Мы снова встретимся там, где не падают тени

Татьяна Викторовна открыла глаза. По своей старой дурной привычке она проснулась в 4 утра. За окном застыла холодная осенняя ночь. Темная и слякотная. — Оох, — вздохнула женщина. — Добро пожаловать в очередной бесконечный и бессмысленный день! Если бы дело происходило в 20-е годы, Татьяна Викторовна, взяла бы громоздкую тележку, груженную всяким пенсионерским скарбом, и отправилась бы в метро. Часиков так в 7. Бесить людей, едущих по своим молодым делам: давить им ноги, требовать уступить место, едва войдя в вагон. Матершинно ругаться со всеми, кто вскакивал с кресла недостаточно резво. Орать на весь вагон или маршрутку: «а вот в наааше времяяяя!». Татьяна Викторовна рассмеялась своим мыслям со злым удовольствием. — Мда. Такую страну просрали! Сейчас, в начале 70-х, люди старше 75 лет приравнивались по своим правам к несовершеннолетним. Нельзя было выйти на улицу в одиночку, нельзя было пользоваться общественным транспортом в часы-пик, а в остальное время делать это позволялось только с сопровождающими. И никаких тележек! Нельзя получить доступ к банковским приложениям, хранить на руках крупные суммы денег и некоторые лекарства. Даже билет на самолет и поезд купить самостоятельно было нельзя. — Какой-то маразм ебанутый! — Выругалась Татьяна Викторовна. — Из-за каких-то престарелых идиотов, которые теряются в трех соснах, отдают кровные мильоны мошенникам, мы — адекватные старики, — вынуждены жить, как дети в интернате для умственно отсталых. Заботятся они! Лучше бы пенсии вернули, которые еще в 31 году отменили, сволочи! Татьяна Викторовна прожила долгую жизнь, успела пережить несколько разных политических режимов и даже — к счастью, недолго — пожила в стране, гордо носившей название Православное государство Богоизбранного народа. Каждый режим рано или поздно переживал свой апогей абсурда и бесславно погибал под завалами собственного былого величия. — Еще и осень на дворе, на дачу не поедешь. Опять торчать весь день дома. — Ворчала Татьяна Викторовна, усаживаясь в кровати. — Свет! Комнату залил мягкий свет прикроватной лампы. — Налей чаю! Где-то в квартире раздался звуковой сигнал, загудела машина для горячих напитков. Через 10 минут снова прозвучал сигнал, означавший «Чай готов. Пейте пожалуйста». Машина, как и весь дом Татьяны Викторовны, умела разговаривать по-человечески, но пожилую женщину это жутко бесило. Она отключила практически все голосовые уведомления, заменив их на сигналы. На исходе восьмого десятка лет ей все меньше хотелось слышать чужие голоса, особенно ненастоящие. Фальшивого ей и в принудительной жизни хватило. — Проверь почту! — небрежно кинула Татьяна, засовывая свои пожившие ноги в теплые тапочки. «Тапочки с подогревом — лучшее изобретение человечества, клянусь вам!» — любила повторять Татьяна Викторовна, общаясь с немногочисленными знакомыми. — В вашем почтовом ящике сто семнадцать непрочитанных писем от неизвестных отправителей. 3 письма от отправителей из списка контактов. Хотите прослушать письма? — Не надо. Позже. — Татьяна Викторовна с тяжелым вздохом поднялась с кровати. — 117 писем за ночь! Да они с ума посходили! Все пишут и пишут. Я думала, за неделю успокоятся. Откуда у них мой адрес? Женщина поковыляла на кухню, шаркая тапочками по идеально чистому полу. Она продолжала ворчать весь свой недолгий путь. Впрочем, недовольство это было напускное. Несколько месяцев назад кто-то за каким-то хреном посмотрел запись ее дебютного спектакля пятидесятилетней давности. Кто-то чего-то там нарезал, смонтировал, опубликовал, и все это, как говорили в ее время, завирусилось внезапно в Сети и стало популярным среди молодой — преимущественно женской — аудитории. И вот на старости лет ее настигла какая-то безумная волна неожиданной славы. Нет, она, конечно, была не последним человеком в театральном мире, но это все-таки был довольно узкий круг. Кроме того, она давно покинула театр и вспоминали ее обычно только к очередному юбилею. А тут, спустя столько лет, ее снова узнавали, только теперь уже на каждом шагу: в парке, в поликлинике, на почте. Уступали место в очереди, дарили цветы, письма писали! Впрочем, такое нередко случалось с ее коллегами. — Но не в 90 же лет! Теперь Татьяну Викторовну Сирину одолевали своим вниманием сотни поклонниц, годящихся ей во внучки, а то и правнучки. Многие признавались в глубочайшем уважении и все такое, предлагали всяческую помощь и, это было довольно приятно, что уж скрывать. — Ну какой же старухе не понравится внимание? Сидишь тут как сыч. Одна в своей норе. Нахрен никому не нужная! Татьяна Викторовна снова лукавила. Жаловаться на одинокую старость она могла едва ли. Каждый вечер ее навещала дочь, специально поселившаяся недалеко, но все-таки отдельно, дабы избежать бытовых конфликтов и прочих неудобств. Практически каждый день Татьяне звонили, либо приходили в гости внучки — пятнадцатилетние двойняшки, которых бабушка обожала. И эта любовь была взаимной. Муж Татьяны Викторовны умер почти десять лет назад. О нем она всегда вспоминала с большим уважением и благодарностью. Но никогда по нему не плакала. Никогда. Даже на кладбище. Даже когда смотрела старые фото или видео из совместных путешествий. Таков уж был этот человек: заботился о Татьяне всю их совместную жизнь — а это ведь почти 40 лет! — но и после своей смерти не заставлял жену тосковать. Она любила его. Без гормональных страстей, без ревности и упреков, без стремления навязать свою волю и желания ощущать свою исключительность в его глазах. Он принимал ее любой. Она отвечала взаимностью. Единственный за 40 лет конфликт случился у них, когда Таня была беременна. Муж настаивал, чтобы дочь назвали в честь его матери, давно ушедшей. Татьяна сквозь слезы прошипела: ни за что! Ты и так даешь ей фамилию, отчество, гены свои! А я? Дочь будут звать Полиной! И никак иначе! — Ну почему Полина-то? — недоуменно кричал муж. — Потому что я так решила! В конечном итоге муж сдался. «Полина, так Полина, чего мотать нервы жене? У нее и без того непростая беременность». Татьяна Викторовна взяла свой чай, уселась за большой кухонный стол, включила планшет и начала читать письма. Некоторые из них были краткими. «Большое спасибо тебе, милочка» — думала женщина, когда видела, что объем письма невелик. «Ептвою мать, это что за полотно! Да у меня глаза вывалятся все это читать!» — ругалась Татьяна Викторовна на длинные письма. Она старалась отвечать всем. Разумеется, автоматической рассылкой. Напечатать такое количество текста ее уставшие от жизни пальцы могли едва ли. Одна девушка писала, что не так давно переехала жить в Японию, и что, кажется, смогла отыскать то самое место из таниной постановки. Девушка писала, что положила под дерево сакуры небольшой цветочек и что обещает никому не рассказывать о своей находке. К письму прилагалось фото. Татьяна Викторовна открыла его и поморщилась. Так, словно старый перелом заныл на перемену погоды. Только сломано было сердце. Давно. Очень давно. Таня не плакала на могиле мужа. Но всегда — даже спустя столько лет — плакала у Марии. Каждый год она приезжала в Калугу на могилы родителей, ухаживала за ними. И, конечно, ходила к Маше. И к ее родителям. Араик уехал из Калуги через три года после смерти жены. Продал бизнес, покинул страну. Других родственников у Марии и ее родителей не оставалось. Пока здоровье позволяло, Татьяна собственными руками вскапывала землю, выдирала сорняки, сажала цветы. Потом просила об этом свою подросшую дочь. — Мама, ну найми ты людей, пусть они делают это все хоть каждый месяц. Ну чего мы тут на жаре, сидим посреди этого кладбища? Возимся в этой земле, как крепостные какие-то. — жаловалась дочь-подросток. — Потому что так ты отдаешь дань памяти своим предкам! Это твои бабушка и дедушка! — терпеливо отвечала Таня. — Ну эти, допустим! — указывала Полина на памятники с фотографиями таниных родителей. — А подруга твоя и ее родители ко мне какое отношение имеют? — Не бухти, — все также спокойно отвечала Таня. — Там работы на 15 минут! Удивительно, но Татьяна не чувствовала ничего особенного, когда находилась на могиле Марии. Она всегда плакала, но плакала, потому что в другом месте оплакивать Марию было не по правилам. Она ведь обещала и ей, и себе быть счастливой. Не горевать слишком отчаянно и долго. И держала свое слово. Позволяла себе слезы один раз в год, пока сидела тут на мраморной скамейке, потом рассказывала бездушному граниту памятника, что случилось с ней за прошедшие 12 месяцев. Впрочем, она никогда не чувствовала, что в такие моменты говорит с Марией. Она ощущала ее в иные моменты. Но только не здесь. Татьяну всегда смущал тот факт, что прах любимой женщины так и не воссоединился с окружающим миром. И скорее всего, никогда не воссоединится. Он лежал закованный в металлическую броню погребальной урны под толстым слоем земли. И это казалось Татьяне каким-то преступлением. Марию словно насильно выдернули из цикла вечной жизни, лишив эту планету чего-то по-настоящему прекрасного. Сейчас уже так не хоронили. Прах помешали в биорзлагаемую урну с семенами какого-нибудь растения. Новые кладбища больше походили на сады, чем на погосты. Никаких оград, крестов, плит. Крохотная табличка и много цветов. Ей давно хотелось исправить эту ошибку полувековой давности, но добиться эксгумации она все равно не смогла бы. Юридически Татьяна была для Марии посторонним человеком. Арай давно умер. Гораздо больше эмоций у Татьяны Викторовны вызывало посещение другого памятного места. Таня бывала в Японии значительно реже, чем на калужском кладбище, но каждую весну отыскивала в Сети свежее фото заветной сакуры. Благо место было популярно у туристов. Женщине было приятно наблюдать цветение важного для нее дерева хотя бы на фото и понимать: где-то в этих розовых лепестках, возможно, хотя бы крохотная часть Марии снова оживает и радуется теплу, солнцу, ветру. — Ну ептвою мать! Не хватало еще, чтобы они туда паломничества организовали. Ох уж эти экзальтированные девицы! — Татьяна Викторовна недовольным — типично старческим — жестом отодвинула от себя полупустую кружку. «Говорят, у сакуры настолько нежные цветки, что от любого соприкосновения с человеческой кожей лепесток мгновенно умирает! Притащатся ведь туда, будут хватать ветки, фотографировать, обрывать на сувениры!» — Гневалась Татьяна Викторовна, будто толпы варваров прямо сейчас ворвались в ее фамильный сад и топчут там цветы своими грязными сапогами. У пожилой женщины даже разболелась голова от переживаний. Она выпила свои таблетки. Постаралась успокоиться. «Волосы разлагаются максимум 50 лет. Если это, действительно так, все уже истлело, отцвело, унесло ветрами. Сколько лет прошло? 53, получается? Господи, а я все еще живу». Вечером пришла дочь. Принесла свежие продукты, приготовила вкусный ужин, полила цветы. Татьяна и Полина по давно заведенной традиции вместе поужинали, поболтали немного. Полина рассказывала про очередную подростковую причуду близняшек, а Татьяна украдкой любовалась дочерью. Она была очень красива. В свои неполные 50 Полина все еще оставалась в прекрасной форме: подтянутое стройное тело, светящийся взгляд женщины, никогда не знавшей нужды, разочарований, любовных трагедий. Полина была рождена на счастье. Она пришла в этот мир не за кармическими уроками и прочей эзотерической мутью. Она была рождена, чтобы с детства ее окружала безграничная любовь родителей, достаток во всем, что было необходимо для ее развития и воспитания. У нее были прекрасные манеры, хорошее образование, и не менее достойные друзья, а позднее — муж. Все, за что бралась дочь, получалось наилучшим образом. Ей всегда везло, будто кто-то незримый постоянно охранял ее удачу. Полина рано поняла, чего стоит и никогда не позволяла себе, а уж тем более другим поставить даже под малейшую угрозу практически священную неприкасаемость ее королевского достоинства. Татьяна безмерно гордилась дочерью. Характер ей практически целиком достался от отца. Она была спокойна, уверена в себе, не суетилась по пустякам, не позволяла никому обижать себя, но и сама стремилась никого не обидеть. Однако во внешности Полины не было ничего отцовского — разве только глаза небесно-голубые. Такое сочетание встречалось крайне редко. В остальном она была в мать — тот же цвет волос, тип кожи, и даже голос. Порой Татьяна не верила своим ушам и вздрагивала, когда Полина обращалась к ней внезапно, посреди тишины. Полина вышла замуж рано по современным меркам. Но это был счастливый брак двух морально зрелых людей. Муж Полины владел строительным бизнесом, жена была его правой рукой во всем, но не по праву жены, а по праву профессионала, которому можно было доверить самую ответственную и сложную задачу. Они были равными. Партнерами. В работе. В семье. Татьяне это нравилось. — Мам, у меня хорошая новость. — Осторожно начала Полина. — Мне удалось получить разрешение на перезахоронение по программе реновации кладбищ. Татьяна долго смотрела на дочь, словно не могла понять, о чем она говорит. Старость тормозила реакции — мыслительные и эмоциональные процессы все чаще происходили с задержками. Наконец, Татьяна Викторовна поняла. — Иди ты! — с недоверчивой радостью воскликнула женщина. Полина радостно кивнула. — Я не говорила тебе, потому что не знала, получится ли в итоге. Дело непростое, сама понимаешь. Без установления родства ничего бы не вышло. Я потратила на это почти пять лет! Собрала огромное количество бумаг, свидетельств, доказательств, потом пришлось идти в суд. И вот сегодня вынесли положительное решение. Теперь у нас в России есть прецедент. Надеюсь, кому-нибудь в похожей ситуации поможет. Впрочем, мне трудно представить, что в нашей стране есть еще хоть один человек в похожих обстоятельствах. — Это сколько ж тебе пришлось взяток дать, Поля? — Изумлялась Татьяна Викторовна. Полина оскорбленно выпрямилась. — Ни одной, мама! Все исключительно на законных основаниях! Ты же знаешь, я никогда не нарушаю законов и правил. — Ну да, — усмехнулась Татьяна, — вся в мать! Полина рассмеялась. — В какую именно, мама? — Ну явно не в меня, я законы старалась не нарушать, а вот правила — только в путь! Полина обняла мать, не прерывая своего веселого смеха. Татьяна погладила рыжие волосы дочери. — Я горжусь тобой, мое сокровище. Ты даже не представляешь, как сильно! Мария тоже гордится. Я уверена.