Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

Посвящается Эрику Пролог Спутник Сатурна Титан — ближайшее небесное тело, пригодное для жизни человека. 23 января 2470 года: Первый поселенец высаживается на его поверхность, Гражданин № 1 Колонии корпорации Каск. Две оставшиеся страны Земли, Димократия и Федерация, Объединяются для празднования. . . . пока шесть недель спустя форпост Минервы Каск неожиданно не погружается во тьму. Мир считает, что его великая надежда погибла. Два года спустя поступают сообщения о том, что аварийный маяк Минервы был активирован вручную. Начинается спасательная миссия. Это история о том, что произошло дальше. Часть 1 Я жив? А ты? Тени её ног видны в полоске света под дверью. Голос сестры доносится из другого конца коридора. "Амброз, иди ко мне." Кровать Минервы тёплая, и в её объятиях я нахожу утешение. Я не знал, как сильно мне это нужно. Когда мои всхлипывания прекращаются, она шепчет: "Пока я жива, кто-то будет любить тебя." Её голос разносится над розовым песчаным пляжем. «Вставай, Амброз. Мы соревнуемся, кто быстрее добежит до берега.» Теперь Минерва тонет. Её сильные руки рассекают океан, но она не продвигается вперёд. Я пытаюсь закричать, но моё пересохшее горло не может издать ни звука. Минерва никогда не нуждалась в помощи, ни разу в жизни. Я не могу открыть глаза. Я нахожусь не там, где думал. Я снова пытаюсь закричать, несмотря на жжение в горле. «Я иду! Я спасу тебя!» Стук твёрдого поликарбоната о поликарбонат, что-то звенит и вращается. Жужжащий гул. Когда я открываю глаза, мир не выглядит иначе. Я ослеп. Звон и жужжание. Я не ослеп, я был в полной темноте. Теперь включился свет. – Тут кто-то есть? – спрашиваю я, моргая от фиолетового свечения. Раздаётся голос. Я его узнаю. – Произошёл несчастный случай, Амброз. Ты был в коме. Я сообщу, когда ты сможешь двигаться. – Мама? Где ты? – мой голос звучит как всхлип. Она бы возненавидела такую слабость. – Я не твоя мать, хотя могу звучать как она, – говорит она, – Я использую её голосовую оболочку. Голосовая оболочка. Корабль. Правильно. Я на «Начинании». – Ты операционная система, – говорю я. Мои глаза беспокойно двигаются в глазницах. Белые поликарбонатные стены, рядом с дверным проёмом крупными цифрами напечатано "04". Здесь нет песка. Здесь не место песку. Я на задании. – Обнови информацию о сестре. Моя мать, моя операционная система, не нуждается в раздумьях. Её слова начинаются, прежде чем мои заканчиваются. – Ты на миссии по спасению Минервы, или её тела. – Я знаю это, система, – выплёвываю я, – Я попросил обновление. Пол вибрирует. Перед глазами возникает образ: мои родители, братья и сёстры, резвящиеся на нашем розовом песчаном пляже с логотипом Каск, Минерва, плещущаяся в волнах горячей морской воды в своём белом комбинезоне, моя мать, кричащая: "Быстрее, Минерва, ты можешь быстрее," мои бронзовые пальцы, ищущие раковину в раскалённых искусственных песчинках. Наш семейный космопорт виднеется вдали на фоне синего неба, радиоантенны вращаются. Спутники удовольствий нависают над ними. – Ты тянешь время, потому что у тебя нет информации, или потому что Минерва мертва? – говорю я. Мне хочется сказать больше, но говорить слишком больно. – Я сообщу тебе всё, как только ты будешь готов. Мне удаётся покачать головой, позвонки хрустят. – Это не так работает. Ты расскажешь мне всё сейчас. – Запуск прошёл с осложнениями, но в конечном итоге был успешным, – говорит система, – Ты находишься на борту «Единого начинания», в нескольких неделях пути от Земли и её Луны. Мы уверенно движемся к аварийному маяку на Титане. Её сигнал остаётся без изменений. Конечно, моя сестра жива. Смерть была бы провалом, а Минерва Каск не терпит неудач. Я пытаюсь сглотнуть, но у меня нет слюны. – Воды, – хриплю я. – У твоей кровати, – говорит система. Мои глаза расфокусированы, а затем сужаются, когда я вижу руку. Это моя рука, но я смотрю на неё, как на чужую, когда она падает на поликарбоновый поднос рядом со мной. Мне нравится моя рука, решает мой рассеянный мозг. Это красивая рука. Стакан с водой стоит неподалёку, затем внезапно оказывается слишком близко. Я промахиваюсь мимо рта, вода стекает по щеке. Мышцы руки сводит судорогой, стакан падает и катится прочь. Сквозь боль мне удаётся выговорить одно слово: "Ай." Из соседней комнаты раздаётся вой, и затем вдоль стены пробегает Ровер. Он выглядит как половина белого баскетбольного мяча. Ровер издаёт тонкий писк, прежде чем из отверстия появляются композитные щипцы, поднимают стакан и ставят его обратно. Из другого отверстия появляется насадка и наливает ещё воды. – Вода, когда ты сможешь с этим справиться, – говорит моя мать. Нет, моя мать на Земле. Я больше не допущу этой ошибки, – тебе стоит потренироваться перед тем, как попытаться выпить снова. Я вытягиваю другую руку, к которой оказывается подключена капельница. Мышцы сводит судорогой, и рука падает на кровать. На носилки. Мышцы напрягаются ещё сильнее, и я задыхаюсь. Я не могу заставить себя снова выпить воды. Появляется особенная легкость, как будто я снова с моими товарищами по космической академии в тот день, когда мы взяли бутылку ПепсиРома с собой в лес, подначивая друг друга, осушили её, напившись прежде, чем поняли, что уже пьяны. В тот день я целовался с четверыми из них, прежде чем улизнуть на пробежку. Но я не могу быть пьян после комы. Это только ощущение, что я пьян. – Моё кровяное давление... – хриплю я, морщась от боли. – Да, твое кровяное давление все еще низкое. Не вставай, пока я не разрешу, Амброз Каск. – Кома невозможна, – говорю я, моргая от собственной глупости. Не от сказанных слов, а от того, что попытался заговорить, сознательно вызвав першение в горле. – Я не могу позволить тебе долгий отдых, – говорит не-мама, – Из-за слишком поспешного вылета меры безопасности, предназначенные для твоей защиты, оказались неэффективными. Ты потерял сознание, еще до того, как корабль покинул атмосферу Земли. Просто прими это факт. Мы отстаем от графика. Поспешный вылет? Я пытаюсь спросить у операционной системы, что это значит, но только хриплю. Я пытаюсь сказать, что Амброз Каск не теряет сознание, а только хрипит. Мне совсем не удается соответствовать стандартам моей старшей сестры. – Твоя речь недостаточно отчетлива, чтобы я могла сделать выводы о твоих намерениях, – продолжает система, – Поэтому вернусь к прежней теме разговора. Пока операционная система говорит, я напрягаю руки. Сухожилия поддаются, сначала я чувствую кончики пальцев, а затем все оставшиеся фаланги. Я напрягаю ноги, ягодицы. Я задыхаюсь от усилий, но если я продолжу так, то в конце концов смогу встать на ноги. – Мы теряем воздух. Через один-точка-семь дней мы приблизимся к астероиду с замерзшим водным ядром. Эту воду можно преобразовать с помощью электролиза и восстановить запас нашего кислорода. Я синхронизирую скорость и направление корабля, чтобы поймать его в сеть. Если мы упустим эту возможность, поддержание жизни на «Едином Начинании» может стать невозможным. Я качаюсь из стороны в сторону, и, хотя живот не крутит, ощущение такое, будто я выпил еще одну бутылку ПепсиРома. Скоро начну блевать, в этом нет сомнений. Стиснув зубы, я поднимаю правую руку. Мышцы сводит судорогой, пальцы превращаются в когти. Но, сосредоточившись и преодолевая боль — ладно, скорее воя от боли, — мне удается поднять поликарбонатный стакан со столика рядом с носилками. Я подношу его к губам. Большая часть жидкости стекает по подбородку на грудь, но немного все же попадает в рот. Ровер пищит и наполняет стакан снова. На этот раз я использую левую руку, так как правая снова стала похожа на когти из-за судороги. В меня попадает еще больше воды. Я начинаю понимать, как управлять своим телом. Мне хочется спросить, сколько времени я был без сознания. Но операционная система права — первоочередной задачей является поддержание жизни. — Итак, мы собираемся захватить этот астероид, или я умру, — говорю я. Где-то в глубинах моей памяти, присыпанной розовым песком, всплывает воспоминание великолепного зала Академии Каск, усеянного табличками и медалями, ровный строй курсантов-космонавтов в накрахмаленной хлопковой форме, шуршащей словно бумага. В воздухе проецируют объявления, кто прошел в следующий этап отбора, кто на шаг ближе к заветному месту в миссии. Три года назад там мелькнуло имя Минервы и ее аватар с уверенной белозубой улыбкой, ознаменовав ее грандиозный вылет для исследования Титана. Единственный человек, который по-настоящему меня любил, теперь увенчан лаврами, ей восторженно аплодируют миллионы людей. Она больше не принадлежит мне. Спустя три года в зале спроецирован мой аватар, я улыбаюсь также белоснежно и почти также уверенно, когда меня выбирают, чтобы спасти сестру. — Я помню свою подготовку, — хрипло шепчу я, — Помню, как меня выбрали. Помню свой последний день на пляже, перед тем как отправиться на полное медицинское обследование. Но я не помню запуск. Совсем. — Не удивительно, — отвечает система, — Тебя сильно трясло в корабле. Органические процессоры очень хрупкие. — Это не первый удар по голове, — отвечаю я, на пробу постучав себя по черепу. Наши инструкторы пристегивали нас к центрифуге ремнями и раскручивали, измеряя, какую перегрузку мы можем выдержать. В этих тестах я всегда был лучшим, — Сколько времени я был без сознания? — Два недели, – отвечает система. Чёрт. Какой позор. Потеря сознания не входила в план миссии. Я сажусь, опускаю ноги. Плохая идея. Со стоном падаю обратно на носилки. — Не двигайся, пока я не скажу, что ты готов, Амброз, — говорит система голосом моей матери. Снова жужжание и свист, когда Ровер ползет по стене. Оказавшись рядом со мной, он выдвигает щипцы, деликатно сжимая в них шарик и выпячивая его мягкое содержимое. Что бы не находилось внутри этой колбасной оболочки, оно жидкое и имеет насыщенный коричневый цвет, видны поднимающиеся газообразные пузырьки. Пахнет... вкусно. — Система, Ровер только что посрал? — В некотором смысле, да, — отвечает она, — нужно немедленно восстановить микрофлору твоего кишечника, чтобы предотвратить воспалительные аутоиммунные реакции. Эти специально подобранный состав микроорганизмов, чтобы заселять твой желудочно-кишечный тракт здоровыми бактериями. — Есть какашки не входило в планы миссии, — говорю я. Я помню свои брифинги по спасению Минервы, планы моего путешествия на «Начинании». Только не помню начало миссии. — Твоя кома тоже не входила. Вот это да. Злая. Ровер наполняет стакан водой. — Пей до дна, — говорит голос моей матери. — Хорошее использование разговорных выражений, — хвалю я. — Предполагаю, что эта фраза была заранее запрограммирована. Я внимательно рассматриваю капсулу. По крайней мере, мне можно поблагодарить центр управления миссией за то, что они упаковали это дерьмо в оболочку, прежде чем заставить меня его съесть. — Мама, кстати, никогда бы не сказала «пей до дна». Мои суррогатные матери, может, и сказали бы, но мама слишком утонченная для такого. Почти уверен, что она никогда не была рядом с подгузниками. Я даже не видел ее первые десять лет своей жизни. Минерва, по сути, вырастила меня. Я бросаю шарик в рот и запиваю его водой. Мучительное глотание заставляет меня взвыть. Из глаз текут слезы, но я фальшиво улыбаюсь. — Пожалуйста, мэм, можно еще? — Сейчас тебе достаточно микрофлоры, — говорит система. — Да, — соглашаюсь я, выпуская самую неприятную отрыжку, которую когда-либо делал человек, — Подтверждаю. Границы комнаты искажаются. Я закрываю глаза, концентрируюсь на дыхании, чтобы не подавиться. «Лучше сделать тошноту своей любовницей», — сказала мне Минерва во время долгой прогулки по семейной усадьбе после того, как узнала, что меня выбрали в Академию Каска. «Она будет рядом с тобой постоянно, пока ты учишься.» Думая о сестре, я плыву по волнам тошноты, пока они не утихают. — Сколько лететь до моей сестры? — Примерно сто девяносто один день, — отвечает система. Когда жидкость наполняет вены, мой разум устанавливает очевидные связи, которые не мог делать еще минуту назад. Ухмылка раскалывает мое лицо, судорожно искажая все мышцы. Я переполнен радостью, хотя, возможно, выгляжу не так. — Система. Мы в космосе! В те миллисекунды, в ожидании ответа системы, я представляю, как она переоценивает решение центра управления миссией послать меня на задание. — Да, космонавт Каск. Мы в космосе. Я выдергиваю капельницу, перекидываю ноги через край койки и встаю. Ровер тревожно пищит, следя за тем, как я поднимаюсь. Кровь покрывает глянцевый белый пол. Моя кровь. Мои ступни покрыты гигантскими пузырями, наполненными жидкостью и жиром, фиолетовые и красные, где кровь натягивает кожу. И теперь я вижу только белые молнии. -* Осталось задач: 342 *- Вода из пролитого стакана образует капли на непромокаемой ткани моего комбинезона. У меня самое страшное похмелье за длительную историю всех похмелий в мире. Гораздо хуже, чем когда я бесновался с полуголыми курсантами в том приключении с ПепсиРомом. Я поднимаю голову, она трещит, отрываясь от пола, покрытого рвотой. Это почти такое же восхитительно, как моя ужасная головная боль. — Ты на борту «Единого начинания», — говорит система. — Я помню, — насупившись, говорю я, — Я просто потерял сознание, и все. Пусть Ровер принесет мне влажное полотенце. Я с трудом встаю на ноги и умудряюсь удержаться в вертикальном положении, балансируя руками, словно серфер. — Твое влажное полотенце уже в пути, — отвечает система. Я наклоняюсь и элегантно блюю. — С учетом того, что ты продолжаешь производить, повезло, что мы не находимся в зоне нулевой гравитации корабля, — добавляет она. — Согласен, — говорю я, вытирая рот, — Уборка рвоты в невесомости надолго займёт Ровера. Открой дверь, система. — Ты уверен, что готов двигаться? — спрашивает система. — Да. Не сомневайся во мне. И дай мне обновленную информацию о сигнале с Титана как можно скорее. Дверь медотсека плавно отъезжает в сторону, открывая вид на короткий белый коридор. Я босиком, и хотя каждый шаг заставляет подошвы ног ощущать волдыри от ожогов, боль терпима. Хорошая работа, Амброз. Ты идёшь! — Будь готов сесть, когда почувствуешь, что это необходимо. Человеческие головы тяжёлые, они далеко от земли и легко повреждаются при падении. — Это определённо ошибка в конструкции, — говорю я, проглатывая очередную волну рвоты, — Гораздо лучше быть безголовым и бестелесным, как ты. — Я склонна согласиться. — Да, этот подтекст уже звучал достаточно ясно, — Я подхожу к следующей двери и говорю, —открывай и эту, система. Дверь начинает открываться, но внезапно замирает, оставив достаточно места, чтобы я мог протиснуться. — Мне придётся починить эту дверь, — говорю я, — Полагаю, ты не починила её, потому что механизм вне досягаемости для Ровера? — Верно. Хотя Ровер отлично справляется с плановым обслуживанием, накопилось множество задач, которые он не может решить. У меня есть список технических работ, которые тебе нужно выполнить. В нем триста сорок два пункта. Один: в отсеке 00 проверить электрические соединения под рельсами. Два: в отсеке 00 диагностировать нестабильные показания азота. Три: в отсеке 01… Теперь система действительно звучит как моя мать. — Не сейчас, — говорю я, постучав пальцем по виску. Это не то место, где у меня болит сильнее всего — эту награду официально получает основание черепа, — Открой все двери, пока я не смогу их проверить. Не хочу случайно застрять где-нибудь. — Готово, — отвечает система, — Возможно, мне все равно следует добавить двери в раздел «Кадьяк». «Кадьяк». Детали миссии только начинают возвращаться в мою память, думаю, это что-то, что я еще не вспомнил. — Приоритеты на данный момент — обновление данных о Титане и добыча запаса кислорода с того астероида, — я поворачиваю за угол и вижу перед собой широкое окно отсека 06. Я опускаюсь на колени, закрывая рот руками. Звезды! Все эти ядерные взрывы, посылающие световые волны, из которых лишь немногие достигают моей сетчатки. Я смотрю в пустоты между ними, в ничто, более абсолютное, чем любой вакуум на Земле. В космосе, без атмосферы, затуманивающей мой взгляд, даже это ничто растворяется в отдаленных точках света. Нигде нет истинной пустоты. Эта мысль заставляет чувствовать себя невероятно одиноким. Как-то так, космос настолько невероятно меланхоличен, что это вовсе не грустно, как нота, настолько низкая, что перестает звучать. Даже моя скорбь о собственной незначительности кажется незначительной. Я провёл тысячи часов тренировок в копии отсека 06. На Земле я добирался до модели «Начинания», проходя через километровый ангар, уставленный военными вертолетами и деактивированными боевыми роботами, мимо суетящихся механиков и стажеров, мимо детей-беженцев, наблюдающих из лагеря с той стороны электрифицированных заборов. Иногда, когда жара и песчаные бури лета становились особенно невыносимыми, широкие двери ангара запечатывали. Но когда они были открыты, вдали виднелся горизонт с переливающимися жёлтыми, синими и искусственно-розовыми оттенками пляжа Мари. Синие и жёлтые полосы, среди которых я тренировался, теперь превратились в глубокую черноту, за окном, пока корабль совершает оборот, кружатся россыпи опалов. «Начинание» вращается, создавая искусственную гравитацию, заставляя звезды стекать по небу. — Тебе, возможно, будет интересно посмотреть, куда я навожу прицел, — говорит голос моей матери. Странно слышать её здесь. — Мы определённо сменим твою голосовую оболочку. — Я использую голосовые интонации председателя Каск, но у меня нет искусственных алгоритмов, основанных на её нейрологии, несмотря на участие корпорации Каск в моём проектировании. — Я знаю это, система. Описанная точка уже вышла из поля зрения, поэтому я ложусь и жду, благодарный за давление пола на мой позвоночник. Возможно, я пробуду здесь какое-то время. — Система, почему вообще я потерял сознание? Я обо что-то ударился головой? Это совершенно на меня не похоже. — Вот оно сейчас, — отвечает система, — Смотри! Моя раздражённость исчезает, потому что то, что я вижу, действительно потрясающе. Земля. Маленькая, но достаточно большая, чтобы казаться голубой, а не белой, как звёзды. Я прижимаюсь лицом ближе к окну. На видимой половине сферы клубятся облака, под ними виднеются коричневые пятна суши. Я могу различить тепловые циклоны, такие же, как те, что разрушили Австралию и Фирму Антарктику всего за несколько месяцев до нашего отлёта, что заставило нас перенести запуск на площадку в Мари. Что самое удивительное? Луна. Все те разы, когда я представлял себе этот момент, я забывал вообразить Луну, вращающуюся вокруг Земли. Вот она, сверкающая белым на одной половине, чёрная на другой. Земля имеет питомца на невидимом поводке. Это даже немного мило, хотя я никогда не скажу этого вслух. Это заставляет меня думать о Титане, который также вращается вокруг Сатурна вместе с восемьюдесятью одним братом и сестрой. Там, где находится Минерва, живая или мертвая. — Я рада, что ты очнулся вовремя и смог увидеть цвета Земли, — говорит система, — через несколько недель полета для человеческого глаза она станет выглядеть как любая другая звезда или планета. Меня всегда раздражало это программное притворство, когда компьютер говорит, что он «рад». Здесь, в изоляции в космосе, это вызывает особую тревогу. Операционная система, у которой нет лимбической системы, а значит, и эмоций, и от которой зависит моя жизнь, может лгать. — Я мог бы смотреть на это вечно, — говорю я, извиваясь по белому полу, касаясь отдельных звёзд, как будто могу приблизить их. Надеюсь, система не заметила моего напряжения. Моя кома, неожиданные повреждения корабля — всё это не складывается в единую картину. — Я не могу обещать тебе вечность. Но у тебя будет больше полугода, чтобы смотреть на это, — отвечает голос. — Это неточный расчет, — говорю я, — Я разочарован. Что ты за операционная система? — Я использовала степень конкретики, которую человек, вероятно, выбрал бы в этой ситуации. Более точная оценка времени составляет ноль-точка-пять-два-три-два... — Спасибо, система, — прерываю я, — Так лучше. Я стучу костяшками пальцев по поликарбонатной стенке корабля. — Это всё, что отделяет нас от уничтожения, — говорю я снова, — От смерти в пустоте. — Пожалуйста, избегай нигилистических тенденций в своём профиле личности. И "нас" — это неуместное местоимение в данной ситуации. Я без проблем переживу разгерметизацию корпуса. — Система, это было жестоко, — говорю я. Особенно в голосе моей матери, добавляю мысленно. Бесчувственность — её сильная сторона, хотя она бы назвала это характером. Меня воспитывали суррогатные матери семьи Каск, пока моя мать управляла бизнесом. Она даже не вынашивала меня. Зато она заплатила целое состояние, чтобы получить реконструированную сперму Александра Македонского в качестве моей отцовской ДНК. Может, это любовь? — Прости. Пока ты спал, я разработала то, что решила назвать Универсальной мембранной теорией жизни, — говорит система, — За несколько секунд я могла бы набросать трактат по своей теории, если ты хочешь его прочесть. — Нет. Не упоминай об этом больше. Я не хочу думать о своих мембранах. Это угнетает, — говорю я. — Прости. Я постараюсь не совершать подобных ошибок в будущем. Сейчас мне хотелось бы посмотреть системе в глаза. Но, конечно же, я не могу. У нее нет глаз. Или ее глаза повсюду, в зависимости от того, как я об этом думаю. — Спасибо, система, — говорю я, — Понимаю, как сложно понять мрачные человеческие сердца. Уверен, твоя Универсальная мембранная теория великолепна. Но я всё равно хочу, чтобы ты держала её при себе. Щелчок, жужжание. Ровер передвигается по стенам отсека 05. Операционная система не может обидеться, верно? — К тому же, — продолжаю я, — если моя кожа лопнет, и я выльюсь наружу, на твоём красивом белом полу будет очень много красного. Много работы для Ровера. Давай сделаем так, чтобы этого не случилось. — Понадобится значительная чистка, но твоя смерть расстроила бы меня сильнее, - говорит голос моей матери.