Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

Часть шестая АМБРОЗ: 1й из оставшихся. КАДЬЯК: 1й из оставшихся. «Неизбежное прибытие». Я жив? А ты? Я пытаюсь сглотнуть, но во рту совершенно сухо. — Воды, — хриплю я. — У твоей кровати, — отвечает голос. Это моя мать. — Мам? Ты здесь? — Для твоего здоровья будет лучше сейчас отдохнуть, но я должна попросить тебя начать двигаться как можно быстрее. Корабль в серьёзной опасности. Мой взгляд расплывается, а потом вновь фокусируется на руке. На моей руке, но я смотрю на неё так, будто она чужая, когда она задевает поликарбоновый поднос, стоящий рядом. — Минерва… — говорю я, — Каков статус её сигнала бедствия? — Об этом можешь не беспокоиться. Чрезвычайной ситуации, связанной с Минервой Каск, больше нет. — Я не понимаю… — мой голос срывается. Я начинаю возиться с капельницей в руке, готовясь к тому моменту, когда хватит сил подняться на ноги. — Ты дезориентирован. Твоё последнее подлинное воспоминание — это медицинское обследование на Земле, полный осмотр перед тем, как ты отправился в космос спасать Минерву. Я судорожно вдыхаю. — Да… Мамин голос продолжает: — Спасение Минервы больше не является твоей основной миссией. Теперь вы — первые люди, заселяющие вторую планету системы Стрельца Bb, почти в тридцати тысячах лет пути от Земли. Привыкай к этой реальности как можно скорее. Наше прибытие неизбежно. Я тяжело моргаю. — Через два дня мы войдём в атмосферу планеты. Твоё давление слишком низкое, мы не можем рисковать и травмировать мягкую ткань мозга. Твоё предыдущее воплощение записал для тебя послание. Хочешь, я воспроизведу его, пока капельница насыщает тебя влагой? — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — с трудом выдавливаю я. — Скоро поймёшь, — отвечает мамин голос, — Начинаю воспроизведение. -* Осталось задач: отсутствуют *- «Кадьяк станет твоим вторым „я“, но сначала ты увидишь в нём человека, который отчаянно жаждет любви и взывает к тебе, чтобы ты дал её. В тебе же он увидит и того, кто захочет обладать и манипулировать им». Это мой собственный голос. Я способен осознать только это, но не могу сосредоточиться дальше. Мысли рассыпаются. Я слушаю, и понемногу зрение проясняется. Стены странного цвета ржавчины. Форма помещения напоминает макет «Начинания», в котором я проходил тренировки, только стены здесь… словно обтянуты тканью. «Ещё в детстве ты узнал, к чему приводит влечение, и что любовь — это потеря власти. Эти уроки влияют на тебя сильнее, чем ты думаешь, и ты понимаешь их меньше, чем следовало бы. Ты цепляешься за знакомые эмоциональные паттерны. У Кадьяка они заложены в детском доме, у тебя — в общении с братьями и сёстрами семьи Каск и суррогатными матерями. Амброз, „любовь с первого взгляда“ — это встреча с человеком, который соответствует детским урокам, унаследованным от родителей, о том, как должна выглядеть любовь. Чему учила нас мать? Кто оставил себе сына, но отправил его клонов проживать сезон за сезоном с незнакомцем, не задумываясь об их страданиях? Кто решил, что наследие её и Амброза стоит того, чтобы прогнать через эту пытку бесчисленные копии? Кадьяк не соответствует твоим детским моделям, и ты не соответствуешь его, но это кажущееся „совпадение душ“ — всего лишь конструкция. Любовь, что связывает меня и Кадьяка в этой жизни, является доказательством этого». Из обрывков мыслей, произнесённых моим голосом, я понимаю, что этот «Кадьяк» тоже находится на корабле. Он был здесь всё это время вместе с… какой-то версией меня. Я напрягаю мышцы, готовясь бить или бежать. Кадьяк тоже сейчас пробуждается. Его голос сообщает ему то же самое, только по-кадьяковски, конечно. Почему мне должно быть до этого дело? И почему мой голос звучит вовне, произносит слова, о которых у меня нет воспоминаний? Разве что это не голосовая оболочка, как и голос моей матери. Я сажусь и свешиваю ноги. Плохая идея. Я вскрикиваю и падаю обратно на каталку. Мой голос возвращается: «Если ты сейчас проснулся, значит, ты — последний из нашего рода. Мы подготовили для тебя „Единое начинание“. Ты — наша судьба». — Минерва… где Минерва? — задыхаюсь я. «С тобой говорит не разум, а запись. Система скоро вернётся и будет общаться с тобой голосом матери. Но это не мать. И всё же теперь я знаю систему лучше, чем когда-либо знал женщину, которая нас родила. Или, вернее, родила оригинального Амброза. Я — Амброз, живший двенадцать тысяч лет назад или около того. Если тебе посчастливилось пробудиться, это значит, что система смогла всё это время вести „Единое начинание“ по глубокому космосу без помощи пилотов и инженеров сквозь относительно пустой сектор галактики, но даже так вероятность выжить ничтожна. Если ты очнулся, то ты обязан системе жизнью. Теперь ваши цели совпадают. Ты познаешь истину миссии, у тебя будет иная связь с кораблём, не такая как у любого из нас прежде». Мой мозг скользит мимо этих слов. Я падаю с каталки, и все нервы вспыхивают болью. Я пытаюсь подняться и упираюсь ладонями во что-то мягкое… мох? Пол укрыт мхом цвета ржавчины. Голос мамы даёт пояснение: — Амброз. Мне нужно, чтобы ты сел за управление как можно скорее, но пока не двигайся, у тебя слишком низкое давление. Я скажу, когда будет безопасно вставать. — Мам? Где ты? — спрашиваю я. Мой голос звучит, как всхлип, а может, это и есть всхлип. Я хочу повернуться и увидеть мать. Сердце проваливается в живот, а голова не поворачивается. Я думал, что нахожусь у двери её спальни, потом на берегу, потом на корабле… а теперь лежу на странной лесной подстилке. Стены покрыты тем же мхом цвета ржавчины. Вьющиеся побеги мягкого растения оплетают всё вокруг. Воздух насыщен тяжёлым запахом азота, словно в теплице. — Почему раньше говорил мой голос? Моей матери, моей системе, не нужно много времени на раздумья. Её слова начинаются раньше, чем мои: — Эта запись была записана тысячи лет назад. Эти слова помогут тебе, и я смогу их повторить, когда минует кризис. Я объясню всё, что смогу, но сейчас у нас нет времени. Прошу тебя опереться на те качества, которые заставили корпорацию Каск выбрать тебя для этой миссии. Принимай то, чего не знаешь, и действуй, не понимая до конца, что происходит. Правда? Вот за это меня и выбрали? В отсек вкатывается робот, похожий на половину мяча, в его манипуляторе зажат бурый капсулообразный объект. — Это для тебя, — говорит голос матери, — Съешь, а потом придётся поработать. Экзопланета уже близко. -* Осталось задач: отсутствуют *- У меня похмелье хуже некуда, и не помогают ни рвотные позывы, ни собственный голос из записи, нудно бубнящий про какие-то привычки в чувственных отношениях. Я лежу на полу, слышу и не слышу, пробую шевелить суставами и заставляю мышцы работать. Корабль грохочет и содрогается. Обшивка скрежещет. «Ты воспринимаешь любовь как головокружительный электрический разряд. Ты считаешь, что если этого напряжения нет, значит, отношения провалились. Это ложь, зараза, которую ты подхватил из поп-музыки и фэнтази-фильмов, и которая погубила все твои краткие романы в академии, как вышло с беднягой Шри. Поддержка, которая объединяет тебя и Кадьяка, не сводится к ощущению „кожа к коже“, хотя и связана с этим. Суть не в жаре его тела рядом с твоим на дне тёмного резервуара с водой. Суть в том, что вы на дне этого резервуара вместе». Как бы я хотел отключить собственный голос, говорящий мне всё это, но не знаю как. Я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и умудряюсь удержаться, пока нервы гудят от напряжения. В дверном проёме появляется силуэт. — Амброз? — говорит он. — Ты, должно быть, Кадьяк, — удаётся выговорить мне, прежде чем меня выворачивает. -* Осталось задач: отсутствуют *- Когда я снова открываю глаза, Кадьяка уже нет, вместо него я вижу всё те же мягкие, ржавые наросты. — Что это? — спрашиваю я у системы. Я будто лежу на инопланетном поле. — Простейший многоклеточный организм, который, подобно земным растениям, поглощает углекислый газ и выделяет кислород. Примечательно, что он делает это без хлорофилла и без солнечного света. Твои предшественники взяли его на борт двенадцать тысяч лет назад, и с тех пор он здесь процветает, несмотря на все усилия Ровера прополоть его. Я таращусь на листья перед собой, листья чужой, внеземной природы. Двигаться мучительно, но оставаться на этом «лугу» я не могу. Спустя несколько долгих мгновений мне удаётся встать на ноги. — На самом деле этот организм и есть часть нашей проблемы, — продолжает система, — Он поднял концентрацию кислорода в атмосфере «Единого начинания» до нестабильного уровня. Кислород — свободный радикал, он разъедает мои цепи и опасен для твоего организма. Он также крайне взрывоопасен в таких пропорциях, что многократно увеличивает риски при входе в атмосферу экзопланеты. Обшивка корабля уже получила множество повреждений, и каждое из них может оказаться катастрофическим во время нагрузки при приземлении. Мысли отказываются складываться в единое целое. Я на пляже? В прошлом или будущем? Я живу только в собственном сознании? Это ближе всего к тому, что я сейчас ощущаю. Мой обезумевший разум шепчет, что я открываю для себя миг смерти тела, когда нейрохимия мозга в отчаянии кричит бессмыслицу во тьму, пока его электрические импульсы не угаснут. Я перекатываюсь к стене, чувствуя хруст в позвоночнике. — Минерва, — снова пытаюсь я. — Твоя сестра мертва уже почти тридцать тысяч лет, — безжизненно отвечает материнский голос. Мой рот беззвучно открывается и закрывается. — Все люди мертвы, кроме тебя и Кадьяка. Желудок будто подпрыгнул вверх к горлу ещё до того, как корабль издал этот пронзительный скрежет, и остаётся там. Вкус жёлчи во рту, запах кислоты в носу, пар застилает глаза. Меня выворачивает. — Мне жаль, — говорит система. Меня тошнит на бурый мох, покрывающий пол и стены, я делаю несколько шагов и падаю, и кажется, что эта ржавчина настигает меня, а зрение гаснет. -* Осталось задач: отсутствуют *- — Держись! Держись! — звучит голос матери. Я открываю глаза в новом мраке: густой дым, серые тона, изрезанные чёрными разрывами, — У меня горит проводка. Не знаю, как долго ещё смогу говорить с тобой. Я кашляю, и линии боли, тянущиеся от ступней соединяются воедино. Я — сеть из пульсирующих кровавых нервов. Корабль вращается и бросает меня сквозь дым: стена становится потолком, потолок — полом. Меня тянут. Ровер волочит меня куда-то. Ужасный скрежет, корпус содрогается, а стены ускоряют вращение. Дым рассеивается, когда по кораблю проносится порыв холодного ветра. Не взрывной поток разгерметизации, а сквозняк заброшенной комнаты с трухлявыми рамами. У нас сквозняк. На космическом корабле не должно быть сквозняка. — Система! — кричу я. Ответа нет. Свет вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает. Ровер отпускает меня и уносится куда-то вглубь корабля. Дым редеет настолько, что я вижу койку. Последнее, о чём просила система — это держаться, поэтому я держусь, ползу вперёд, забираюсь на койку и затягиваю фиксирующий ремень. Корабельные огни кажутся мутными в загрязнённом воздухе. Даже в хаосе этого мгновения я замечаю, что ремень из поликарбоната, должно быть, напечатан прямо на борту. Его тоже покрывает слой ржавого инопланетного мха. Корабль резко кренится, бросая моё тело на ремень и растягивая его до предела, прежде чем я падаю обратно на койку. Я сплёвываю кислую горечь желудочного сока. Воздух снова наполняется дымом, воняющим палёной резиной и чем-то неописуемо первобытным, словно обжигающий холод морозильной камеры на максимальной мощности. Внезапно возвращается ветер, продувая корабль целиком. Я жадно вдыхаю, когда свежий воздух касается лица. Следы конденсации в корабле. На космическом корабле не должно быть конденсационных следов. Корабль больше не качается из стороны в сторону, теперь меня вдавливает в койку, губы натягиваются, обнажая зубы под напором перегрузок. Затем начинается вращение, и меня швыряет то на ремень, то на стену, то снова на ремень, то на стену. Кровь в венах кажется свинцовой, врываясь в сердце потоком пуль, и также яростно покидает его. Вены то вздуваются, то опадают, вдуваются и опадают. От боли или давления мысли разлетаются в клочья, унося меня к пляжам, к Минерве, к смутной фигуре незнакомца, мелькнувшей в мигающих аварийных огнях. Сквозь всё это прорываются голоса: мой, мамин, и кого-то по имени Кадьяк, — все они борются за моё внимание. Мне снится Титан. Я спускаюсь к чёрным озёрам жидкого метана, и единственные огни в густой, как суп, атмосфере — это фонари моего судна, почему-то подводной лодки. «Амброз», — зовут чёрные озёра голосом Минервы, — «Иди ко мне. Найди меня здесь. Верни меня к тебе». Когда я моргаю и возвращаясь к реальности, воздух чист. Что-то похожее на лунный свет обрисовывает поверхности корабля жемчужным сиянием. Вокруг меня высятся целые стены, но потолок исчез. Преодолевая пульсирующую боль в голове, я выглядываю с койки. Коридор ведёт не в соседнюю каюту, а к звёздам. Ослепительная россыпь огней кружится в сумеречном небе, а перед ними вьются облака. Облака. Атмосфера. Мы разбились. Корабль раскололся, как ореховая скорлупа. Сквозь рваные края свистит ветер. Динамик трещит. Пытается ли система говорить со мной? Я поворачиваюсь на звук. Но это не система. Треск — это огонь. Он не похож ни на что, виденное мной вне лаборатории. Низкое зелёное сияние танцует по стенам корабля, словно эльфийский огонь, но я чувствую жар, исходящий от него. Когда ночной ветер касается пламени, оно вздымается, будто простыня, расправленная над кроватью. Газы в этой атмосфере, должно быть, отличаются от земных, раз огонь выглядит так. Инопланетный мох горит. Пламя расползается. Двигайся, Амброз! Мои руки порхают над ремнём, пытаясь расстегнуть пряжку. Я отчаянно давлю на замок, но его заклинило. Я дёргаю поликарбонатные лямки, надеясь их порвать. Но если ремень выдержал аварийную посадку, мои слабые руки его не одолеют. Я заставляю себя остановиться. Думай, Амброз! Я откидываюсь на койку. Как только давление спадает, замок щёлкает, открываясь. Вот так. Я скатываюсь с койки, пытаюсь встать, но падаю, кувыркаясь по полу. Потом хватаюсь за край койки, подтягиваюсь и встаю на колени. Голова уже кружится, давление, должно быть, всё ещё низкое. Стоять не стоит и пытаться, поэтому я ползу к звёздам. Коридор в моём поле зрения то изгибается, то выравнивается, пока я добираюсь до рваного края корабля. Оранжевый люк болтается в ночном воздухе, его края истрепаны и усеяны шипами поликарбоната. Я собираюсь с духом и прыгаю между этими зубьями в ночное небо. Ноги подкашиваются, и я скатываюсь по скользкому склону, пока не останавливаюсь, наполовину погрузившись в воду или не воду, как я вскоре понимаю, а во что-то более густое и липкое. Я лежу, глядя в холодное ночное небо с незнакомыми звёздами. Я не потеряю сознание. Не на этой неизвестной планете с её неведомыми опасностями. В небе что-то похожее на улыбающуюся кошачью морду: острые уши, открытая пасть, зубы. Это созвездие новых звёзд. Первый миф этого мира. Привет, Небесный Кот. Я обнимаю себя через комбинезон. Здесь холодно, не тот мороз, который мгновенно разрушает клетки, но нужно скорее найти тёплую одежду. Вскоре я замечаю источник света. Похоже на полную луну, но она слишком мала и слишком яркая. Это далёкое солнце. На таком расстоянии оно не может быть звездой, вокруг которой вращается эта планета, иначе я бы уже замёрз. Главное солнце, должно быть, на другой стороне, в ночной тени. Мы приземлились в системе с двумя звёздами. Стрелец Bb, где вторая «b» обозначает второе солнце. Миф разрастается: Небесный Кот и два его звёздных Питомца. Я трясу головой. — Кадьяк? — зову я в ночь. Когда ответа нет, я представляю, как ко мне подкрадываются инопланетные хищники, и все фильмы ужасов сливаются в воображении: щупальца, клыки, липкие объятия. Но слышен лишь ветер, ни звука жизни. Возможно, я здесь один. Или мы одни, если Кадьяк пережил крушение. Единственный другой человек во Вселенной. — Кадьяк! Как велика эта планета? Есть ли здесь что-то съедобное? Как долго продлится эта ночь? Не превратится ли ветер в мегашторм? Меня не учили ответам, потому что миссия была ложной. Судя по увиденному, мой записанный голос говорил правду. Я не дам этой планете меня сломить. Я найду путь. Думай, Амброз. Если меня не отправили сюда умирать, а это была бы самая дорогая казнь в истории, центр управления должен был оставить где-то на корабле данные, чтобы выжить на этой экзопланете. — Система, — зову я. Ответа нет. Я выбираюсь из лужи и, шатаясь, как новичок на сёрфе, и встаю на ноги. Пейзаж низкий, почти плоский, покрыт мягкими влажными зарослями, которые я едва различаю в тусклом свете. В слабом сиянии звёзд видны разрушения, которые нанесло этой ничего не подозревающей планете крушение корабля. Два гигантских следа мерцают, подсвеченные изнутри чем-то фосфорицирующим, вызванным, видимо, микроорганизмами в почве, потревоженными трением. Ещё одно доказательство жизни. Светящиеся полосы тянутся далеко, корабль долго скользил, прежде чем остановиться здесь. — Кадьяк? — зову я снова. Кажется, я знаю, где он. Один след от скольжения ведёт к обломку корабля, в котором я очнулся. Другой теряется в тёмной луже, но появляется на другом берегу. Корабль, должно быть, раскололся надвое, и Кадьяк на другой половине. Если он вообще жив. Мой разум твердит только «боль, боль, боль», но я заставляю его подчиниться логике. Первая задача — найти тёплую одежду, лучше скафандр, ведь кто знает, какие чужеродные споры или микроорганизмы уже проникают в моё тело. Нужно найти питьевую воду. И найти Кадьяка. Ну что ж, Минерва. Похоже, я всё-таки отправляюсь на спасательную операцию в инопланетный лагерь. «Начинание» никогда больше не будет кораблём, это точно. Обломки открыты с трёх сторон, целые отсеки исчезли и, вероятно, разбросаны по этой планете. Скафандров среди обломков нет, но я нахожу разбитый шлем. Странно, он словно порезан инструментом, а не просто повреждён при крушении. В тусклом свете далёкого солнца я обнаруживаю стопку одеял и обматываю ими руки, ноги и торс, закрепляя их поликарбонатными ремнями с койки. Я выдергиваю из обломков трубу, чтобы опираться на неё, и иду по светящемуся следу к другой половине «Единого начинания», выкрикивая имя Кадьяка. Дыхание сбивается почти сразу, и становится только хуже. Сначала я думаю, что это отклик тела на травму пробуждения и крушения, но потом понимаю, что из-за низкого содержания кислорода у меня, похоже, ещё и горная болезнь, вдобавок к прочим жалобам организма. Хорошо хоть, в желудке ничего не осталось, чтобы меня стошнило. Но вскоре я опровергаю своё ошибочное суждение, оставляя лужу органики на тёмной почве. Хоть и освещённая слабым светом далёкого солнца, ночь кажется бесконечной. Без данных с бортового компьютера я не знаю, как долго вращается эта планета. Ночь на этой экзопланете может длиться несколько часов, а может полгода и больше. Ужас соседствует с изумлением, пока я бреду в ночи, словно Вселенная раскололась, или всегда была расколота, а мы лишь балансировали над бездной. Эта чужая земля с её незнакомым небом и неведомым ядром, и этот странный путь, который моё невесомое тело предпринимает ради спасения незнакомца, грозят утянуть меня в пустоту. На горизонте появляется свет, и сначала я думаю, что вижу главное солнце, но это не так. Я поднимаюсь на пологий склон рыхлой почвы и вижу вторую половину рухнувшего корабля, чьи поверхности отражают свет далёкого второго солнца планеты. Я ускоряю шаг, и в низкой гравитации мои шаги легко превращаются в прыжки. Я прислушиваюсь к звукам, движению в небе, признакам разумной жизни, но пока микроорганизмы под ногами — это всё, что здесь есть. Мы с Кадьяком, возможно, самые развитые существа из тех, что можно найти в округе. — Кадьяк! — кричу я. Ветер свистит. Зрение светлеет по мере движения, и сначала я думаю, что приближаюсь к горящим обломкам. Но нет, это наступает рассвет, и восходит светило того же размера и цвета, что и знакомое мне солнце. Видел ли я когда-нибудь земное солнце? Планета окрашена в мягкий желто-зелёный цвет, она каменистая и покрытая ковром водорослей. Наверное она похожа на Землю на заре времён. Солнце, ветер и холод — единственные враги, а без хищников и добычи жизнь не нуждается в движении, глазах и зубах. Она может быть… мягкой. — Кадьяк? — зову я. Здесь ещё один оранжевый люк, подсвеченный двумя солнцами. В отличие от моего, этот плотно заперт. Корабль за ним почти идентичен моему. — Кадьяк? Я хихикаю и тут же замолкаю. Почему я хихикнул? Я легко запрыгиваю к люку и, используя свой вес, здесь он меньше, но всё же годится для этих целей, и тяну ручку вниз. «Аврора» погружена во тьму. Я делаю шаг, затем другой, различая надписи на языке Димократии на стене, и поликарбонатный пол, едва подсвеченный лучами далёкого солнца. — Кадьяк? На этот раз я слышу ответ. Стон. Я бросаюсь по коридору. Чем дальше от оранжевого люка, тем темнее, и я иду почти на ощупь, ориентируясь на звук и память о тренировках в макете моего корабля. — Кадьяк? Я здесь. Он в той же комнате, но я ничего не вижу. — Фонарик… у стены, — хрипит он сдавленным голосом. Я шарю по стене, пока не нахожу фонарь, и включаю его. Кадьяк скорчился в позе эмбриона, подсвеченный прыгающими тенями от фонарика, руки зажаты между бёдрами. — Нога, — говорит он, — Сломана. На голени бугор, заметный даже сквозь ткань комбинезона. — Можно? — спрашиваю я. Он кивает, морщась. Зажав фонарик зубами, я осторожно задираю штанину. Кость не порвала кожу, но её точно нужно вправить и зафиксировать. Если запустим портпринтер, то сможем сделать гипс. — Сильно болит? — спрашиваю я, — Я могу поискать обезболивающее. — Твой голос, — говорит он сквозь стиснутые зубы, — Ты что, пьян? — Нет, я не пья-ян, — отвечаю я. Ну, похоже, и правда звучит невнятно. Кадьяк принюхивается. — Наркоз. В атмосфере больше азота, чем мы привыкли. И, судя по моей головной боли, следы цианида. Кто этот парень? — Эта головная боль может быть следствием твоей раздробленной кости, знаешь ли. — Малоберцовая. Иначе у нас были бы серьёзные проблемы. Кстати… — он морщится, а голос обрывается. — Шина. Понял. Уже иду. — И обезболивающее, если найдёшь. — Знал, что ты согласишься. Я запираю оранжевый люк, чтобы сохранить хотя бы немного пониженный уровень азота внутри «Авроры». Следующие три ночи мы с Кадьяком не покидаем корабль и живём при свете фонарика. Кадьяк, превозмогая боль, ковыляет по инженерному отсеку, пытаясь восстановить питание. Я смотрю в иллюминаторы, изучая окружающий мир. Это та постепенная адаптация к атмосфере экзопланеты, которую мы бы проводили, если бы корабль не разбился. Судя по движению главного солнца, сутки здесь длятся примерно тридцать один земной час. Небо голубое, но с зеленоватым оттенком. Погода почти не меняется, независимо от времени суток. Похоже, система нарочно направила нас к одному из полюсов планеты, чтобы избежать перепадов погодных условий, что объясняет влажность почвы. Конечно, сезоны здесь могут длиться годы по земному исчислению. Возможно, мы в эквиваленте десятилетней зимы. Надеюсь, это зима. Я хожу, укутанный в одеяла. Лучше бы это не оказалось местным летом. Мы восстанавливаем базовое питание систем «Авроры», достаточное, чтобы я смог поднести кусок стены корабля к телескопу и увеличить на ней повторяющийся крохотный текст, словно на обоях. Это послание, которое мой голос обещал оставить на «Начинании». То, что объяснит, что случилось с предыдущими копиями меня самого. Я переношу текст на браслет, чтобы читать его в течение дня, чтобы узнать правду о прошлом. Я зачитываю Кадьяку отрывки за ужином. Он не отвечает, лишь смотрит на меня, и его глаза блестят в полумраке.