Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

Судя по тексту, мои прежние «я» поначалу сопротивлялись известиям, что они клоны, что Минерва мертва, и всякому такому. Здесь, на тёмном корабле Димократии, ухаживая за раненым незнакомцем на чужой планете, я на удивление легко принимаю всё это. В конце концов, доказательства у меня перед глазами. Должна быть экзопланета, потому что я на ней стою. Мы можем быть последними людьми, потому что мои глаза тоже это видят. Приземлиться здесь — куда более невероятное событие, чем быть клоном. Кадьяк двигается по минимуму, доползая на локтях до нужных точек корабля, чтобы поработать там, и завершает всё, что может, прежде чем снова рискнуть потревожить ногу. Боль не отражается на его лице, но я знаю, какую муку он, должно быть, испытывает. Мы соорудили для него лучшую шину, какую смогли, обвязав ногу тонким матрасом, но этого явно недостаточно. Всё, что центр управления Каск заложил для нашей высадки, находится за серым люком на корпусе «Начинания». Похоже, я провёл целые жизни, гадая, что там скрыто. Но пока мы заперты на «Авроре», и состояние Кадьяка не позволяет нам быстро отправиться к «Начинанию». Мы с Кадьяком обмениваемся долгими взглядами, работая рядом. Эти же глаза исследовали всё его тело, эти же руки держали его, расстёгивали комбинезон и трогали всё, что находится под ним. Судя по оставленным посланиям, так и произойдёт в будущем. Я изучаю линию его шеи и задаюсь вопросом. Изучаю его тёмные ресницы и задаюсь вопросом. Изучаю силу его ног и задаюсь вопросом. Он смотрит на меня в ответ, и я знаю, что он тоже задаёт себе этот вопрос. На третий день я просыпаюсь и иду к своему привычному месту у самого большого иллюминатора «Авроры», откуда открывается вид на биолюминесцентные равнины. Мои циркадные ритмы перестроились на эти длинные сутки, хотя, похоже, я никогда и не жил по другому времени. Эта планета — не мой новый дом, это единственный дом, который у меня когда-либо был. Каждый раз, глядя на пейзаж, я ожидаю увидеть, как над горизонтом поднимается громоздкий ужас или надвигаются небоскрёбы странной бури, но это всегда один и тот же спокойный пейзаж. Первобытный мир, где живут лишь простейшие формы жизни. Система хорошо поступила, что направила нас сюда. Кадьяк, хромая, подсаживается ко мне, вытянув забинтованную ногу. — Как дела? — спрашиваю я. — Сойдёт, — отвечает он, — Завтра идём к «Начинанию». К тому времени, как мы добираемся до другой половины корабля, мы уже пьяны. Не весёлым опьянением, чтобы целоваться в поле со Шри, а тошнотворно и тревожно, словно мы попали в беду. Мы нервничаем и дрожим, когда корабль возникает в поле зрения. «Начинание» не запечатано, как «Аврора», так что вывести азот из крови не получится. Повышенное содержание азота — наша новая реальность, придётся жить с этим, пока тело не привыкнет. Мы пробираемся в отсек столовой, теперь пробитый сбоку, а светящиеся одноклеточные формы жизни этой планеты расползаются по его рваным краям. — У нас гости на ужин, — щурясь на скопление микроорганизмов, говорит Кадьяк. Мы садимся, обхватив головы руками. — Чувствую себя дерьмово, — говорю я. Кадьяк кивает. — Да. Это подходящее слово. Он тяжело закрывает глаза, его губы дрожат. Я пытаюсь закрыть свои, но мир кружится слишком сильно. Открыв их снова, я заставляю мир выправиться ровно настолько, чтобы меня не вырвало. — Ещё я в полном раздрае, — говорю я, — Совсем раздавлен. Сначала он не реагирует, и меня охватывает одиночество, а затем его рука ложится мне на шею. Я не могу сдержаться и прижимаюсь к ней щекой. Кадьяк разминает мне плечо, и это кажется самым добрым поступком, который кто-либо для меня совершал. Когда он раскрывает объятия, я глубоко погружаюсь в них. Мы стоим перед серым люком. Не могу сказать, что мы протрезвели, не совсем, не после нескольких часов, проведённых в объятиях друг друга, но морщась от боли, мы всё же держимся на ногах. Мы даже выпили немного воды, добытой на руинах отсека 04. — Давай, — коротко говорит Кадьяк, указывая на люк. — Может, вместе? — предлагаю я. Его рука оказывается рядом с моей, и вместе мы активируем люк. Тот вздыхает, прежде чем содрогнуться и открыться. Мы продолжаем держаться за руки. По привычке я включаю налобный фонарь, и тут же выключаю его, потому что в этот самый момент внутри камеры загорается свет. — Смотри-ка! — говорю я под его тусклым оранжевым светом. Огромная батарея занимает всю стену складского отсека, а её провода исчезают в полу, — Резервное питание! Кадьяк опускается, чтобы рассмотреть толстый кабель, ведущий к невзрачной коробке. — Генератор. Похоже, он работает на метане. Умно. — Похоже, раз центр управления так его спроектировал, метан содержится в этих мелких озёрах вокруг нас. Метан не пахнет, и без электроэнергии корабля я пока не смог провести анализ состава атмосферы и что-то определить, кроме очевидного низкого содержания кислорода и повышенного азота. Центр управления выбирал эту планету по спектроскопии, и даже на расстоянии в несколько световых лет они могли определить, какие цвета света поглощает планета, как её атмосферные частицы преломляют свет, и какого они размера, а, значит, насколько эта среда пригодна для жизни. Не случайно система так старалась доставить нас сюда. Кадьяк, ловко маневрируя несмотря на забинтованную ногу, тянется за коробкой и передаёт мне большой чёрный мягкий конверт. Я открываю его, внутри лежит книга. Настоящая винтажная книга! Твёрдая поликарбонатная обложка, текст напечатан на пластиковых страницах. На обложке заголовок: «Выживание на Стрельце Bb». — Вот это, похоже, стоящее чтиво, — говорю я, открывая первую страницу. — Мы можем почитать это как сказку перед сном? — предлагает Кадьяк. Он смеётся, но смех обрывается, и вот он смотрит на меня, а я на него. — Сейчас полдень, — говорю я, вставая и протягивая ему руку, — но, может быть, на Земле уже ночь. Он встаёт, не взяв моей руки. Его фигура возвышается надо мной. Не отрывая от меня взгляда, он обхватывает меня сильными руками и прижимает к своей груди. От него пахнет этой планетой — чистотой с лёгким землистым оттенком. Я вдыхаю человеческий запах, наслаждаюсь теплом его тела, согревающего моё. — Есть вещи, которым я должен у тебя научиться, — шепчет Кадьяк, упираясь подбородком в мою макушку, — Что-то о том, как отдавать и принимать? — Да, — улыбаюсь я, — У нас полно времени для уроков. Я замолкаю, прижимая чёрную книгу к груди и глядя на чужой пейзаж. — А в перерывах мы будем заниматься выживанием. Менее чем за две недели мы каким-то образом построили настоящий лагерь. В этом процессе нет ничего случайного, ведь от этого зависит наша жизнь, и мы трудимся двадцать пять из тридцати одного земного часа в сутки. Мы начинаем с установки генератора рядом с мелким метановым болотом, чтобы получить почти неограниченный источник энергии. В запасах «Начинания» нашлись водоросли, и большую часть времени я трачу на попытки вырастить их в саду. Это не простые водоросли, а генетически модифицированные, чтобы каждая культура производила белки, жиры или углеводы. Конечно, это не самые вкусные белки, жиры и углеводы, но вместе они обеспечат полноценное питание. Пока Кадьяк работает над запуском систем, я высаживаю отдельные виды водорослей под поликарбонатными листами, спроектированными для усиления слабого солнечного излучения экзопланеты. Хочется сразу заняться многим, например, построить нормальное жильё, но полноценная еда стоит ниже на нашей пирамиде потребностей. Однажды утром Кадьяк выскользнул из постели раньше меня. Я скучаю по его теплу, которое так быстро уходит в поликарбонат, сонно встаю, мечтая о кофе, который помнит мой разум, но которого никогда не пробовали мои губы, и слышу, как Кадьяк зовёт меня по имени. Он стоит перед теплицей, присев рядом с чем-то, похожим на Ровера. Точнее, это два Ровера, соединённых в полноценный шар, с манипуляторами, торчащими из экватора. Выглядит жутковато и в то же время мило. — Что ты натворил? — спрашиваю я Кадьяка, быстро целуя его в губы. — Смотри! — говорит Кадьяк, — Ровер, поздоровайся с Амброзом. Ровер вращается и катится по пустоши, пока не оказывается прямо передо мной. Его руки машут. — Привет, Амброз, — говорит система, — Теперь это моя форма. Я здесь, чтобы помогать тебе и Кадьяку. От звука голоса моей матери на этой чужой планете у меня перехватывает дыхание. Когда оно возвращается, я вытираю слёзы. — Привет, система. — Я буду ухаживать за водорослями лучше вас обоих. Пожалуйста, позвольте мне взять на себя эти обязанности. Также я готова начать строить более просторное жильё. — Кадьяк, — говорю я, — Это невероятно. Система здесь. Сферический Ровер продолжает тараторить: — Я буду следить, чтобы виды водорослей не выбрались за пределы поликарбонатной теплицы. Мы не хотим неожиданных взаимодействий с организмами экзопланеты. Я могу регулировать их количество, чтобы менять ваш рацион и даже производить альтернативное топливо для реактивных двигателей, если вы захотите, чтобы я напечатала нам транспорт. В моём хранилище записано множество инженерных чертежей. — Пойду позавтракаю, — говорю я системе, пока она с жужжанием проносится по теплице, поливая и ухаживая за растениями. — Хорошая идея, — говорит Кадьяк, — Я умираю с голоду. За супом из водорослей я зачитываю чёрную книгу, найденную за серым люком, вслух для Кадьяка. Если центр управления полётом был прав, на Стрельце Bb десятилетиями будет сохраняться экологическая стабильность, после чего начнутся сезоны медленно движущихся циклонов. Мы не знаем, в какой точке этого цикла мы приземлились, но можно предположить, что с циклонами мы не столкнёмся ещё несколько земных лет, а может, даже десятилетий. Но в какой-то момент нам понадобится возможность быстро эвакуироваться в другое место на планете. — Я начну изучать чертежи транспорта в хранилище системы, — говорю я, — Нам в итоге понадобится сделать всю базу мобильной. — Смотри сюда, — говорит Кадьяк, опираясь на напечатанный костыль и толкая стену нашей последней постройки. Она пружинит, как надувной замок. — Это, эм, забавно, — говорю я. — Амброз, я заставил её летать! Если подобрать правильный состав газов внутри пустотелых поликарбонатных стен, она перестанет быть жильём и станет… — Транспортом! — Плавающим воздушным шаром, да. Так что, когда мы наладим процессы и сможем предсказывать погоду, то будем перемещать всю базу при необходимости. — Будем надеяться, что это не понадобится ещё долго. — Да, nhut. — «Нхут». Пора мне выучить язык Димократии. Несправедливо, что всё это происходит на моих условиях. Кадьяк смотрит на меня с внезапной благодарностью. — Спасибо. Я с радостью научу тебя своему языку. Я стою рядом, обнимая его за плечи. Он — незнакомец, возлюбленный и спутник жизни. Мы проживали целые жизни и умирали вместе, и эта странная правда заставляет меня трепетать каждый раз, когда я о ней думаю. — Эй, ты встречал какие-нибудь правила, как называть эту планету? — спрашиваю я. — Ты же читаешь чёрную книгу. Разве не ты сказал, что это Стрелец Bb? — Да. Но как тебе идея устроить последний рубеж человечества на чём-то под названием «Стрелец Bb»? Он пожимает плечами. — Я подумал, может, дать ей имя посодержательнее. — Например, «Земля»? Это заставляет меня замолчать. Человеческая цивилизация на Земле исчезла, и мы — последние выжившие. Разве это делает эту планету Землёй? От этой мысли мне кажется, что наркоз вернулся, будто я могу взлететь в атмосферу и унестись в сине-зелёное небо. Всё кажется слишком огромным. — Амброз, ты в порядке? — озабоченно спрашивает Кадьяк, глядя на меня. — Немного кружится голова, — говорю я. Я не могу смотреть ему в глаза, поэтому смотрю в небо, где виднеется бледное второе солнце. От этого голова кружится ещё сильнее. — Пожалуй, я не хочу, чтобы это была ещё одна Земля. Хочу, чтобы это было что-то другое. Что-то новое. Что-то лучше, чем была Земля. Невольно, я тяжело опускаюсь на землю, и Кадьяк опускается рядом со мной на колени и гладит меня по спине. — Всё это слишком тяжело принять, — удаётся выдавить мне. Кадьяк неожиданно кивает, и не обращая внимания на грязь, пропитавшую его штаны, садится рядом и берёт мою влажную руку в свою. Наша общая борьба сблизила нас. — Тебе станет легче от обжорства генномодифицированнымии водорослями? Я невольно смеюсь. — Странно, но, кажется, нет. Он разминает пальцами центр моих ладоней с силой, которая почти причиняет боль, с силой, которая её облегчает. — А что бы помогло? Я смотрю в его глаза. Первые мысли о том, что бы меня утешило, крутятся вокруг его пухлых губ, обрамлённых щетиной. Но в моём взволнованном разуме есть что-то большее. — Я знаю, что она умерла тридцать тысяч лет назад, но я скучаю по Минерве. Он приподнимает мой подбородок, заглядывая мне в глаза. — У меня есть идея на этот счёт, раз уж Стрелец Bb не совсем нас устраивает, — говорит он, — Интересно, не думал ли ты об этом. Я вглядываюсь в его глаза. — Не знаю, наверное, думал? Я понимаю, к чему он клонит, и, к своему удивлению, начинаю плакать. Кадьяк вытирает мои слёзы большими пальцами. Его кожа такая мягкая, такая новая. — Добро пожаловать на Минерву, — говорит он. Теперь у нас четыре теплицы, и сферический Ровер печатает пятую. Мягкий механический гул режет утренний воздух, пока наш робот-опекун снуёт между первыми четырьмя, ухаживая за всеми видами водорослей и проверяя баланс кислорода, азота и воды. Пятая теплица зарезервирована для чего-то другого. Пока система прилежно занимается садоводством, я иду вдоль грядок в последней теплице и провожу пальцами по мягкому, бархатистому мху цвета ржавчины и кирпича. Он так же хорошо растёт в почве Минервы, как рос на корабле. Интересно, насколько конкурентным был родной мир этого растения, раз оно так хорошо приспосабливается к разной среде. Какую пёструю экосистему мы тут создаём, совмещая существ из трёх разных миров. Мы провели на Минерве шесть месяцев, а значит, мне с системой нужно скорректировать удобрения для водорослей, чтобы избежать истощения почвы. С ведром экструдированных жиров, белков и углеводов, висящим на локте, я возвращаюсь к столу нашей базы, где стоят новые, напечатанные стулья и те, что мы собрали на «Начинании». Я ставлю нутриенты нагреваться и смешиваться в нашу привычную еду, а затем открываю чёрную книгу на закладке «Месяц 6», пока жду Кадьяка к обеду. Прошлой ночью я почти не спал, и зрение расплывается, пока я читаю строки за строками о рекомендованных процентах азота. Я чуть не пропускаю сноску внизу одной из пластилиновых страниц: «Добро пожаловать в ваш шестой месяц, поселенцы Каск и Целиус. Теперь, когда вы обустроились, вы можете получить доступ к особым сообщениям в памяти «Начинания». Раздел 07:14, код Bb06». Как только Кадьяк появляется на горизонте, медленно возвращаясь к базе, я вскакиваю, размахивая руками. — Скорее, скорее! Молодой человек сидит на раскладном стуле в простой комнате. Она была бы совсем непримечательной, если бы не окно за его спиной, пылающее голубым небом, залитое солнечным светом. Земное небо. Земное солнце. Парень увешан самыми модными аксессуарами Федерации: золотой обруч на голове, кремовая накидка из мягчайшей ткани, отороченная серебром, дорогие модификаторы кожи блестят на щеках и шее. Это я. — Ну, это странно, — говорит парень моим голосом. — Не то слово, — шепчу я в ответ, косясь на Кадьяка. Он неподвижен, пальцы сцеплены в замок у губ, и смотрит на запись, почти не моргая. — Я Амброз Каск. Ты это знаешь, потому что ты тоже Амброз Каск, — он неловко присвистывает, — Я оригинал. Мы разделились после того медицинского обследования. Там записали мой, наш, мозг пару месяцев назад. Теперь я знаю правду, что сигнал бедствия Минервы никогда не срабатывал и что центр управления мне солгал. Но тебе нужно было в это верить, чтобы у тебя была воля к жизни каждый раз, когда тебе придётся пробудиться. Поэтому они сняли карту моих нейронов, пока я сам ещё верил в это. Мама видела, что Земле конец, и у неё был план продолжить человеческий род. Она хотела, чтобы её потомок стал основой второй стадии, чтобы он нёс факел человеческой цивилизации. Он горько смеётся. — Знаешь, типичная мама. Она всегда была женщиной скромных амбиций. Он смотрит на кого-то за кадром и слегка качает головой. — Никто никогда не спрашивал моего мнения при планировании этой миссии, — продолжает он, — Я долго злился из-за этого, из-за того, что они делали со мной, с тобой, без твоего согласия. Скрипка стала моим единственным маленьким бунтом, я настоял, чтобы центр управления полётом дал её тебе. Это та самая скрипка, на которой мы играли в дестве, маленькая вещь, которая досталась тебе вместо меня. Но раз ты это слышишь, значит, вы добрались до экзопланеты. Жаль, что не нашлось ничего поближе. Ты — счастливый клон, и в этом смысл всего происходящего, также, вероятно, ты последний выживший человек. Ты и тот космонавт, которого в итоге выбрала Димократия. Миссия была слишком амбициозной. чтобы осуществить её без участия корпорации Каск, Федерации и Димократии, и Димократия не вложилась бы, не добавив своего человека на борт. Амброз теребит золотой браслет. — Надеюсь, он добр к тебе. Он снова смотрит за кадр, где явно кто-то следит за его словами, может, адмирал Академии, может, наша мать. Амброз кивает. — Сохрани эту запись для будущих поколений человечества. Пусть они знают, кто тебя отправил и зачем. Назови эту планету Каск, это мамина мечта. Кадьяк вдруг так резко вскакивает, что стул отлетает в грязные заросли. Он ковыляет прочь из разбитого отсека 06. — Что не так? — спрашиваю я. — Удали это! — кричит он через плечо, продолжая уходить. — Кадьяк! — зову я и бегу за ним, пока голос давно мёртвого меня продолжает звучать на фоне. Он стоит спиной ко мне перед сине-фиолетовым закатным небом Минервы, под которым раскинулись биолюминесцентные равнины. Плечи Кадьяка вздрагивают. Я подхожу и кладу руку ему на плечо. Он замирает. Я встаю перед ним, заглядываю в глаза, проверяя, можно ли его обнять, и прижимаюсь к нему. На заднем плане земной Амброз продолжает что-то говорить. — Ты в порядке, Кадьяк? — спрашиваю я. Он всхлипывает, и его слёзы мокро падают мне на щёку. — Тсс, — успокаиваю я, — Тсс. Он дрожит, его тело сотрясают судороги. Я стою, обнимая его, ошеломлённый его слезами. — Я их ненавижу, — наконец выдавливает он, — Всех их ненавижу. — Следующая запись с тебой, — говорю я, — Не хочешь услышать, что скажет оригинальный Кадьяк? — Нет, — он вздрагивает, — Он не заслужил, чтобы я его слушал. Никто из них не заслужил. Я киваю, прижимаясь щекой к его щеке. — Хорошо. Мы выключим это, но я не хочу удалять, ладно? Он отстраняется и мягко кладёт руки мне на плечи, разворачивая меня. — Посмотри на этот закат. Небо — яростное буйство зелёного, розового и фиолетового, второе солнце Минервы разрезает его красными и оранжевыми всполохами. — Так красиво, — шепчу я. Кадьяк прижимается ко мне, обхватывая руками мой торс и крепко притягивая к себе. — Не пойми меня неправильно. Мне нравится быть здесь с тобой. Я в восторге от того, что мы делаем вместе. Это пугающе и чудесно одновременно. Но это наше. Не их, а наше. Я киваю, благодарный за тепло его тела за моей спиной, за его руки, так крепко меня обнимающие. Благодарен за простоту его слов. Мы больше не смотрим эти записи. Из просмотра этих роликов всё же получилось кое-что хорошее: Кадьяк нашёл скрипку среди обломков и подарил её мне на годовщину нашего прибытия. Это важная веха во многих смыслах. Всё утро я играю на скрипке, а затем убираю её. Мы с Кадьяком торжественно стоим перед серым люком. Нам нужно достать кое-что. Кое-что живое. Учитывая, как близко мы держались к «Начинанию» в первые недели, удивительно, как далеко мы теперь уходим. Дни напролёт мы проводим вдали от обломков, спим на наших медленно дрейфующих поликарбонатных плотах, просыпаясь в тесных объятиях, только когда система начинает стрекотать, ухаживая за посевами водорослей. «Начинание» медленно тонет в грязи. Отсек 06, который когда-то был главной площадкой для наблюдения за звёздами, настоящим и фальшивым, теперь совершенно тёмный и наполовину заполнен жидким метаном. Скоро корабль совсем исчезнет, став руиной, которую будущие жители будут раскапывать и разгадывать её предназначение. Камера за серым люком поднялась выше в небо, пока тяжёлый конец корабля уходит вглубь. Нам приходится карабкаться к ней, используя те же перекладины, которыми, должно быть, пользовались в невесомости наши прежние клоны. Внутри слышен гул. В самом конце трюма находится жужжащее устройство. Мы с Кадьяком прикладываем ладони к его поверхности, словно будущие родители. Как будущие родители. Вибрации создают дополнительные толчки каждые 1,3 секунды, когда мимо проходит рычаг центрифуги. Вращения создают силу, идентичную земной гравитации, для оптимального развития плода. На внешней стороне машины есть часы, отсчитывающие время с тех пор, как 217 минервианских дней назад мы с Кадьяком запустили устройство для оплодотворения и вынашивания. Осталось всего семь минут. Мы не могли выбрать, какой эмбрион вырастет первым. Согласно книге Минервы, в защищённом внутреннем отсеке заморожены тысячи зигот, взятых из генетических линий по всей Земле: из Димократии, Федерации и нескольких независимых территорий, чтобы предотвратить инбридинг в будущих поколениях на этой планете. Мы перенесём это устройство для зачатия на нашу базу и будем использовать эти эмбрионы тысячи лет, пока на Минерве есть люди, способные их вырастить. Иногда я представляю, что будет, если мы с Кадьяком погибнем в какой-нибудь ужасной буре. Вырастут ли эти дикие дети, поклоняясь обломкам поликарбоната и полуразбитой скрипке, раскапывая затонувший корабль и изучая его артефакты, чтобы понять, что за старые боги бросили их здесь разгадывать смысл этого мира самостоятельно? Наверное, все молодые родители переживают подобную тревогу, но наше беспокойство запредельное. Осталось шесть минут. Я беру Кадьяка за свободную руку. Последние недели мы готовились к этому моменту, обчищали корабли в поисках мягких материалов, сеяли виды водорослей, производящие питательные вещества, близкие к грудному молоку, создавали уютное маленькое жилище с повышенной температурой. Детскую. Мы бесконечно говорили об именах. Мы могли бы назвать ребёнка в честь людей, умерших тысячи лет назад, лидеров и мыслителей Земли, которых должно почитать наше новое общество. Но мы не будем пока давать ребёнку имя. Мы живём на рубеже, и этот ребёнок скорее умрёт, чем выживет. Когда ему исполнится два земных года, мы дадим ему имя. Четыре минуты. Я думаю о нашем давно покрытом пылью доме, разбитом астероидом и, вероятно, потерявшем атмосферу. Если это случилось, исчезли не только люди. Уничтожено всё, кроме, может быть, каких-то анаэробных бактерий на дне морей. Я думаю об этой плодородной, первобытной планете, зрелой и неизведанной. Я думаю о системе и «Едином начинании», о тысячах лет путешествия через Вселенную в поисках нового дома. О Ровере-убийце, ставшем теперь кротким садовником нового мира. Кадьяк прижимает ухо к капсуле вынашивания, и на его лице отражается изумление. Новоиспечённый отец. Одна минута. Я прижимаюсь лицом к его лицу, глядя в его глаза, пока центрифуга замедляется. Вибрации стихают. Мы осторожно отходим к краю серой комнаты, где она наклоняется к сине-зелёному небу Минервы, и устраиваемся в луче холодного солнечного света. Мы не знаем, сколько места нужно капсуле вынашивания. Мы никогда раньше не были свидетелями родов. Таймер щёлкает на ноль. На мгновение всё замирает, а затем панель в капсуле вынашивания щёлкает, открываясь. Мы с Кадьяком смотрим и ждём. Моя рука в его руке, я целую его шею. — Это происходит. Крик. Кадьяк карабкается к капсуле и ахает. Он поворачивается с крошечным человеческим существом на руках. Оно шевелится. Маленькие ручки, маленькие ножки, крошечные пальчики на руках и ногах, всё покрыто прозрачной слизью. Младенец. Я очищаю маленькое личико и держу новорождённого вниз головой, чтобы открыть дыхательные пути. Затем я прижимаю его к себе, согревая теплом своего тела. Кадьяк присоединяется и гладит лицо малыша, его тепло смешивается с моим. Наш ребёнок родился.