осознала, что мне это нравится. Мне нравилась его такое поведение, его внимание, его присутствие. Он был интересен. И я хотела узнать его. Не для ПОРОКа. А для себя. Химия. Это слово крутилось в голове. Она была между нами. Отрицать это было глупо. И я просто приняла это как факт. Еще одна переменная. Еще один фактор, который нужно было учитывать. В моей сложной, запутанной жизни, которая никогда не была простой. Мы стояли так, молча, еще какое-то время. Двое врагов, два одиноких человека, посреди разрушенного мира, находящих утешение в присутствии друг друга. А затем Галли взял меня за руку и потянул к лестнице, что вела вниз. Я непонимающе посмотрела на него, как бы требуя объяснений, но парень лишь улыбнулся. – Идем, хочу кое-что тебе показать. Я точно об этом пожалею.