Падение между строк

      Чу Ваньнин просыпался очень медленно и тяжело. В ушах шумело, во всем теле ощущалась отвратительная слабость, затылок был влажным от испарины. Кажется, он был накрыт одеялом до самого подбородка и прилично пропотел за ночь. Неудивительно, что теперь одежда неприятно липла к телу.       На протяжении всей ночи Чу Ваньнину снился его ученик. Они вроде о чем-то спорили и все никак не могли примириться, а потом… была записка и… внезапно перед ним возник взрослый, красивый мужчина. Это был…       — Мо Жань… — хрипло выдохнул Чу Ваньнин.       Он болезненно нахмурился и медленно распахнул глаза. В них тут же ударил яркий дневной свет. Мужчина поморщился и, преодолевая слабость, кое-как выбрался из-под тяжелого одеяла, не понимая, где он находится, и даже какой сейчас год. Голова кружилась, веки слипались, в мыслях творилось черт-те что. Что вчера было-то?       Вчера… надо же, ему приснилось и то, как Мо Жань пришел к нему домой, давал ему лекарства, сбивал температуру, что-то постоянно болтал, и не отходил от него всю ночь. Неужели Чу Ваньнин втайне так сильно хотел увидеть его, что даже грезил о подобной ерунде?..       Он сонно моргнул, занимая сидячее положение, и осмотрелся. Окно было распахнуто настежь. Тонкая занавеска зашевелилась от свежего воздуха, который проник в комнату и принес с собой запах почти наступившего лета: нагретых солнцем деревьев, свежей листвы и цветочной сладости. На редкость хорошая погода…       Возле окна, в самом углу комнаты, стоял рабочий стол. Обычно на нем громоздились стопки книг, всякие распечатки, чашки с недопитым кофе — все то, что Чу Ваньнин из раза в раз обещал себе разобрать, но откладывал. Теперь книги стояли в ряд на своих полках, важные бумаги были сложены в аккуратную стопку рядом с ноутбуком, а все ручки до последней убраны в органайзер. С правой стороны, сверху на принтере, «сидел» плюшевый персик, подаренный Мо Жанем, а вся остальная поверхность стола опустела.       Чу Ваньнин нахмурился.       Он обернулся на шкаф напротив кровати. Он был плотно закрыт, хотя мужчина точно помнил, что последние два дня одна дверца оставалась приоткрытой. На полу не валялись вещи, на чистой тумбочке рядом с кроватью стоял стакан воды и лежали лекарства.       В этот момент Чу Ваньнин вдруг ощутил теплый, домашний запах еды. Риса, мясного бульона, соевого соуса, имбиря… его квартира никогда так не пахла. Может, он все еще спал?..       С кухни донесся звон крышки о кастрюлю и шум воды. Чу Ваньнин замер, окончательно просыпаясь.       …Так это не было сном. Мо Жань в самом деле был здесь. Он мало того, что всю ночь ухаживал за болеющим Чу Ваньнином, так еще и навел порядок в квартире, а сейчас… готовил на кухне еду. Как это могло случиться?       Чу Ваньнин мгновенно ощутил, как щеки стали горячими. Он попытался восстановить события прошлой ночи, но голова раскалывалась, а воспоминания расплывались и ускользали. Кажется, он приходил в себя всего на несколько минут: для того, чтобы открыть Мо Жаню дверь, и… дальше — лишь пустота и какой-то температурный бред.       Он встал с постели, торопливо снял с себя влажную от пота футболку и глубоко вздохнул. Чу Ваньнин все еще не мог простить себе того, что совсем недавно случайно отправил Мо Жаню фотографии крайне сомнительного содержания, и сейчас он понятия не имел, как после этого смотреть в глаза бывшему ученику. Но, оказывается, могло быть и хуже. Теперь, когда Мо Жань побывал в этой квартире и лично увидел, что здесь творилось…       Вся постыдная изнанка одинокой и жалкой жизни Чу Ваньнина теперь была обнажена. И это было почти так же ужасно, как оказаться перед Мо Жанем раздетым. И теперь… придется встретиться с ним лицом к лицу, хотел того Чу Ваньнин или нет.       Шум на кухне внезапно прекратился. Чу Ваньнин напрягся и прислушался, а когда шаги начали приближаться к его комнате, быстро осмотрел себя и запаниковал. В несколько шагов он подскочил к двери и успел захлопнуть ее аккурат в тот момент, когда Мо Жань появился в проеме. Оставалось лишь надеяться, что тот не успел ничего рассмотреть.       — Ваньнин?.. — послышалось с той стороны. — Ты уже проснулся? Как себя чувствуешь? Можно я зайду?..       Чу Ваньнин с облегчением выдохнул, прислонившись спиной к двери. Сердце колотилось как бешеное. Он обнял руками свои голые плечи, собрался с духом и сказал:       — Я в порядке. Дай мне несколько минут, мне нужно переодеться.       — А… конечно. Приходи, как сможешь. Я приготовил нам завтрак.       Чу Ваньнин откинулся затылком на дверь и тихо вздохнул.       — Мгм…       Мо Жань еще немного постоял за дверью, а потом вернулся на кухню. Чу Ваньнин, убедившись, что он ушел, взял из шкафа чистую одежду, тихо открыл дверь и проскользнул в ванную, где начал приводить себя в порядок.       Горячий душ после болезни немного привел его в чувства, голова перестала гудеть, в мыслях вроде бы прояснилось. Ваньнину все еще было стыдно за то, что Мо Жань застал в таком виде его квартиру и его самого. Но тут уже ничего не попишешь… он сам позволил Мо Жаню снова быть рядом. Сам не смог оттолкнуть его, в очередной раз не смог провести черту. Так чему теперь удивляться? Чу Ваньнин — тот, кто позволил всему этому случиться.       Но он взрослый человек… как-нибудь справится и с этим. Всего-то нужно выйти на кухню и поблагодарить Мо Жаня за помощь. Ничего сложного…       Мужчина взглянул на себя в натертое до блеска зеркало.       После душа длинные волосы потемнели от влаги и тяжелыми прядями легли вдоль шеи и плеч. Бледное лицо из-за болезни осунулось, кожа казалась почти прозрачной. Но он хотя бы выспался, пусть и не совсем по своей воле. Синяки под глазами больше не выделялись так сильно, в целом, было видно, что Чу Ваньнину стало лучше. Можно возвращаться к работе.       Он вдруг на автомате коснулся пальцами собственной щеки. Какое-то странное воспоминание пронеслось в его сознании в этот момент, словно Мо Жань… трогал его… вот так. Совсем недавно. Наверное, все же приснилось.       Пальцы медленно спустились к губам…       Чу Ваньнин нахмурился и мотнул головой, а после вновь с досадой посмотрел в зеркало. Такой… некрасивый. Взгляд потухший, пустой, измученный. Что такого нашел в нем Мо Жань? Какая глупость.       Мужчина последний раз промокнул полотенцем влажные волосы, затем тихо открыл дверь и, глубоко вздохнув, вышел из ванной. Он старался идти медленно и не издавать лишних звуков, хотя и понимал, что это бессмысленно: Мо Жань все равно заметит его присутствие, а Чу Ваньнину придется вынести этот факт и сказать что-нибудь осмысленное. Что именно — он пока не знал, но если Мо Жань хоть каким-то образом вспомнит про те фотографии…       Квартира, в которой жил Чу Ваньнин, была скромной, с минималистичным ремонтом. Кухня была совмещена с гостиной: с одной стороны вдоль всей стены тянулся кухонный гарнитур со светлыми тумбами, холодильником, мойкой и плитой; чуть дальше, ближе к центру комнаты, стоял маленький квадратный стол на двоих; а с другой стороны, в гостиной зоне, спинкой к кухне располагался диван с небольшим журнальным столиком, который обычно использовался как вторая рабочая поверхность, когда Чу Ваньнину надоедало сидеть за письменным столом или работать прямо в кровати.       Когда Чу Ваньнин вышел и осмотрелся, квартира показалась ему одновременно знакомой и совершенно чужой. Мо Жань даже разобрал этот журнальный столик около дивана, на котором еще вчера лежали книги, бумаги, стояли пустые кружки, ну и… прочий очень важный хлам, который Чу Ваньнин даже работникам из клининговых компаний запрещал трогать. От того, что теперь все лежало на своих местах, возникало ощущение, будто пространство не столько очистилось, сколько опустело. Странное чувство. Кстати, почему пол такой белый? Чу Ваньнину почему-то запомнилось, что он серый…       Мо Жань стоял у плиты. Он держал в руке ложку и раскладывал по мискам, судя по запаху, рисовую кашу. Уловив присутствие Чу Ваньнина, парень обернулся к нему и замер на месте с каким-то неловким выражением лица.       Несколько мгновений мужчины просто смотрели друг на друга. Чу Ваньнин одновременно ощутил тепло в груди и пульсирующую боль где-то под ребрами. Голова снова закружилась, ноги ослабли.       Ему вдруг почему-то стало очень страшно. Все-таки Чу Ваньнин был совершенно не готов к какому-либо разговору…       — Привет, — тихо сказал Мо Жань.       Чу Ваньнин заставил себя выдержать его взгляд.       — …Привет, — так же тихо ответил он.       После этого мужчина прошел к маленькому обеденному столу и сел, стараясь держаться спокойно и достойно, словно ничего особенного не произошло. Как будто главный его страх не стал реальностью, будто Мо Жань не провел здесь целую ночь… будто от самого вида этого человека сердце Чу Ваньнина не испытывало мучительных страданий.       Мо Жань подхватил две миски с горячей кашей и поставил их на стол перед Чу Ваньнином рядом с уже готовыми закусками: пышным золотистым омлетом, посыпанным кунжутом и зеленым луком, тонко нарезанными овощами, небольшими ломтиками обжаренного с соевым соусом мяса и еще теплыми, пухлыми булочками, от которых исходил восхитительный сладковато-пряный аромат.       Чу Ваньнин, смотря на все это, еще больше растерялся. А Мо Жань сел напротив и придвинул к нему поближе кружку с зеленым чаем. Повисло неловкое молчание. Они оба, казалось, собирались что-то сказать, и оба не знали, с чего начать.       И когда Мо Жань наконец открыл рот, одновременно с ним Чу Ваньнин тоже заговорил:       — Что ты тут делаешь?       — Как ты себя чувствуешь?       Оба моментально замолчали. Пауза вышла такой неуклюжей и странной, что Чу Ваньнин, не придумав ничего лучше, схватился за чашку с чаем и сделал большой глоток.       — Аккуратно!.. — не успел предупредить Мо Жань.       — …!       Чай оказался обжигающе горячим. Чу Ваньнин дернулся, быстро отставил чашку и судорожно задышал ртом. Глаза заслезились, он закашлялся. Еще и не в то горло пошло…       — Ваньнин, я же только его заварил… может, воды?       — Я в порядке, в порядке, — выдавил Чу Ваньнин.       Он накрыл рот рукой и отвернулся, делая глубокий вдох. Через несколько секунд приступ кашля закончился и стало легче. Чу Ваньнин медленно выпрямился и с максимально невозмутимым видом поправил футболку, избегая взгляда Мо Жаня. День только начался, а ему уже хотелось провалиться сквозь землю…       Мо Жань сочувственно посмотрел на Чу Ваньнина и вздохнул, опустив взгляд на свою миску с кашей. Он не спешил приступать к еде первым.       — Я… испугался за тебя, — признался парень спустя долгую паузу. — Ты долго не отвечал на сообщения и я подумал, что случилось что-то плохое, пришел проверить… Не стоило так врываться. Извини, если это было слишком. Я просто не смог оставить тебя одного в таком состоянии, но… если тебе уже лучше, я сейчас же уйду.       Мо Жань говорил медленно и спокойно, но все равно было отчетливо слышно, как слегка дрожал от волнения его голос. Чу Ваньнин решил, что это из-за него, ведь вопрос, который он задал первым делом, прозвучал как-то осуждающе. Мо Жань почему-то выглядел пристыженным и очень виноватым. Он был так уверен, что Чу Ваньнин прогонит его при первой же возможности…       …Черт.       Чу Ваньнин отвел взгляд. Сейчас Мо Жань так сильно напоминал самого себя в прошлом: несчастного, колючего мальчишку, который всегда ожидал худшего, затравленно смотрел исподлобья и при этом жадно цеплялся за любое проявление тепла. Раньше Мо Жань тоже постоянно ждал, что его прогонят. Что от него устанут и однажды ему снова скажут убираться прочь.       Ваньнин всей душой ненавидел это выражение на его лице. По старой привычке хотелось немедленно утешить Мо Жаня, заверить, что никто больше не выставит его за дверь, что он нужен, важен, и что Чу Ваньнин бы никогда…       Мысль оборвалась сама собой, стоило лишь вспомнить, чем обернулась для него эта слабость к Мо Жаню. Чу Ваньнин посмотрел на рисовую кашу, от которой поднимался пар. После болезни желудок сводило от пустоты, и хотя все пахло и выглядело очень вкусно, аппетита совсем не было.       А ведь Мо Жань так старался. Столько всего сделал здесь за одну ночь, и все ради того, чтобы поухаживать за Чу Ваньнином, чтобы… угодить ему. Ваньнин не привык к такому. Чужое внимание воспринималось им как подачка, а сам он чувствовал себя обузой, если кто-то пытался о нем заботиться. И особенно, если… если это был Мо Жань. И все же, он заставил себя пересилить свой стыд.       — …Спасибо, — неловко произнес Чу Ваньнин.       Он не хотел быть неправильно понятым и вовсе не желал, чтобы Мо Жань немедленно исчез с его глаз. Он в самом деле был благодарен ему.       Мо Жань поднял на него удивленный взгляд.       — А?       Чу Ваньнин под столом сжал руки в кулаки, стараясь говорить ровно.       — Спасибо, что помог мне здесь. Хотя это было необязательно. Так получилось, я немного… заработался, — с трудом выдавил он, старательно отводя взгляд. — Потом я бы сам справился.       Чу Ваньнин понимал, как жалко звучали его объяснения. Очевидно же, что дело явно было не в работе, квартира запустилась не за один день и даже не за неделю — все это тянулось давно, накапливалось постепенно, пока беспорядок и образ жизни Чу Ваньнина не стал привычным.       Однако во взгляде Мо Жаня не было ни насмешки, ни осуждения. И лишних вопросов он тоже не задавал, лишь тихо, с серьезным лицом сказал:       — Ты не должен оправдываться, я все понимаю. Ты ведь болел, конечно тебе было не до уборки. Со всеми бывает… об этом не переживай.       Почему-то от этих слов Чу Ваньнину стало только хуже. Мо Жань еще и жалел его, даже позволил свалить ужасное состояние квартиры на болезнь… Уж лучше бы упрекнул или пристыдил, тогда бы и Чу Ваньнин за словом в карман не полез, а вот что отвечать на эту мягкость и такую искреннюю доброту по отношению к себе, он совершенно не понимал. Он… уже совсем перестал понимать что-либо. Перестал понимать Мо Жаня, самого себя и то, что вообще между ними происходило.       В конце концов, мог ли человек, подставивший и унизивший его пять лет назад, с таким участием убраться и приготовить завтрак? Мог ли такой человек, несмотря на всю холодность и отстраненность Чу Ваньнина, писать ему каждый день, скучать, дарить нелепые подарки, звать на прогулки и провожать до дома?       …Танцевать с ним медленный танец, держать за руку, переплетая пальцы в темноте кинозала… защищать, заботиться, отчаянно добиваться внимания и любви Чу Ваньнина, смотреть так жадно и одновременно так виновато…       Слишком уж убедительно. Что-то не сходилось.       Иногда самое логичное объяснение кажется единственно верным лишь потому, что лежит на поверхности. Но разве все, что кажется очевидным на первый взгляд, обязательно оказывается правдой?..       Чу Ваньнин… мог ли он ошибаться?       — Ваньнин?.. — выдохнул Мо Жань, обеспокоенно сведя брови над переносицей и чуть подавшись вперед. — Все хорошо?       Нет. Ничего не хорошо. В груди Чу Ваньнина стало так тесно, что с трудом получалось дышать, мысли путались, сталкивались друг с другом, и чем больше он пытался собрать их воедино, чтобы прийти к какому-то окончательному выводу, тем сильнее начинала кружиться голова.       Пальцы дрогнули и с силой сжали ткань домашних штанов, дыхание участилось. Чу Ваньнин внезапно ощутил, как в уголках его глаз закипели слезы. В следующее мгновение он тяжело выдохнул и, не выдержав, накрыл лицо руками.       Мо Жань замер.       — Ваньнин?.. — позвал он уже тише.       Чу Ваньнин не ответил.       Он слишком устал. Слишком долго подавлял все это в себе, совсем один… и теперь он сидел, сгорбившись над столом и закрывая лицо ладонями, как будто это могло помочь ему спрятаться от Мо Жаня, который сидел напротив, от болезненной мысли, что все пять лет вины, скорби и пустоты могли оказаться… чудовищным недопониманием.       И почему только он думал, будто достаточно хорошо знает Мо Жаня, чтобы судить о его поступках? Почему решил, что понял его мотивы, даже не попытавшись спросить его самого?       Пять лет Чу Ваньнин жил с мыслью о том, что Мо Жань предал его и, возможно, сделал это из чувства глубокой обиды на своего учителя. Но с тех пор, как они вновь встретились, Ваньнин уже довольно долгое время наблюдал совсем иное… его бывший ученик, повзрослев, вел себя внимательно и обходительно, и пусть порой он был слишком напорист и… несдержан, все-таки он… так искренне старался.       Чу Ваньнин не мог больше игнорировать все это. Он снова против воли начинал верить… Вопреки собственным воспоминаниям о том, сколько боли они успели причинить друг другу, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, чему он когда-то научился. Его доверием уже не раз пользовались ему же во вред, его искренние порывы не раз оборачивались против него, и все же, мысль о том, что Мо Жань мог сознательно причинить ему боль, показалась вдруг… такой нелепой.       Разве мог он поступить так и столько времени держать лицо? Он… не мог, так ведь?       Может, пора просто… поговорить с ним о том, что случилось?       — Ваньнин, — вздохнул Мо Жань, поджав губы. Он вдруг выпрямился и протянул к Чу Ваньнину свои ладони, чтобы осторожно отнять его руки от лица. Теперь, когда Ваньнин снова мог видеть перед собой лицо бывшего ученика, уголки глаз защипало еще сильнее от подступающих слез. Хотелось умереть, исчезнуть, скрыться хоть куда-нибудь. Как же стыдно… вот так расклеиться перед ним, словно он не учитель, а какая-то размазня. — Если ты из-за вчерашнего так, то… не стоит так сильно переживать! Ты ведь болел, так что… ну, это не считается, да?..       Чу Ваньнин шмыгнул носом, долго смотря на то, как Мо Жань держал его прохладные руки в своих горячих, крупных и загорелых ладонях. Смысл слов молодого человека дошел до него с опозданием, он очнулся, удивленно заморгал, а после нахмурился.       — О чем ты? — спросил он, поднимая глаза на Мо Жаня. — Что было вчера?       Мо Жань замер, смотря на него доверчивым, преданным взглядом. Его пальцы, все еще бережно удерживавшие руки Чу Ваньнина, дрогнули едва заметно, оставляя на коже легкое ощущение щекотки.       — Ты… совсем ничего не помнишь? — он перешел на шепот.       Чу Ваньнин хмуро смотрел в ответ, пытаясь понять, что же именно Мо Жань имел в виду.       — Помню только, как впустил тебя, — неуверенно ответил он. — Дальше… не особо.       Чу Ваньнин снова попытался восстановить в памяти хоть что-нибудь, но вместо связных воспоминаний в голове мелькали лишь какие-то обрывки из его сна, прохладное прикосновение ко лбу, и голос Мо Жаня совсем рядом. Он напряженно потер переносицу.       — Неужели я провалялся без сознания весь вечер и всю ночь?       — Вот как… — тихо сказал Мо Жань и отвел взгляд. Почему-то он выглядел разочарованным. — Значит, не помнишь…       Чу Ваньнину стало не по себе.       — Не помню что?       Мо Жань молчал. Его странное поведение не давало покоя. Неужели Чу Ваньнин в горячке сказал ему что-то обидное?.. Или выдал ему свои тщательно спрятанные, потаенные чувства? Напомнил о прошлом, которое не хотелось вспоминать им обоим? Или вовсе… сказал убираться прочь?       В бессознательном состоянии он вполне мог это сделать…       — Мо Жань, я вчера… сказал или сделал что-то не то? — осторожно поинтересовался Чу Ваньнин.       Мо Жань снова посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Так сладко и почти беззаботно, с этими своими проклятыми ямочками на щеках, от которых у Чу Ваньнина каждый раз почему-то сбивались все мысли. Только сейчас эта улыбка казалась слишком нарочитой и небрежной, Мо Жань как будто надел ее поверх другого выражения лица, которое не хотел показывать Чу Ваньнину.       — Не бери в голову, ничего такого, — сказал он и мягко отпустил его руки. — Ты правда весь вечер почти не приходил в себя, был совсем без сил. Рад, что тебе удалось хоть немного отоспаться.       Чу Ваньнин смотрел на него с недоверием.       — Лучше ешь, пока не остыло, — Мо Жань кивнул на его миску с кашей. — Думаю, чай уже можно спокойно пить.       Эти слова нисколько не успокоили Чу Ваньнина. Вот совсем. От неприятного ощущения, что Мо Жань что-то не договаривает, его решимость поднять больную и постыдную для себя тему вмиг рассеялась. Чу Ваньнин взял палочки, подцепил немного омлета, и начал есть, почти не ощущая вкуса еды. Все его внимание против воли снова сосредоточилось на человеке напротив.       Мо Жань улыбался, но совсем не выглядел счастливым. Вся его поза казалась напряженной, волосы были в легком беспорядке, под глазами виднелись темные круги, а лицо выглядело слишком уставшим, непривычно бледным. Ни улыбка, ни бодрый голос не могли скрыть тот факт, что он явно был измучен бессонной ночью и сейчас едва держался за столом.       — Ты сам-то спал? — сухо спросил Чу Ваньнин.       Мо Жань, явно не ожидавший такого вопроса, растерялся, но увиливать не стал.       — Поспать не получилось. Но это ничего, главное, что тебе уже лучше. А я сейчас поеду домой, там уже и отосплюсь…       Снова этот небрежный тон… кого он пытался обмануть этой напускной уверенностью в себе? Мальчишка… видно же, что домой ему совсем не хотелось.       Чу Ваньнин медленно опустил палочки.       Поехать домой. Конечно…       По-хорошему, Мо Жань должен был уйти сразу, как только Чу Ваньнину стало лучше. Он вообще не обязан был оставаться здесь после бессонной ночи, не обязан был и дальше возиться с болеющим бывшим учителем, который был не способен позаботиться о себе сам, не обязан был готовить ему еду, убираться в его квартире и делать вид, что это естественный порядок вещей. Он сделал слишком много. Гораздо больше, чем следовало, больше, чем Чу Ваньнин мог вынести.       Но стоило лишь представить, что вот сейчас Мо Жань поднимется, заберет свои вещи, улыбнется у двери на прощание и уйдет, оставив после себя чистую квартиру и недоеденную кашу, как в груди поселялась эта невыносимая, невозможная тянущая боль и… странная тоска.       Не хотелось.       Совершенно иррационально, стыдно и неправильно, но Чу Ваньнину совсем не хотелось, чтобы Мо Жань уходил. И, судя по всему, не ему одному.       Мо Жань не спешил. Он медленно провел большим пальцем по краю кружки, глядя на остывающий чай, а потом снова посмотрел на Чу Ваньнина. Взгляд у него был робкий, почти умоляющий, но стоило их глазам встретиться, как Мо Жань тут же улыбнулся.       — Как поешь, выпей лекарство и ложись обратно отдыхать. Я перед уходом еще проветрю кухню и вынесу мусор, если что-то осталось.       Чу Ваньнин нахмурился.       Перед уходом.       Почему, ну почему это так неприятно?       — Тебе не обязательно… — выдавил он.       — Что? — тут же подхватил Мо Жань.       Чу Ваньнин сам не сразу понял, что именно хотел сказать. Не обязательно выносить мусор? Не обязательно так о нем заботиться? Не обязательно уходить?       В горле вдруг пересохло.       Он медленно выдохнул и с каменным, как ему казалось, лицом попробовал немного каши, после чего вовсе отложил палочки в сторону.       — Ты всю ночь не спал, не стоит ехать домой в таком состоянии. Тебе нужно отдохнуть, — Чу Ваньнин кивнул в сторону гостиной зоны, где стоял диван. — Оставайся… столько, сколько нужно, в общем.       — …Правда? — спустя долгую паузу недоверчиво переспросил Мо Жань.       — Не заставляй меня повторять.       — Ладно-ладно, — парень тихо рассмеялся, и в его глазах мелькнули такие неприкрытые облегчение и счастье, что Чу Ваньнину из-за накрывшей его внезапной нежности стало почти больно смотреть на Мо Жаня. — Спасибо… тогда я останусь еще ненадолго.       — Угу… — кивнул Чу Ваньнин.       Он съел еще немного закусок и придвинул к себе кружку с чаем, который все еще был горячим, но уже не обжигал. Наконец Чу Ваньнин смог ощутить его мягкий вкус: зеленый чай был единственным напитком, который он мог пить без сахара. Достаточно было лишь добавить немного мяты, и он приобретал ту самую приятную освежающую нотку, которую Чу Ваньнин особенно любил. Идеально.       Они посидели за столом еще немного, пока несколько тарелок не опустело. Затем Мо Жань тщательно прибрался, и, несмотря на все протесты и возмущения Чу Ваньнина, все же вымыл посуду. Спорить с этим упрямым мальчишкой было бесполезно, однако, когда на кухне вновь воцарился порядок, пришел черед Чу Ваньнина командовать. Он отлучился в спальню, а вернулся уже с большим мягким пледом в руках и указал Мо Жаню на диван.       — Ложись.       Мо Жань не посмел ему возразить, а даже если бы и хотел, усталость и бессонная ночь сделали свое дело.       — Хорошо, — парень зевнул и обессиленно опустился на край дивана.       Это выглядело даже странно. Обычно Мо Жань уверенно занял бы собой все пространство и не испытал бы ни капли смущения. Повзрослев, он часто вел себя так, будто весь мир был создан, чтобы уступать и угождать ему, но сейчас он сидел на самом краю дивана, такой растрепанный после бессонной ночи, с этой виноватой улыбкой…       Почему Чу Ваньнина это так раздражало?       — Я сказал лечь, а не сесть. Ложись нормально.       — Как скажете, учитель, — отозвался Мо Жань, тихо рассмеявшись.       — Я серьезно, Мо Жань. Хватит ребячиться.       — Я тоже серьезен.       Мо Жань наконец лег как полагается, но тут же поморщился, заерзал и полез в карманы своих джинсов. Через несколько секунд на журнальном столике оказались телефон, ключи, несколько помятых купюр и… водительские права? Чу Ваньнин с двадцати лет мечтал о водительских правах и собственном автомобиле! Мо Жань и тут его обошел! Это и есть пресловутое «ученик превзошел учителя»?!       — Мешаются, — пробормотал Мо Жань, видя немое возмущение на лице Чу Ваньнина.       Он устроился поудобнее и вытянул ноги, которые из-за его роста не поместились и теперь свисали с края дивана.       Чу Ваньнин тихо вздохнул и накрыл Мо Жаня пледом. Его край немного съехал с плеча, и Ваньнин, помедлив, все же наклонился, чтобы поправить ткань, а заодно машинально подоткнул плед сбоку, будто Мо Жань был каким-то ребенком, а не давно уже взрослым мужчиной, который мог бы… одним движением своей сильной руки притянуть Чу Ваньнина к себе, лишить его воли и контроля над собственным телом… и больше никогда не отпускать.       От этой внезапной мысли стало невыносимо жарко. Чу Ваньнин резко выпрямился.       — Спи, — сказал он тихо.       Ответа не последовало, потому что… Мо Жань, похоже, уже спал. Он просто выключился в одно мгновение, словно до этого держался на одном лишь упрямстве, а как только убедился, что его действительно никто не собирался прогонять, силы окончательно его покинули. Дыхание стало ровным, лицо расслабилось. Похоже, у него и правда была тяжелая ночь.       Чу Ваньнин постоял рядом с ним еще несколько секунд, после чего тихо ушел в спальню. Ему действительно нужно было работать: болезнь стала неожиданностью, вынужденно сместила весь рабочий график, и теперь Чу Ваньнин рисковал ничего не успеть.       Но, просидев за ноутбуком в спальне всего несколько минут, мужчина вдруг обнаружил, что совсем не может сосредоточиться. Строки перед глазами расплывались, план занятий никак не складывался, а мысли то и дело возвращались в гостиную, к… Мо Жаню. Удобно ли ему? Не сполз ли плед? Вдруг ему холодно? А если он проснется и ему, скажем, понадобится вода?..       Чу Ваньнин раздраженно потер переносицу. Ерунда какая… Мо Жань взрослый человек, если ему что-то будет нужно, он встанет и возьмет сам. Ну, в крайнем случае — позовет его.       И все же через пару минут Чу Ваньнин закрыл ноутбук, собрал конспекты, ручку, зарядку, телефон с наушниками и вернулся на кухню. Работать за маленьким обеденным столом оказалось на удивление удобно. Отсюда была видна гостиная зона, диван и неподвижная фигура Мо Жаня под пледом… вернее, с этого ракурса Чу Ваньнин мог видеть только его ноги, свисающие с края дивана. Но этого почему-то оказалось достаточно, чтобы мысли наконец перестали метаться.       Чу Ваньнин вставил в уши наушники, включил на фоне какие-то криминальные сводки и открыл нужный файл. Работа постепенно пошла.       Голова почти не болела, насморк прошел, горло, похоже, тоже было в относительном порядке, но через несколько дней Чу Ваньнину предстояло провести большой учебный вебинар для группы из нескольких десятков студентов, поэтому рисковать своим голосом сразу после болезни он не стал. Так что несколько индивидуальных занятий он перенес на другие дни, пару запросов решил в переписке, ответил обеспокоенным родителям учеников, поправил свое расписание на сайте и наконец принялся за самую важную задачу — структуру будущей групповой лекции.       День незаметно стал клониться к вечеру. Под ровный голос диктора, который рассказывал о таинственной преступной организации, совершившей несколько терактов и покушений в Шанхае, он проработал несколько часов подряд и неожиданно даже не почувствовал усталости.       Может, дело было в том, что квартира стала чистой, болезнь отступила и потому он был полон сил. А может… в том, что рядом с ним впервые за очень, очень долгое время был кто-то. Чужое присутствие не мешало, не раздражало, ничего от него не требовало и, правде говоря… ощущалось даже приятным.       Если уж быть честным до конца, наверное, дело было в том, что это Мо Жань.       К вечеру все срочные дела наконец закончились. Чу Ваньнин переделал все, что должен был, и сделал даже немного больше. Теперь ему было совершенно нечем заняться. Несколько минут он сидел перед открытым ноутбуком, слушая в наушниках чужой голос, описывающий трагедию далекого две тысячи второго года, которая произошла по вине все той же таинственной криминальной группировки, но сосредоточиться на сюжете уже не получалось. Так что он снял наушники, кое-как сложил конспекты и пошел кипятить чайник, чтобы заварить чай. Не для себя, для Мо Жаня.       От горячего напитка в чашке шел пар. Чу Ваньнин тихо подошел к журнальному столику и поставил чай рядом с телефоном, ключами и водительскими правами, чтобы Мо Жань, когда проснется, мог сразу выпить горячего и окончательно прийти в себя.       После этого ему придется уйти. И Чу Ваньнин снова будет один.       А Мо Жань спал сейчас так безмятежно и сладко… и не скажешь даже, что когда-то он был трудным подростком с тяжелой судьбой. На его расслабленном лице снова проступил румянец. Очаровательная картина заставила Чу Ваньнина против воли задержаться у дивана и тихо опуститься перед ним на колени.       Раньше у него почти никогда не было возможности рассматривать его в открытую, спокойно, долго, не отводя взгляда и не притворяясь, что он смотрит куда-то мимо Мо Жаня. Приходилось держать лицо, упрямо казаться холодным… даже почти бесчувственным. Сейчас же никто, кроме бездушных стен квартиры, не мог видеть его истинные чувства. Мо Жань спал и не мог ничего знать, стало быть, Чу Ваньнин мог позволить себе эти несколько мгновений…       …которых казалось так мало. Хотелось, чтобы время остановилось. Чу Ваньнин с радостью застрял бы в этом самом моменте до конца своей жизни, потому что вид мирно спящего Мо Жаня приносил необъяснимый покой душе и согревал сердце.       Вот уж не думал он, что, повзрослев, Мо Жань станет таким пугающе красивым… разумеется, он и раньше был красив, но по-другому, не так, как сейчас. Красота Мо Жаня никогда прежде не заставляла сердце Чу Ваньнина биться… вот так: неровно, отчаянно, так больно, будто оно проживало свой последний миг.       Мо Жань больше не был тем мальчишкой, который сводил с ума всех одноклассниц своим дерзким обаянием, теперь он… сводил с ума своего бывшего учителя. Старого, некрасивого и насквозь испорченного Чу Ваньнина, которому некуда было деться от этой зрелой, опасной и притягательной мужской красоты. От этих широких плеч и сильных рук, увы, он уже знал, как они ощущались на его собственном теле, от этого испытующего, порой наглого, а в следующее мгновение — робкого взгляда из-под длинных ресниц.       Некуда, совсем некуда… похоже, ему не спрятаться. Никак не устоять.       Если бы только Чу Ваньнин мог отмотать время назад и начать заново… если бы только все это случилось не с ними.       О, небеса, он все бы отдал за призрачную возможность переписать если не судьбу Мо Жаня, то хотя бы свою собственную роль в его жизни. Нет, он не жалел о том, что когда-то привел Мо Жаня в свой дом и позволил остаться. Если бы судьба дала ему второй шанс и позволила переродиться, Чу Ваньнин не покривил бы душой, если бы сказал, что поступил бы так же. Его желание защищать, помогать, укрывать, беречь и любить Мо Жаня осталось бы прежним.       Но чего он не допустил бы в этой новой жизни, так это того, чтобы Мо Жань… влюбился в него. Он бы не позволил случиться ни этому, ни тому, что произошло после. Если бы только Чу Ваньнин никогда не узнал, каково это, когда кто-то любит его, может, тогда они смогли бы просто жить дальше, может быть, даже… счастливо. Мо Жань бы и думать забыл обо всех этих глупостях, которые когда-то написал в своей записке. Был бы… нормальным. Жил бы нормальной, наконец, жизнью.       А Чу Ваньнин… он бы как-нибудь справился и без любви. Ему было бы достаточно просто знать о том, что у Мо Жаня все хорошо. Они могли бы жить мирно, их отношения перестали бы быть такими странными и зависимыми. Чу Ваньнин имел бы право называться учителем и ему было бы не о чем жалеть.       …жаль, что это были лишь отчаянные фантазии, которым не суждено сбыться. Все уже случилось так, как случилось. Случилась эта записка, из-за которой Чу Ваньнин едва не сошел с ума от страха, чувства собственной вины и этих странных, глупых мыслей, что, может быть, когда-нибудь… они в самом деле могли бы…       И хотя он сразу отбросил эти мысли, неминуемая расплата все равно настигла его. Появилось… то, другое письмо, которое перечеркнуло всю жизнь Чу Ваньнина и заставило увидеть в его добрых поступках и искренних порывах нечто совсем иное.       Странно только… что сам Мо Жань все еще вел себя так, будто ничего о нем не знал. Как будто его никогда не было. Чу Ваньнину и самому хотелось бы хоть на миг притвориться, что это было так. Что была лишь одна записка, та самая, в которой Мо Жань впервые назвал его…       …«Золотце».       Та самая, после которой Чу Ваньнин, никогда прежде не получавший ни от кого столь искренних признаний, впервые в жизни влюбился. Нет, конечно не в Мо Жаня, он ведь был ребенком и Чу Ваньнин скорее убил бы себя, чем позволил себе хоть одну непристойную мысль в его сторону. Но то, что он испытал тогда, в самый первый момент… было слишком похоже на то самое чувство: новое и непривычное, нежное и трепетное, словно первый теплый ветер после долгой-долгой зимы. Оно разливалось жаром под ребрами, кружило голову.       Оно заставило Чу Ваньнина на одно безумное мгновение поверить, что быть так сильно любимым кем-то — не стыдно. Что не стыдно хотеть быть любимым. Было тяжело не поддаться. И он действительно влюбился… влюбился в саму идею, что кто-то в этом мире мог так яростно, отчаянно и пылко его любить. Именно так он объяснил это самому себе: его сердце разомлело лишь по той причине, что никто прежде не любил его. И дело было совсем не в Мо Жане.       …А что теперь? Как объяснить то, что сейчас Чу Ваньнин сидел на коленях около дивана и тайком, пока никто не видел, разглядывал этого человека, который когда-то был для него почти единственным смыслом существования? Обводил взглядом линию челюсти, пухлые губы и тут же стыдливо пытался смотреть на что-нибудь другое, например, на волосы, рассыпавшиеся по мягкому подлокотнику густыми темными прядями… интересно, почему Мо Жань решил отрастить их? Они уже были даже длиннее, чем у Чу Ваньнина…       Он слушал тихое, размеренное дыхание, едва-едва срывающееся с чуть раскрытых губ, и боролся с желанием наклониться ниже: провести пальцами по этим мягким на вид волосам, ощутить тепло загорелой кожи…       И… умирал внутри от мысли, что, кажется, все-таки дело было в Мо Жане.       Все это время был только Мо Жань.       Наверное, Чу Ваньнину стоило взять с него пример и тоже притвориться, что ничего не было. Вырезать из памяти, убедить себя, что это был всего лишь дурной сон, и больше никогда не вспоминать о нем. Простить Мо Жаня раз и навсегда, даже если это и правда сделал он, во что уже совсем не верилось… может быть, Чу Ваньнину даже удастся всю жизнь делать вид, что он все забыл и ему ничуть не больно.       Если Мо Жань будет рядом… вот прямо как сейчас… то он выдержит. Может, если он насильно забудет их общее прошлое, забудет, что когда-то Мо Жань был ребенком, то хотя бы так ему станет легче признать, что он… что он, похоже…       Он тоже…       Внезапно завибрировавший телефон на журнальном столике позади Чу Ваньнина заставил его дернуться всем телом и едва не выругаться вслух. В тишине комнаты этот звук показался оглушительным и напугал мужчину почти до сердечного приступа. Но, честно говоря, он предпочел бы и в самом деле умереть на месте, чем позволить Мо Жаню прямо сейчас проснуться и увидеть… как низко опустился Чу Ваньнин, одолеваемый этими недопустимыми мыслями, пока он спал!       Нет. Нет-нет-нет.       Чу Ваньнин в панике схватил телефон со столика и торопливо прижал к груди, пытаясь заглушить вибрацию ладонью. Пальцы дрожали, но ему все же удалось нащупать боковую кнопку и переключить вызов в бесшумный режим. После этого он тревожно посмотрел на Мо Жаня, будучи не в силах подняться и уйти прочь, но уже готовый молиться.       Если Мо Жань сейчас откроет глаза, Чу Ваньнину конец.       Что он скажет? Что просто хотел принести чай и испугался, что звонок разбудит его? А дальше, разумеется, совершенно случайно оказался сидящим на коленях у дивана, склонившись к его лицу так близко, будто собирался…       Мо Жань тихо вздохнул, чуть повернул голову в сторону и снова расслабился. Ресницы дрогнули, губы едва заметно разомкнулись на глубоком вдохе, но глаза так и не открылись.       Несколько секунд Чу Ваньнин все еще не решался пошевелиться, лишь смотрел на него с замирающим сердцем, ожидая подвоха: нового движения, сонного вопроса, любого признака того, что Мо Жань все-таки застал его за этой слабостью.       Но тот продолжал спать.       Ваньнин выдохнул с облегчением и посмотрел на телефон, который держал в руках. Входящий вызов все еще не завершился. На экране было написано…       «Дядя».       Сюэ Чжэнъюн…       Что же делать?..       Чу Ваньнин растерянно смотрел на экран. Ему не хотелось будить Мо Жаня прямо сейчас, но и ответить вместо него было бы неправильно, это был не его телефон, не его разговор, он не имел права… Чу Ваньнин и так уже позволил себе слишком многое. Он понимал, что нужно было просто положить телефон обратно. Положить и уйти, а Мо Жань перезвонит, когда проснется.       …Но ведь его почти сутки не было дома. Он приехал сюда вчера вечером, провел всю ночь у постели Чу Ваньнина, убирался, утром готовил, и в конце концов свалился без сил. А если он никого не предупредил? Если Сюэ Чжэнъюн не знает, где он, волнуется?       Чу Ваньнин невольно крепче сжал телефон.       Он… так давно не слышал этот голос…       Всего лишь успокоить и сообщить, что с Мо Жанем все в порядке. Ничего страшного ведь не произойдет, если Ваньнин ответит вместо него?.. Всего один раз. Вряд ли Сюэ Чжэнъюн захочет услышать его снова после… всего, что случилось.       Нервно закусив губу, он принял вызов и приложил телефон к уху.       — Алло?..       — Мо Жань! — голос Сюэ Чжэнъюна был все таким же, каким Чу Ваньнин его помнил: громким и бодрым, с глубокой теплотой, хотя сейчас в нем слышалось волнение. — Ты ведь говорил, что к вечеру будешь дома. Мы уже почти накрыли на стол, одного тебя ждем, а тебя все нет и нет. Что у тебя там случилось? Твоему другу стало хуже?       Так Мо Жань вчера все-таки рассказал, где он и чем занимается. Но почему… «другу»? Неужели он до сих пор не сообщил своей семье, что снова общается с Чу Ваньнином, решив скрыть этот факт?.. Не может быть ведь, чтобы Мо Жань его… стыдился.       Хотя, вспоминая последний разговор с Сюэ Чжэнъюном, Ваньнин не особо этому удивился.       Это был самый последний их разговор перед тем, как Чу Ваньнин разорвал все контакты с внешним миром, и Чжэнъюн был единственным, с кем он попрощался. Он даже не видел его лица в тот момент, а если бы видел… наверное, никогда не смог бы сказать то, что сказал.       «Про меня будут говорить много плохого, но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не причинил бы вреда Сюэ Мэну или Мо Жаню. Я… я совсем не такой. Пожалуйста, хотя бы ты поверь мне».       — Это… это не Мо Жань, — почти прошептал Чу Ваньнин.       В его груди поднялась такая боль, что пришлось крепче сжать телефон и на мгновение прикрыть глаза, чтобы сохранить спокойствие. Чу Ваньнин сделал один глубокий, дрожащий вдох, больше похожий на тихий всхлип, и вмиг растерял всю свою решимость. Ему вдруг показалось, что он вернулся в прошлое на пять лет назад и сейчас снова должен будет оправдываться перед единственным человеком, который знал его достаточно хорошо, чтобы не поверить сразу во все самое худшее.       Скорее всего, Сюэ Чжэнъюну уже давно были известны все подробности скандала, который произошел в школе пять лет назад. Чу Ваньнин так и не узнал, поверил тот в его невиновность или же вместе со всеми отвернулся от него и запретил даже произносить его имя в своем доме…       Словно в доказательство последнего на другом конце линии стало оглушительно тихо.       Чу Ваньнин перестал дышать вовсе. В этой паузе ему послышалось все сразу: и тяжелое молчание человека, который его презирал, и брезгливость, и разочарование… если сейчас в этом голосе прозвучит холод… он не знал, выдержит ли. Не стоило брать трубку. Он сам во всем виноват…       — Не может быть… — в голосе Сюэ Чжэнъюна послышалось недоверие. — Чу Ваньнин… это ты?       — …Привет, — губы Чу Ваньнина задрожали. — Это… я…       Снова долгая пауза. И вдруг…       — Я так и знал! — выпалил Сюэ Чжэнъюн. — Вот негодник! Бесстыжий!..       Чу Ваньнин дернулся от этих слов, растерянно моргая влажными глазами. Это все про него, да?.. Значит, все-таки…       Не успел он додумать эту мысль, как Сюэ Чжэнъюн внезапно замолчал, а затем громко рассмеялся.       — Черт возьми! «Друг», значит?! Ну, Мо Жань, паршивец!.. Скрывать такое!!! Да как можно?! А я думаю, что с ним творится последний месяц! Ха-ха-ха-ха-ха-ха, надо же…       Какое-то время Чу Ваньнин не мог произнести ни слова. Он так тщательно приготовился к тому, что услышит в свой адрес проклятья, что этот счастливый смех Сюэ Чжэнъюна просто застал его врасплох.       — Мо Жань сейчас спит, — осторожно, с волнением сказал Чу Ваньнин вполголоса. Он поспешно опустил взгляд на спящего Мо Жаня, будто тот мог подсказать, что теперь делать. — Я заболел, он всю ночь следил за моим состоянием, так что сейчас отсыпается. Я задержал его, извини за это. Не знал, что ему срочно нужно домой, я сейчас же его разбужу…       — Конечно нужно, у меня ведь сегодня юбилей, мы все его тут ждем на семейном празднике, понимаешь ли! В свой день рождения он заперся у себя в комнате и даже не удосужился спуститься поужинать с нами, представляешь? Если он пропустит и мой, я точно на него обижусь. Это тебе не какая-нибудь обычная дата, мне исполнилось пятьдесят, Ваньнин. Пятьдесят! А ты уже и забыл, поди, ха-ха! — даже не видя его перед собой, Чу Ваньнин готов был биться об заклад, что Сюэ Чжэнъюн сейчас широко улыбался.       Погодите-ка, юбилей? Сегодня было девятнадцатое мая?.. Если бы будни Чу Ваньнина хоть чем-то отличались друг от друга и не склеивались в одну сплошную серую массу, возможно, увидев эту дату в календаре, он бы вспомнил… и поздравил бы Сюэ Чжэнъюна, пусть и только мысленно, как делал это все предыдущие пять лет. Впервые за все это время у него появилась возможность сделать это вслух…       — С днем рождения, — выдохнул он. — Ты прав. Круглая дата… я потороплю Мо Жаня.       — Да черт с ним, — хохотнул Сюэ Чжэнъюн. — Раз такое дело, ничего страшного, если задержится. А что насчет тебя? Так давно тебя не слышал. Чу Ваньнин, ты сам-то… — к концу предложения его голос перестал быть таким беззаботным и внезапно стал серьезным, даже как будто… сочувствующим. — …Как ты?       Чу Ваньнин сглотнул неприятный ком в горле, когда неожиданно понял, что его спрашивали вовсе не о недавно перенесенной болезни. Совсем не о ней.       — …Бывало и лучше, — признался он и его взгляд снова невольно вернулся к спящему на диване Мо Жаню. — Но ничего… живой.       Живой… такое странное слово.       Последние пять лет Чу Ваньнин скорее существовал, чем жил. Просыпался, работал, ел, когда вспоминал, что телу нужна еда, измученно засыпал под утро, потом снова просыпался, снова работал. Дни просто сменяли друг друга, проносились мимо, а Чу Ваньнин их даже не замечал. Порой ему казалось, что где-то в прошлом он действительно умер и попал в свой личный ад.       Но теперь… Мо Жань снова ворвался в его жизнь и прямо сейчас спал на его диване, на журнальном столике остывал его чай, а с кухни все еще пахло рисовой кашей, имбирем и соевым соусом.       Как будто они никогда и не расставались.       Впервые за пять долгих лет Чу Ваньнин мог поговорить с Сюэ Чжэнъюном, хотя сам же разорвал все контакты, не желая больше никому попадаться на глаза. Почему такое чувство, что пять лет молчания не успели окончательно все разрушить?..       Стоило снова подпустить Мо Жаня ближе и позволить ему остаться, как жизнь действительно начала возвращаться в тело. Словно именно в этом была его цель: понемногу, раз за разом воскрешать мертвого внутри Чу Ваньнина.       Человек, который написал то отвратительное письмо… и человек, который был сейчас рядом, заботился, не жалея себя…       …Все-таки это никак не мог быть он.       Может быть, Ваньнин все-таки не ошибся, подпустив Мо Жаня к себе, и хотя бы сейчас это доверие не обернется против него. Во всяком случае, пока что Мо Жань ни разу не заставил его пожалеть о том, что Чу Ваньнин открыл для него дверь.       А если уж даже Сюэ Чжэнъюн все еще говорил с Чу Ваньнином этим теплым голосом…       Пусть репутация была испорчена, карьера разрушена, а прежняя жизнь давно рассыпалась в прах, где-то среди всего этого все-таки сохранился маленький островок тепла. Не смытый временем, не отравленный слухами.       Сюэ Чжэнъюн, похоже… не считал Чу Ваньнина чудовищем.       Правда, он просто еще не знал, чью любовную записку Ваньнин до сих пор хранил у себя вот уже пять лет.       — Приезжай сегодня, — сказал вдруг Сюэ Чжэнъюн. — Отпразднуем, поговорим наконец. Все будут рады тебя видеть.       Чу Ваньнин очень хотел бы согласиться, но был попросту не готов.       — Мне только стало лучше после болезни, думаю, сегодня точно не стоит. Как-нибудь… в другой раз.       — Очень жаль, — понимающе вздохнул Чжэнъюн. — Но я не буду настаивать, увидимся, когда ты будешь готов. Поправляйся, Ваньнин. И передай этому оболтусу, что мы его ждем дома.       Дома…       У Мо Жаня был дом, где его ждали. Иногда Чу Ваньнину так хотелось, чтобы и у него был такой.       — Конечно. Приятного праздника, — пожелал он, немного помедлил, и первым сбросил вызов.       После этого в квартире снова стало тихо.       Чу Ваньнин испытывал смешанные чувства и не мог понять, что смутило его больше: то, что Мо Жань не рассказал о нем родным, или тот факт, что Сюэ Чжэнъюн все еще желал видеть его в качестве гостя в своем доме, не требуя объяснений, не расспрашивая о прошлом и просто ожидая, пока он будет готов. И ведь не оттолкнул, не посчитал, что Чу Ваньнин его опозорил, не стал проклинать… это казалось немыслимым.       Ваньнин тихо вздохнул и уже хотел положить телефон обратно на журнальный столик, как вдруг на задворках его сознания возникла странная мысль. Он покрутил гаджет в руках, осмотрел заднюю крышку. Почему этот телефон был так ему знаком?..       — Не может быть… — нахмурившись, прошептал он.       Разве это был не тот самый телефон, который Чу Ваньнин когда-то оформил в кредит и подарил Мо Жаню, чтобы быть с ним на связи? Если так, то, получается… этому телефону уже целых девять лет?! Неудивительно, что он выглядел таким старым, экран весь в царапинах, в некоторых местах заметны сколы…       …Этот дурак все еще пользовался телефоном, который Чу Ваньнин купил для него. Почему Мо Жань просто не избавился от этого старья, как вообще телефон умудрился прожить так долго?       Экран внезапно снова загорелся, в этот раз — от уведомления о входящем сообщении. Чу Ваньнин вздрогнул и правда хотел бы отвести взгляд, но уже успел прочитать его содержание.

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Е Ванси:

«Он сделал что??!!??!!??!!??!!??!!?!»

      Чу Ваньнин удивленно моргнул. Экран не успел погаснуть: пришло еще одно уведомление.

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Е Ванси:

«@Наньгун Сы срочно!!!!!!!!!!!!!»

      И еще одно:

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Е Ванси:

«@Наньгун Сы срочно срочно срочно срочно сюда смотри!!!!!!!!!!»

      Чу Ваньнин, совершенно сбитый с толку, уставился на экран, хотя и прекрасно понимал, что смотреть в чужие уведомления неприлично. Он почувствовал себя очень глупо.

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Наньгун Сы:

«Да ты гонишь не может такого быть!!!!!!!!»

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Е Ванси:

«Это уже не подсолнушек, Мо Жань!!! Это уже целый ботанический сад!!! Давай, иди до конца, мы ждем новостей!!! Аааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!»

      …Кто и что сделал? Что еще за подсолнушек? Почему, ради всего святого, они так орали, почему чат без Сюэ Мэна, и при чем здесь ботанический сад?       Чу Ваньнин, конечно, знал, что давно перестал понимать молодежный сленг, но вот уж не думал он, что дело уже дошло до ботаники. Когда-то он считал, что неплохо понимал своих учеников, что он с ними на одной волне, но, похоже, за пять лет мир все-таки ушел далеко вперед.

[Команда лучших друзяшек. Чат без Сюэ Мэна]

Наньгун Сы:

«Все-таки хорошо, что Сюэ Мэна здесь нет, он бы такого не вынес…»

      Чу Ваньнин устало вздохнул и положил телефон обратно на журнальный столик экраном вниз. Хватит с него чужих разговоров на сегодня, аж голова разболелась.       Он осторожно уперся ладонью в край дивана, собираясь наконец подняться с колен, но в этот момент Мо Жань вдруг пошевелился, нахмурился, глубоко вдохнул и медленно открыл глаза.       Несколько секунд он смотрел перед собой мутным сонным взглядом, а потом вдруг заметил рядом замершего в нелепой позе Чу Ваньнина и мягко улыбнулся.       — Учитель… — хрипло пробормотал он. — Ты тут… — и мило зевнул, прикрыв рот ладонью.       Чу Ваньнин поджал губы, не зная, куда девать глаза, и не придумал ничего лучше, чем сказать:       — Я принес тебе чай. Выпей, пока еще теплый. И… тебе звонили.       — Звонили? — вздрогнул Мо Жань, принимая сидячее положение. Он потер заспанные глаза. — Кто?..       — Сюэ Чжэнъюн, — вздохнул Ваньнин, устало опускаясь обратно на пятки. Ему стало неожиданно все равно на то, насколько странно он выглядел со стороны. Все равно Мо Жань уже проснулся, и теперь было поздно делать вид, будто бы Чу Ваньнин случайно упал на пол рядом с диваном. — Видимо, тебя ждут дома.       После этих слов Мо Жань окончательно проснулся.       — Блин! — спохватился он и сбросил с себя плед. — Который час? Я должен был вернуться к вечеру, у дяди же юбилей! — он схватил со стола ключи, телефон, права, и принялся лихорадочно засовывать все это обратно по карманам. — Давно он звонил? Опять будет беситься, что я телефон не слышу…       — Мо Жань, успокойся, спешить ни к чему, — осадил его Чу Ваньнин. — Я… ответил ему вместо тебя.       Мо Жань осекся и удивленно посмотрел на Чу Ваньнина.       — Ты… ответил?       — Да, — Чу Ваньнин отвел взгляд. — …Извини.       Так он и знал. Мо Жань выглядел разочарованным, хотя и старался не показывать этого. Несколько секунд он молчал, будто пытаясь понять для себя, хорошо это или плохо, что Чу Ваньнин невольно выдал его секрет. Потом осторожно спросил:       — И… что он сказал?       — Что ты паршивец и бесстыжий негодник, — ровно ответил Чу Ваньнин. — Еще, кажется, был очень доволен тем, что твоим «другом» оказался я.       Мо Жань прикрыл глаза и грязно выругался.       — Да блядь…       — Мо Жань, — по привычке упрекнул его Чу Ваньнин.       — Учитель, — выдавил тот почти страдальчески.       — Почему ты… ничего не рассказал им обо мне? — спросил Чу Ваньнин тихо.       — Я собирался, правда, — Мо Жань виновато поджал губы. — Просто не хотел, чтобы они докучали тебе, ты же знаешь их, они бы не оставили тебя в покое. Особенно Сюэ Мэн. Я хотел дождаться подходящего момента…       Он сидел такой растрепанный, заспанный, в мятой вчерашней футболке, с виноватым выражением лица, еще немного — и начал бы извиняться, считая, что сделал что-то не так. Прежде, чем до этого дошло, Чу Ваньнин со вздохом взял со стола еще теплый чай и протянул Мо Жаню.       — Я не сержусь на тебя, — тихо сказал он.       Мо Жань неуверенно забрал из его рук чашку.       — Да?..       — Угу, — Чу Ваньнин отвел взгляд. — Даже наоборот. Я… благодарен, что ты не стал рассказывать всем сразу. Я и сам был к этому не готов. Если все тайное стало явным именно сегодня, значит… так и должно было случиться. Если будут расспрашивать, скажи им, что это я попросил тебя молчать.       Мо Жань задумчиво сделал несколько глотков из кружки. Чу Ваньнин против воли проследил взглядом за каплей чая, которая тонкой влажной дорожкой скользнула от уголка его рта к подбородку. Это заставило мужчину тяжело сглотнуть и сжать кулаки.       — Нет, — внезапно выдохнул Мо Жань.       Чу Ваньнин нахмурился.       — Что это значит?       — Даже если ты сам был не готов, не говорить ничего дяде было моим собственным решением… ответственность за это лежит на мне, я не буду перекладывать ее на тебя. Если они будут ругаться, пусть ругают меня, они будут правы. Чу Ваньнин… — Мо Жань слабо, все еще виновато улыбнулся. — Правда в том, что я… на самом деле я ужасный эгоист. Это единственная настоящая причина, почему они ничего не знали до сегодняшнего дня. Я просто хотел, чтобы все твое внимание доставалось только мне одному.       Чу Ваньнин подавил тяжелый вздох и… не нашелся, что ответить.       «Я знаю», — лишь подумал он.       — Похоже, мне действительно пора, — Мо Жань быстро допил чай, поставил кружку на стол, аккуратно сложил плед в несколько раз, отложил его на край дивана и поднялся.       Чу Ваньнин тоже поднялся следом, хотя в этом, казалось бы, не было никакой необходимости. Мо Жань вполне мог сам найти выход из его маленькой квартиры, особенно учитывая, что за одну только ночь успел изучить ее лучше, чем кто-либо еще, просто потому что за все эти годы был первым и единственным гостем. И все же Ваньнин зачем-то проводил его до двери.       Там Мо Жань надел свои кроссовки, проверил карманы, убедился, что ничего не забыл, после чего обернулся к Чу Ваньнину. Он все еще выглядел сонным и немного помятым после сна на диване, но взгляд уже снова был ясным. Теплым… каким-то до невозможности внимательным. Чу Ваньнин ощутил мурашки, пробежавшие по плечам. У него появилось странное чувство, будто Мо Жань что-то задумал.       — Я напишу, когда буду дома, — сказал тот. — И еще перед сном.       — Не нужно передо мной отчитываться. Передавай привет дяде, — ответил Чу Ваньнин.       Сказал так, будто хотел побыстрее избавиться от Мо Жаня… хотя все было совсем не так.       Мо Жань улыбнулся.       — В следующий раз… поедешь со мной?       — Если не стыдишься моей компании, — Чу Ваньнин попытался пошутить. Разумеется, получилось не очень смешно.       Мо Жань коротко рассмеялся и замолчал. Но с места так и не сдвинулся. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в узкой прихожей. Чу Ваньнин уже хотел подогнать его, как вдруг…       — Ваньнин.       Мо Жань шагнул вперед и обнял его. Так крепко и горячо, что Чу Ваньнин забыл, как дышать.       Он застыл, совершенно не понимая, что делать и как скрыть все эти предательски теплые чувства, которые тут же поднялись из самых потаенных уголков его души и разом лишили способности мыслить здраво. Мо Жань был таким теплым, таким живым. От него пахло зеленым чаем, немного улицей, одеждой, успевшей за сутки впитать его собственный мужской запах. Мо Жань сейчас пах не парфюмом, не стиральным порошком, а именно им самим. Его кожей, его теплом. Его присутствием…       От этого запаха голова Чу Ваньнина кружилась гораздо сильнее, чем от любого одеколона.       Руки Мо Жаня уверенно легли ему на спину, широкие горячие ладони накрыли лопатки, и несколько этих мучительных мгновений Чу Ваньнин не мог… да и не хотел сопротивляться.       Но потом разум все-таки вернулся к нему.       — М-Мо Жань, — запнувшись, произнес Чу Ваньнин, упираясь ладонью ему в грудь. Он старался говорить строго и холодно, но дрожь в его голосе было отчетливо слышно. — Ты уже не ребенок, чтобы делать подобное, прекрати!..       Он попытался отстранить его от себя, и Мо Жань даже послушно ослабил объятия. Всего на мгновение. А потом он улыбнулся, только не смущенно или виновато, а совсем иначе…       — Разве я сейчас сделал что-то детское?       Чу Ваньнин замер, не веря своим ушам.       — Что?..       Мо Жань снова притянул его к себе, уже чуть мягче, но все еще так уверенно, что сопротивление Чу Ваньнина оказалось просто смешным. Мужчина только и успел возмущенно вдохнуть, как снова оказался в этих руках, прямо так — с ладонью, все еще упирающейся в крепкую грудь, под которой ровно и тяжело билось чужое сердце…       — Думаю, все наоборот, — тихо сказал Мо Жань. Голос его стал ниже и опаснее. Чу Ваньнин вскинул голову, собираясь немедленно отчитать его за столь наглое поведение, но когда Мо Жань наклонился к его уху, все слова застряли в горле. — Все верно, Ваньнин, — прошептал он почти ласково. — Я уже давно не ребенок.       От его дыхания у самого уха все тело Чу Ваньнина прошила предательская, неконтролируемая, слишком явная дрожь. Мо Жань почувствовал ее. Конечно, он не мог не почувствовать… Чу Ваньнин понял это по тому, как сильнее сжались его руки, как Мо Жань медленно выдохнул, явно наслаждаясь этим маленьким доказательством своей победы.       — Спасибо, что заметил, — добавил он еще тише.       И наконец отстранился, выпуская Чу Ваньнина из объятий и широко улыбаясь с этими… проклятыми ямочками.       Чу Ваньнин едва устоял на ногах.       — Доброй ночи, Ваньнин. Поправляйся, — Мо Жань уже было потянулся к дверной ручке.       — С… стой…       Голос Чу Ваньнина почему-то прозвучал хрипло. Настолько хрипло, что оба замерли от неожиданности. Мо Жань удивленно обернулся.       Чу Ваньнин растерялся: он сам не понял, зачем остановил его. Это был совершенно спонтанный порыв, вспыхнувший раньше, чем разум успел вмешаться и напомнить, что Мо Жаню лучше не давать повода думать, будто Чу Ваньнин сам не в силах его отпустить. Сердце все еще билось как сумасшедшее, мысли путались, он уже не надеялся вернуть своему лицу привычное бесстрастное выражение, но внезапно его взгляд наткнулся на вешалку у стены. Точнее — на знакомую черную кожаную куртку. Ту самую…       Это же спасение!..       Чу Ваньнин быстро шагнул к вешалке и снял ее.       — Я совсем забыл, — произнес он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Твоя куртка. — Он протянул ее Мо Жаню. — Забери.       Мо Жань растерянно моргнул и тут же снисходительно улыбнулся.       — Пусть пока побудет у тебя. Заберу как-нибудь потом, все равно сейчас уже жарко и она мне не нужна.       — Зачем откладывать? — непонимающе спросил Чу Ваньнин.       Мо Жань посмотрел ему прямо в глаза и совершенно бессовестно ответил:       — Будет повод еще раз зайти к тебе домой.       На этот раз Чу Ваньнин действительно не нашелся что сказать. Мо Жань усмехнулся, явно довольный произведенным эффектом.       — Все. Я ушел!       Парень распахнул дверь и вышел в подъезд, а спустя несколько секунд уже скрылся за поворотом. Чу Ваньнин не сразу решился закрыть за ним. Он еще некоторое время прислушивался к шагам в подъезде и звукам лифта, пока все наконец не стихло.       Только после этого он решился потянуть ручку на себя и щелкнуть замком. Впрочем, силы тут же его покинули: он прислонился спиной к двери и прикрыл глаза.       Сердце все еще билось слишком быстро. Непозволительно быстро. Кожаная куртка Мо Жаня осталась у него в руках — тяжелая, мягкая, все еще… хранящая его запах. Чу Ваньнин сжал ее чуть крепче и, прежде чем успел остановить себя, поднес к лицу.       — Бесстыжий, — прошептал он в пустую прихожую.       Его голос почему-то звучал совсем не сердито.

***

      Вечер прошел тихо. Чу Ваньнин поужинал, немного посмотрел телевизор, выпил лекарства и начал потихоньку готовиться ко сну.       Мо Жань, как и обещал, написал ему. Если точнее, он писал весь вечер: сперва прислал фотографию с семейного застолья, на которой Сюэ Чжэнъюн сидел во главе стола со смешным праздничным колпаком на голове. Подпись к фотографии сообщала:       «Празднуем. Все передают тебе привет и желают скорейшего выздоровления. Сюэ Мэна нет в кадре, потому что его вынесло с одного бокала и он уже спит в своей тарелке. Такое себе зрелище».       Чу Ваньнин долго рассматривал эту фотографию. На столе было так много самой разной еды, закусок, свежих фруктов и овощей, салфеток, бокалов. В углу снимка госпожа Ван, улыбаясь, как раз пыталась поправить на голове Сюэ Чжэнъюна этот нелепый колпак, а тот смеялся. Его щеки и нос раскраснелись, на светлой майке уже виднелось пятно от вина. Чу Ваньнин заметил на его загорелом плече новенькую татуировку. А еще… Сюэ Чжэнъюн заметно постарел за то время, что они не виделись. Но улыбался так широко, как будто сегодняшний день был самым счастливым в его жизни. Впрочем, почему нет? Это был его праздник, который он отмечал в кругу любящей семьи, в большом доме, где каждому нашлось место…       Нашлось бы и для Чу Ваньнина, если бы он только смог отринуть свой стыд.       Потом Мо Жань прислал еще несколько фотографий большого, пышно цветущего сада госпожи Ван и добавил:       «Тетушкин сад стал еще больше. Тебе обязательно стоит взглянуть на него, Ваньнин. В этом году особенно сладкая клубника. В следующий раз я принесу тебе немного».       На фотографиях сад уже расцвел. У аккуратной каменной дорожки росли кусты роз, еще не до конца распустившиеся, но уже тяжелые от бутонов. Чуть дальше яркими пятнами пестрели поздние азалии, между ними белели ирисы с тонкими фиолетовыми прожилками, а у самой стены дома разросся жасмин. В глубине сада можно было рассмотреть гортензии, пока еще больше зеленые, чем цветущие, старые камелии с темной блестящей листвой, низкие грядки с клубникой и аккуратно подвязанные ветви молодого персикового дерева, жаль только, что цветы уже сошли, оно наверняка было очень красивым в период цветения.       Многие цветы и деревья, выращенные Ван Чуцин, были знакомы Чу Ваньнину еще по тем временам, когда он часто гостил в доме семьи Сюэ. Он любил наблюдать за тем, как этот сад начинал просыпаться уже в самом начале весны: сперва из холодной земли пробивались подснежники, нарциссы и гиацинты, потом на ветвях распускались слива, магнолия, персик и хайтан, а ближе к маю все вокруг становилось пышным и зеленым. Госпожа Ван гордилась своим садом и всегда так нежно заботилась о нем, что даже самые капризные растения у нее приживались.       Как, впрочем… и люди.       А перед сном Мо Жань написал еще несколько сообщений:       «Спасибо, что позволил мне остаться сегодня. Я здорово отдохнул. С тобой мне всегда спокойно».       «Тебе уже лучше? Как ты себя чувствуешь?»       Чу Ваньнин долго смотрел на эти строки в уведомлениях и не решался ответить. Такие откровения было тяжело принимать на свой счет.       Мо Жань столько сделал для него. Ваньнин даже самому себе не мог признаться, что вся эта забота на самом деле сводила его с ума. Что он… отчаянно хотел ее.       В конце концов он все же набрал:       «Мне уже лучше. Спасибо за помощь».       «Это хорошо, тогда отдыхай, — пришел ответ. — Напиши мне, если что-то понадобится, ладно? Не пытайся справиться один. Я рядом».       После этого сообщения Чу Ваньнин сразу же положил телефон на стол экраном вниз.       Разве можно было быть рядом, находясь в другом конце города, на шумном семейном застолье? Разве можно было быть рядом после пяти лет молчания, обиды, вины и непреодолимой пропасти между ними?       Но Мо Жань вел себя так, словно только этого и ждал все пять лет. Словно все, что было написано им в той записке, которая когда-то случайно попала к Чу Ваньнину в руки, было правдой, а не жестокой попыткой поиздеваться, чтобы потом растоптать и унизить.       Словно он действительно… любил Чу Ваньнина.       Все это время любил его.       Чу Ваньнин опустил взгляд и машинально провел пальцами по деревянной поверхности рабочего стола. После уборки он был непривычно чистым, на нем больше не были разбросаны стопки конспектов и старые черновики, не стояли грязные чашки. Мо Жань все разобрал и расставил по местам: безошибочно определил и сложил рабочие бумаги, книги вернул на полку, и даже дневник…       Дневник Чу Ваньнина тоже был заботливо убран к остальным книгам. Чу Ваньнин замер, глядя на его темную обложку. По позвоночнику вдруг пробежали неприятные мурашки. Мо Жань ведь не читал его?..       Он был здесь, пока Чу Ваньнин был в бессознательном состоянии. Он мог бы открыть дневник и увидеть все самое постыдное, увидеть боль, злость, слабость, вину и скорбь Чу Ваньнина. Но, похоже, не сделал этого… а просто убрал на место…       Чу Ваньнин медленно протянул руку и взял дневник с полки.       Ему вдруг захотелось убедиться, что записка, ставшая свидетельством его падения, его наказанием и мрачным напоминанием о его собственных слабостях и пороках, все еще внутри. Он раскрыл дневник, пролистал несколько страниц и почти сразу обнаружил то, что искал.       Записка была на месте. Конечно же, она все еще была здесь… Старая бумага чуть потемнела по краям и стала мягкой на сгибах, но чернила почти не выцвели. Чу Ваньнин несколько секунд смотрел на нее, не решаясь развернуть. Он столько раз пытался выбросить ее, избавиться от этого доказательства своей вины… но так и не смог. Даже если бы он сделал это, он все равно не смог бы стереть свою память: текст, написанный на этом листе бумаги, он уже много лет знал наизусть. Словно это была какая-то молитва или… его собственный смертельный приговор.       Чу Ваньнин медленно, дрожащими пальцами развернул лист.       Почерк юного Мо Жаня был до смешного неровным, размашистым, местами даже неразборчивым. Когда Чу Ваньнин прочитал эти строки впервые, он сначала решил, что это нелепая шутка, а потом ощутил, как почва уходит из-под ног. Несколько дней подряд он молил небеса о снисхождении и мечтал лишь о том, чтобы все это оказалось неправдой.       А сейчас, спустя пять лет… он был почти готов молить о том, чтобы это все-таки было правдой. Все еще было правдой.       Чу Ваньнин сделал глубокий вдох, нервно прикусил губу, сжал край записки. И… начал читать.       «Как бы тупо это ни звучало, но я определенно болен тобой.       Наверное, если бы кто-нибудь увидел эту записку, то сказал бы, что Мо Жань — идиот. Так и есть, потому что нормальные люди не думают о другом человеке столько, сколько думаю о тебе я.       Я просыпаюсь и сразу вспоминаю тебя. Засыпаю тоже с мыслями о тебе. За последние месяцы в моей голове вообще не было ничего, кроме тебя.       Сегодня вместо того, чтобы слушать лекцию, я смотрел на твои руки. Потом думал о них целый день. Я и сам не понимаю, почему меня так цепляют подобные мелочи. Я запоминаю все: как ты поправляешь волосы, как ты устало вздыхаешь. Я узнаю среди всех прочих звук твоих шагов и просто обожаю, как ты пахнешь цветущей яблоней.       Если бы ты только знал, как сильно я люблю тебя.       Блять… вот, написал наконец.       Это все равно звучит недостаточно. Никаких слов не будет достаточно, чтобы описать то, что я чувствую, когда вижу тебя. Я хочу быть рядом с тобой всю свою жизнь. Хочу по утрам видеть тебя сонного и недовольного, слушать, как ты ругаешься, и тут же обнимать тебя, чтобы твое утро было добрым. Мне так сильно хочется заботиться о тебе и делать тебя счастливым.       Но вместе с тем я думаю о тебе совершенно ужасные вещи.       Я правда стараюсь сдерживать себя и не думать об этом, честно. Потому что речь идет о тебе. О тебе, понимаешь? Ты такой невинный и возвышенный, а я такой неблагодарный, такой… грязный…       Потому что лежу по ночам и представляю, как целовал бы тебя. Я не могу не думать о том, как бы ты выглядел, если бы я прижимал тебя к себе. Что бы ты сделал, если бы я провел губами по твоей шее, поцеловал бы за ухом? У тебя есть родинка там, ты знал? Я даже думать о ней спокойно не могу, мое сердце сразу же начинает колотиться, как бешеное.       Я сгораю каждый раз, когда ты меня касаешься. Хуже всего, что ты даже не замечаешь, что ты делаешь со мной. Ты всего лишь поправляешь воротник, всего лишь гладишь меня по голове безо всякого умысла, но потом я прихожу домой и еще несколько часов не могу успокоиться.       Я испорчен до самых костей.       Иногда мне хочется, чтобы ты перестал быть таким правильным и стонал мое имя.       Блять, нет. Нет-нет-нет, это уже слишком… прости меня.       Я дрочил, думая о тебе.       Господи, если бы ты прочитал это, я бы в тот же миг убил себя. Хорошо, что ты никогда не узнаешь об этом.       Золотце…       Я хочу всегда называть тебя так. Никто и никогда не казался мне таким красивым, как ты.       Я так сильно ревную тебя. Когда другие учителя крутятся рядом, когда ты улыбаешься кому-то, кроме меня… это ведь ненормально, да?       Мне хочется, чтобы ты смотрел лишь на меня. Мне очень хочется быть для тебя особенным. Но пока я ребенок, ты совсем не замечаешь меня так, как я бы того хотел.       Не смейся, но я очень стараюсь вырасти побыстрее (мне самому смешно). Я хочу стать выше тебя, стать сильнее. Хочу однажды встать рядом и не чувствовать, что между нами пропасть.       Ты пока что не можешь принять мои чувства. А я не могу их даже озвучить. Я ненавижу это… остается лишь писать эти дурацкие записки, чтобы не сойти с ума. У меня их уже целая куча. И ни одну из них ты никогда не увидишь.       Это к лучшему.       Нет, это не совсем правда. На самом деле мне втайне очень хотелось бы, чтобы ты однажды узнал. Взглянул на эти строки и понял, как сильно я мучаюсь.       Я так сильно люблю тебя.       Потому что ты — самый важный человек в моей жизни.       Потому что я не вижу будущего без тебя.       Потому что ты — моя первая настоящая семья. Ты мой дом, Чу Ваньнин.       Я люблю тебя так сильно, что умру, если ты не станешь моим.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».       Когда Чу Ваньнин дошел до конца записки, его дыхание остановилось почти как в тот раз, когда он прочитал ее впервые. Он сжал зубы, резко закрыл дневник, пряча лист бумаги между страниц, и медленно выдохнул. Его глаза внезапно стали влажными.       …Он был самым худшим учителем на свете, раз допустил это. Пять лет назад ему стоило бы поговорить с Мо Жанем сразу же после того, как он обнаружил это послание. Его долгом как старшего было мягко объяснить мальчишке, что эти чувства невозможны, что благодарность, привязанность, восхищение и зависимость от первого человека, который протянул руку помощи — это не то же самое, что любовь. И что Мо Жань, конечно же, однажды вырастет, встретит кого-нибудь своего возраста и сам поймет, каким был глупым.       Чу Ваньнин знал все эти правильные слова и точно знал, как он должен был поступить. Но он… этого не сделал.       И даже сейчас, пять лет спустя, не понимал, почему.       Хуже всего было то, что записи Мо Жаня оказались у Чу Ваньнина случайно. Парень вел себя как обычно, словно между ними ничего не случилось — он явно не планировал обнажать душу перед Чу Ваньнином и не подбрасывал записку нарочно. Если бы он узнал о случившемся, его реакция была бы непредсказуемой, а Чу Ваньнин так боялся потерять Мо Жаня и лишиться его доверия, что попросту… не решился разбить его сердце своим отказом.       Он просто сделал вид, что ничего не знает. Это, несомненно, был худший выбор в его жизни.       Поняв, что о произошедшем никому не известно, Чу Ваньнин позволил себе на некоторое время расслабиться. Он был почти уверен в том, что все обойдется. Мо Жаню оставалось уже не так долго до выпуска, школа вот-вот должна была закончиться, и немедленно выяснять отношения, проводить границу или вовсе отказываться от него казалось Чу Ваньнину не лучшим решением.       Он был готов к тому, что после школы Мо Жань сам решится поговорить. Тогда Чу Ваньнину не придется самому поднимать эту тему и признаваться, что он видел записку — он просто мягко расскажет о своих предположениях, и они смогут сохранить свои отношения, не отказываясь друг от друга… когда опасность уже минует. У них было время подобрать правильные слова и подготовиться к этому разговору. Так Чу Ваньнин думал.       Но с каждым днем ухаживания Мо Жаня становились все заметнее.       Внимание и забота, которые раньше Чу Ваньнин мог объяснить себе обычной подростковой привязанностью, теперь абсолютно точно имели другой смысл, и не считывать этот подтекст было уже невозможно.       Он замечал, как Мо Жань задерживал на нем взгляд чуть дольше положенного или умолкал на полуслове, когда Чу Ваньнин проходил мимо. Замечал, что Мо Жань вел себя совсем не по-ученически, порой ему едва удавалось сдерживать эту жадную, плохо скрываемую нежность, которую Чу Ваньнин не должен был видеть и тем более — не должен был принимать на свой счет.       Если раньше Мо Жань заботился о нем издалека — оставлял еду или сладости на столе, приносил зонт, когда обещали дождь, то со временем он потерял стыд и стал все чаще задерживаться после уроков под самыми нелепыми предлогами, чтобы остаться рядом подольше. Задавал вопросы, ответы на которые прекрасно знал сам, и не хотел уходить.       — Объясните мне интеграл, учитель? — однажды попросил он. — Вы сказали, что и без математики гордитесь мной, значит ли это, что если я выучу интегралы, вы будете гордиться мной еще больше?       Чу Ваньнин прекрасно понимал, что должен был отчитать его за эту наглость. Хотя бы холодно велеть не тратить чужое время. Но, как бы стыдно ни было признавать это, с каждым днем он все слабее хотел это прекращать.       Ему… нравилось. Нравилось, что о нем помнили, думали, заботились. Ему нравилось знать, что кто-то в этом мире любит его так сильно. Эта мысль была невозможной, постыдной, и все же раз за разом она возвращалась к Чу Ваньнину вместе с этим дурацким теплым чувством в груди.       В какой-то момент на его учительском столе начали появляться цветы из сада госпожи Ван. То маленький пучок подснежников, то гиацинты, то веточка цветущего хайтана — все эти ранние весенние цветы были нежными, светлыми, невинными. Чу Ваньнин обнаруживал их рано утром и подолгу мечтательно рассматривал тонкие розовые, белые или голубые лепестки, и не мог даже подумать о том, чтобы избавиться от этих подарков.       Да, он должен был это прекратить. Но разве он мог так поступить? Разбить сердце Мо Жаню казалось немыслимым. А потерять его… было еще страшнее.       Так что Чу Ваньнин принимал все эти знаки внимания и нежно берег их. Он сам не заметил, как разомлел. Он поверил в совершенно невозможный счастливый конец этой истории, как будто он мог случиться и для него тоже. Он позволил Мо Жаню продолжать. Позволил Мо Жаню… любить себя.       Чем больше он терял контроль над ситуацией, тем неправильнее ему казалось делать вид, что ничего не происходит. Нужно было хотя бы дать Мо Жаню понять, что его старания и порывы замечены… поблагодарить его…       В конце марта на столе Чу Ваньнина появился еще один цветок. Только в этот раз он был каким-то другим: густо-фиолетовым, почти черным, с тяжелыми опущенными лепестками и холодной, странной красотой. Позже Чу Ваньнин прочитал в интернете, что это был морозник сорта «Blue Lady», но тогда он просто стоял у стола и смотрел на него с непонятным, слегка неприятным чувством.       Таких цветов обычно Мо Жань не приносил. Чу Ваньнин даже не был уверен, что подобные росли в саду госпожи Ван. Этот цветок казался чужим среди мартовских веточек пастельных оттенков. Казался даже… каким-то зловещим. Но ведь это был подарок от Мо Жаня. Разве мог его подарок быть неприятным?..       В тот же день, встретив Мо Жаня в школьном коридоре, Чу Ваньнин остановился и неожиданно решился окликнуть его.       — Мо Жань.       Парень обернулся. Рядом с ним стоял Ши Мэй — как всегда спокойный, улыбчивый, кроткий, он тоже поприветствовал учителя, но Чу Ваньнин, не уделив ему должного внимания, сразу же перешел к делу, хотя говорить было почему-то тяжело.       — Спасибо… за цветы.       Мо Жань удивленно моргнул, а потом весь расцвел. По-другому это было не назвать. Его лицо озарилось такой открытой и счастливой улыбкой, словно Чу Ваньнин не поблагодарил его, а признался в ответной любви.       — Пожалуйста, учитель! Рад, что они вам нравятся. Вы подождите — как только станет теплее, я принесу вам еще много цветов…       Ши Мэй тогда одарил друга странным, напряженным взглядом, а Чу Ваньнин почувствовал, как болезненно дрогнуло его сердце.       — Я бы хотел кое-что обсудить с тобой, — произнес он, преодолевая собственный страх и стыд. — Не пугайся, это не срочно. Как-нибудь после уроков.       Улыбка Мо Жаня чуть померкла. Он насторожился, но все же кивнул.       — Хорошо, учитель.       Но поговорить они не успели. Сначала Мо Жань перестал ходить в школу, кажется, он тогда то ли сильно отравился, то ли просто заболел; подробностей Чу Ваньнин так и не узнал. Он только помнил тревожную пустоту за последней партой и странное, липкое ощущение, что это неспроста.       А потом…       Потом слабость и порочность Чу Ваньнина, который оказался слишком испорчен, чтобы отказаться от любовного интереса собственного ученика, были обнажены перед всеми. И весна для него закончилась в тот момент, когда он осознал, что все это было лишь спектаклем, игрой, очень жестокой шуткой, и на самом деле его никто не любил.       Все эти пять лет Чу Ваньнин был уверен, что так Мо Жань хотел его проучить. Отомстить за излишнюю строгость, сделать больно, унизить. Или, может быть, обнаружив пропажу записки и сложив дважды два, Мо Жань устыдился, испугался, передумал и просто не нашел другого способа отказаться от собственных слов.       Возможно, он просто не понимал, насколько серьезными могут быть последствия его поступка, и последнее, о чем он тогда думал, — чувства Чу Ваньнина.       Как бы то ни было, после этого они больше не виделись. Вскоре Чу Ваньнин уволился из школы, оборвал все контакты с внешним миром и совершил социальное самоубийство — заслуженную, как ему казалось, казнь.       Все это время Чу Ваньнин думал, что Мо Жань подставил его, и каждый раз, читая эту записку, чувствовал лишь невыносимую боль, стыд и ненависть к самому себе. Но сегодня, прочитав ее снова, Ваньнин вдруг обнаружил, что боль притупилась, а сердце… затопила нежность.       Сегодня, видя такие искренние старания Мо Жаня, он впервые по-настоящему позволил себе задуматься: что, если написанное здесь все же было правдой? Что, если Мо Жань любил его до сих пор и не делал ничего плохого? Мог ли кто-то другой воспользоваться слабостью Чу Ваньнина, и если не Мо Жань… то кто еще это мог быть? Ваньнин был уверен, что кроме него никто не мог — все указывало на Мо Жаня.       Но если был хотя бы крохотный шанс, что Чу Ваньнин все же ошибался… то теперь ему очень хотелось принять это на веру.       Мужчина постоял с потрепанным дневником в руках еще какое-то время, пока его лихорадочные мысли не утихли. В конце концов он, глубоко вздохнув, вернул блокнот на полку и снова посмотрел на телефон. Отвечать Мо Жаню уже не было никаких сил, так что Чу Ваньнин выключил настольную лампу и лег в кровать, свернувшись на боку, подтянув колени к груди и крепко обнимая подушку, словно так он мог закрыться от всего мира.       Последняя мысль перед тем, как сон наконец сморил его, была до странного простой и трусливой:       «Может быть, эту тему и правда не нужно поднимать.       Можно ведь просто сделать вид, что ничего не было, и, как Мо Жань, смотреть лишь вперед. Делать вид, что все хорошо.       Может, тогда однажды это действительно станет правдой». Автору есть, что сказать: Ребята, которые читали Медкарту, должны были уловить нечто знакомое в этой главе в одном конкретном моментике, я там заложила пасхалочку. В лучшем случае пасхалочку, в худшем (для вас, разумеется) чеховское ружье, которое однажды выстрелит, и КАК выстрелит… ууу… Да, Чу Ваньнин во время работы слушает тру-крайм, не делайте вид, что вы так не делаете ^^ Что ж, самый важный, хотя и не самый болезненный флешбек этой истории наконец завершился. Поэтому хочется немного поговорить о «вине» Чу Ваньнина. Если после этой главы вы вдруг подумали: «Так, подождите, он ведь понимал, что Мо Жань влюблен в него, и позволял ему продолжать, ему это даже нравилось… может, Чу Ваньнин и правда нехороший человек?» — значит, со своим самобичеванием он справился настолько хорошо, что убедил не только себя, но и вас. Для меня важно проговорить: автор не считает Чу Ваньнина плохим человеком. Он человек со слабостями, как и все. Просто его главная слабость — тайное желание быть любимым. Он может справиться со всем на свете, но не знает что делать с тем, что кто-то так отчаянно и искренне любит его. Вот и не справился. Не потому что хотел воспользоваться Мо Жанем или взаправду имел на его счет ТАКИЕ мысли, а потому что был не в силах отказаться от единственного человека, который так сильно им дорожил. За что и поплатился :( А если вдруг вам все равно хочется его осудить и решить, что он полюбил Мо Жаня в том самом смысле еще тогда (во что наш Ваньнинка сам уже готов поверить, как видите, а все потому что от взрослого Мо Жаня его крыша определенно… едет), то просто вспомните, как в этой же главе Чу Ваньнин буквально фантазирует о том, чтобы влюбленность Мо Жаня в него никогда не случилась. Будь он настоящим совратителем, разве он мечтал бы о таком? Так кто кого совратил по итогу? :)))) Но это, конечно, условности. Определенная вина за Чу Ваньнином имелась, он ведь старший, но не ТА вина, которую ему приписали. Свои выводы он уже сделал и наказание получил. Но он не может просто бегать от своего прошлого до конца жизни… чем это для него обернется — узнаем в следующих главах. До встречи! И помните, автор грустит без ваших отзывов 🥹