Падение между строк

      За один вечер Мо Жань намотал почти шесть тысяч шагов, бегая по квартире Чу Ваньнина. Он распахнул все окна и занавески, собрал и вынес около пяти пакетов мусора, вычистил холодильник от просроченной еды, вымыл посуду и натер все поверхности до блеска. Потом сходил в ближайший супермаркет за минимальной продуктовой корзиной на несколько дней и зашел в аптеку за лекарствами. Вернулся в одиннадцатом часу вечера и со вздохом присел отдохнуть. А ведь он пока что закончил только с кухней…       Мо Жань устало откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. На чистой столешнице перед ним лежали купленные им продукты: рис, яйца, куриный бульон, овощи, чай и несколько баночек йогурта. Все самое простое, то, что Чу Ваньнин сможет есть, когда придет в себя. Еще и, вероятно, придется его поуговаривать.       Таким уж был учитель Мо Жаня. Он был хорош во всем, кроме заботы о себе: игнорировал свои потребности, забывал поесть, мог работать до самой ночи, спать на полу или на заваленной вещами кровати в самых неудобных позах. При этом любая попытка помочь ему и проявить заботу воспринималась Чу Ваньнином чуть ли не как оскорбление.       А еще он был очень плох в быту. Иногда Чу Ваньнин готовил, да, при должном усердии — очень даже вкусно, но вот уборка и стирка… Еще в школьные годы, живя с ним под одной крышей, Мо Жань быстро понял, что если не возьмет часть домашних дел на себя, то в течение пары-тройки дней Чу Ваньнин начнет жить среди кружек, книг и хаотично разбросанных вещей. Он особо и не замечал этого, а когда Мо Жань начал втихаря перемывать за ним посуду, расставлять книги на место, вешать одежду в шкаф, казалось, Чу Ваньнин и вовсе перестал думать о таких вещах, как уборка.       Мо Жаню оставалось лишь делать вид, что порядок в небольшой квартирке поддерживается сам собой, и лишь иногда обращать внимание Чу Ваньнина на оставшиеся мелочи:       — Учитель, а вас не похоронит под этой огромной стопкой методичек? Может, помочь вам ее разобрать?       — Не преувеличивай, — отвечал Чу Ваньнин, не отвлекаясь от проверки домашних заданий, — я сам потом все уберу.       — А чашка вон там, за тетрадями? Мне кажется, в ней уже новая цивилизация зарождается.       — В таком случае не мешай ей развиваться.       Мо Жань слабо улыбнулся, вспоминая те времена. Но улыбка почти сразу же исчезла с его лица. Потому что сейчас все было иначе. Слишком пусто, слишком грязно и одиноко сейчас жил Чу Ваньнин. Таким Мо Жань его еще не видел. Что же с ним случилось?..       Когда Мо Жань был ребенком, ему казалось, что Чу Ваньнин может справиться вообще со всем на свете, что бы ни случилось — учитель оставался спокойным, собранным, строгим и надежным. Лишь повзрослев и достигнув того же возраста, Мо Жань понял, каким молодым и неопытным был тогда Чу Ваньнин. И все равно каким-то образом он вытянул их обоих…       Так что же его подкосило так сильно, что теперь он жил… вот так? За пять лет Чу Ваньнин мог бы обзавестись семьей, построить блестящую карьеру…       Не было ничего, что оказалось бы ему не по силам, однако учитель, похоже, просто решил все бросить. В первую очередь — бросить Мо Жаня.       Парень тяжело вздохнул, собрался с силами, поднялся на ноги и взял полотенце. Намочил холодной водой, отжал и вернулся к Чу Ваньнину, чтобы сменить компресс.       Учитель так и не пришел в сознание. Спутанные волосы разметались по подушке, щеки все так же горели болезненным румянцем. Он тяжело дышал через приоткрытые губы и хмурился во сне, словно ему снилось что-то неприятное. Или же ему просто было больно…       Сердце Мо Жаня сочувственно сжалось.       — Учитель… — тихо позвал он, присаживаясь рядом.       Никакой реакции. Мо Жань убрал влажное, уже теплое полотенце, осторожно коснулся лба и тихо выругался себе под нос. Снова горячий…       Он аккуратно приподнял голову Чу Ваньнина, поправил подушку, затем приложил новый, холодный компресс ко лбу. Учитель едва ощутимо вздрогнул от прохлады и болезненно простонал.       — Потерпи немного, — прошептал Мо Жань. — Сейчас станет легче.       Затем он попытался заставить Чу Ваньнина принять лекарство, осторожно придерживая его за плечи.       — Давай, золотце, — мягко уговаривал парень. — Нужно выпить таблетку. Слышишь?       Пришлось разомкнуть его губы и протолкнуть таблетку в рот, и тут же дать запить водой. Мо Жань был очень осторожным, но Чу Ваньнин все равно закашлялся и скривился.       — Все-все, — парень отставил бутылку с водой и подоткнул одеяло. — Отдыхай…       И с кем он говорил?.. Чу Ваньнин был так плох, что даже не просыпался. Едва ли он слышал хоть что-нибудь из того, что сказал Мо Жань.       Парень внезапно зацепился за эту мысль.       Сейчас Чу Ваньнин его не слышал. Никак не реагировал, не одергивал Мо Жаня, не смотрел своим ледяным взглядом и не пытался держать дистанцию. Он был… беззащитен. Сейчас Мо Жань мог сказать ему все, что угодно.       Парень вдруг тихо усмехнулся.       — Вот как, учитель? — произнес он вполголоса. — То есть, сейчас мне можно говорить все, что вздумается, и мне за это ничего не будет?       Никакой реакции.       Мо Жань подпер щеку рукой, наклоняясь ближе. Его взгляд скользнул по лицу Чу Ваньнина, по чернильным волосам, раскрасневшимся щекам, мокрым ресницам и приоткрытым губам…       Красивый. Даже сейчас Чу Ваньнин казался Мо Жаню самым прекрасным человеком на свете. Один лишь вид этого человека заставлял сердце Мо Жаня трепетать, и за пять лет ничего не изменилось.       Он… он все еще…       — Знаешь, — прошептал Мо Жань, — я ведь уже так давно хочу сказать тебе кое-что.       Он замолчал на секунду, не сводя с Чу Ваньнина внимательного взгляда. Вдруг именно сейчас эти глаза распахнутся?       — Хотел… признаться, — продолжил Мо Жань. — Еще тогда, на набережной Вайтань. Почему ты остановил меня?..       Дыхание Чу Ваньнина как будто становилось тише. Жар потихоньку спадал, лекарство и компресс делали свое дело.       — На самом деле… — Мо Жань сглотнул. — Я хотел сделать это еще в школе. Я хотел, чтобы ты знал. Если я скажу сейчас, ты никак не сможешь мне помешать. Для этого нужно будет проснуться.       Учитель лишь едва заметно нахмурился во сне. Мо Жань улыбнулся уголком губ.       — Так не пойдет, Ваньнин. То, что я хочу сказать, очень важно, нельзя просто так взять и проспать все, — он нежно убрал с лица Чу Ваньнина упавшую прядь волос. — Ну же, золотце… просыпайся. Разве тебе не интересно?       Тишина. Только шум ночного города за приоткрытым окном.       Мо Жань тихо вздохнул и наклонился еще ближе. Какое-то время он немигающим взглядом смотрел на приоткрытые губы Чу Ваньнина. Обычно бледные, сейчас из-за жара они казались чуть покрасневшими и влажными. Парень мысленно пересчитал каждую маленькую ранку на них, каждую трещинку. Последнее время он замечал, как Чу Ваньнин часто прикусывал губы, а теперь Мо Жань склонился к ним так близко, что мог рассмотреть эти следы.       Если… если Мо Жань сейчас коснется их, возможно, Чу Ваньнин об этом никогда не узнает. Если он украдет поцелуй своего бывшего учителя… Чу Ваньнин ничего не сможет сделать, зато Мо Жаню этого хватит на всю оставшуюся жизнь.       Мо Жань в самом деле мог бы сделать это прямо сейчас. Он столько лет мечтал об этом. Столько лет он ждал Чу Ваньнина, надеясь, что однажды тот вернется. Как тут устоять?..       — Серьезно, Ваньнин, — вздохнул Мо Жань и, устало прикрыв глаза, уткнулся лбом в плечо учителя. — Открой глаза, — шепотом произнес он. — Если откроешь, я скажу тебе…       Пальцы Чу Ваньнина вдруг дрогнули поверх одеяла. Мо Жань тут же замер и отстранился.       — Учитель?..       Но нет. Чу Ваньнин так и не проснулся.       Мо Жань еще несколько секунд смотрел на него в ожидании, а потом вздохнул и отстранился.       — Ладно, — поджал губы парень. — Дождусь твоего выздоровления.       Он встал с кровати, но далеко уходить не спешил. В груди странно ныло и болело.       Наверное, Мо Жаню стоило лечь спать хотя бы на пару часов. За окном была уже ночь, а он за весь вечер присел отдохнуть лишь на пару минут.       Но стоило ему обратить внимание на по-прежнему грязную спальню — и сонливость как рукой сняло. Пока что было рано расслабляться.       Парень поднял с пола несколько книг, сложил их стопкой на письменном столе, потом собрал все кружки и понес на кухню. Мо Жань продолжил наводить порядок: подмел и вымыл полы в коридоре, на кухне, в ванной до блеска натер всю сантехнику и даже помыл стиральную машинку изнутри. Так, комната за комнатой, квартира Чу Ваньнина преображалась.       Когда очередь наконец дошла до последней комнаты — спальни Чу Ваньнина, было уже почти два часа ночи.       Лишь сейчас, почти закончив с делами, Мо Жань вспомнил кое-что важное. Кажется, сегодня он не вернется домой, а дядя даже не знал об этом. Наверняка он с ума сходил от переживаний.       Парень вернулся в комнату Чу Ваньнина и проверил оставшийся здесь на столе телефон.       Ну конечно, куча сообщений и пропущенных звонков. Телефон стоял на беззвучном вот уже несколько месяцев — динамик был уже совсем плох, и каждый раз, когда Мо Жаню звонили, слышались лишь хрипы и скрипы вместо нормальной музыки. Но как бы ни настаивал дядя на новом телефоне и как бы ни ворчал Сюэ Мэн, что с таким древним кирпичом стыдно появляться на людях, Мо Жань отмахивался. Зачем ему новый, если этот еще работает? Ну и что, что ему уже девять лет?       «Ты где?»       «Почему не отвечаешь?»       «Мо Жань!»       И последнее, отправленное совсем недавно:       «Если решил сбежать из дома, хотя бы скажи, где тебя потом искать. Я не молодею, знаешь ли, мне завтра будет уже полтинник, не хочу начинать такую дату с инфаркта!»       — Черт, — выдохнул Мо Жань и тут же перезвонил.       Гудки шли долго. Потом раздался сонный хрипловатый голос Сюэ Чжэнъюна:       — Живой?       — Живой, дядя, — виновато ответил Мо Жань. — Прости, пожалуйста, я телефон не слышал.       — Это я уже понял, — проворчал Сюэ Чжэнъюн. — Ты время видел? Где тебя черти носят?       — Да, знаю, — Мо Жань покосился на спящего Чу Ваньнина и понизил голос. — Я не сбегал, просто тут…       И замолчал, не зная, что и сказать. Он сам был виноват, что дядя так о нем беспокоился, ведь Мо Жань в самом деле как-то предпринял попытку сбежать из только-только обретенного дома.       Как только взрослые ослабили бдительность, купившись на его хорошее поведение, Мо Жань ушел. Его отсутствие заметили и нашли его часа через четыре глубокой ночью, сидящим на корточках и обнимающим колени возле двери Чу Ваньнина.       Мо Жань потерпел неудачу… оказалось, учитель в отпуске, и в то время его не было дома. Сюэ Чжэнъюн его не ругал. Лишь сказал, что не будет препятствовать его общению с Чу Ваньнином вне уроков и убегать необязательно, а если уж решил — сообщи, через сколько и где искать, иначе у Чу Ваньнина тоже могут быть проблемы.       С тех пор Мо Жань оставил эту идею.       Непонятно, почему дядя решил, что и в этот раз Мо Жань куда-то сбежал. Знал же, что теперь ему сбегать не к кому… формально. Но кто бы мог подумать… получалось так, что Мо Жань снова сбежал к Чу Ваньнину.       — У одного моего друга проблемы, — тихо сказал Мо Жань после заминки. — Ему плохо, я остался помочь.       — Что-то серьезное? — вздохнул Сюэ Чжэнъюн.       — Высокая температура, он даже в себя не приходит. А живет один, так что… я останусь на всякий случай. Вдруг придется вызывать скорую.       — Хорошо, я понял. Значит, ждать тебя завтра?       — Конечно, я не пропущу твой праздник, — заверил Мо Жань. — Извини, что не предупредил сразу. Я потом все объясню, отдыхай.       — Мгм… — дядя Сюэ помолчал еще секунду, как будто над чем-то раздумывая, а потом внезапно спросил: — Жань-эр, а как зовут твоего друга?       — Спокойной ночи, — Мо Жань быстро сбросил звонок и вытер со лба проступившую от напряжения испарину.       Пронесло…       В ту же секунду прилетело сообщение:       «И купи уже себе новый телефон наконец».       Мо Жань невольно улыбнулся, глядя на экран. Он уже взрослый, а дядя все еще беспокоится о нем. Порой казалось, что даже Сюэ Мэна он так не опекал. И дядю вполне можно было понять: Мо Жань был непростым подростком, и все видели, как непросто ему привыкнуть к новой семье; еще «вчера» он ютился вместе с Чу Ваньнином в тесной квартире, постоянно боялся, что его вот-вот найдут и вернут обратно в убитый дом, где так называемый брат будет над ним издеваться, а неадекватная госпожа Мо — раздавать оплеухи; и простая тарелка горячих пельменей уже была для него праздником.       А потом вдруг… огромный дом, собственная комната, дорогая одежда и обувь, бесконечная забота и ощущение, что его внезапно выдернули в совершенно другой мир.       Сюэ Чжэнъюн и Ван Чуцин были добрыми и любящими людьми, но, конечно, Мо Жань не сразу позволил себе им довериться. Даже после официального усыновления он так и не смог начать называть их папой и мамой, так что они остались для него дядей и тетей. Они, в целом, никогда и не возражали, а Мо Жаню так было менее неловко.       Сюэ Мэн смирился с присутствием Мо Жаня тоже не сразу. Какое-то время он капризничал и скандалил с родителями на тему того, что он любезно дал согласие на нового члена семьи, а тому отдали самое сокровенное: комнату на втором этаже, где раньше жил Чу Ваньнин!       Для Сюэ Мэна это было ударом. Видимо, он думал, что Мо Жань будет спать на коврике под дверью, потому что… серьезно, где еще Мо Жань должен был жить, если единственная свободная комната осталась после Чу Ваньнина?       Словом, первое время в новой семье было для Мо Жаня непростым. Он быстро рос — вытянулся, окреп, стал привлекательным и заметным. Больше он не носил обноски и не питался объедками, так что одноклассники быстро начали тянуться к нему. Девчонки краснели при виде его, одни мальчишки хотели дружить, а другие — наоборот, нарывались на драки.       После жизни, в которой он никому не был нужен, такое внимание… пьянило. Наверное, в какой-то момент Мо Жань действительно начал слишком сильно зазнаваться…       — Мх… — Чу Ваньнин скривился и болезненно простонал, повернув голову вбок. Компресс начал сползать с его лба.       Мо Жань вздрогнул, отвлекшись от своих мыслей, и поспешил к учителю, чтобы сменить полотенце свежим и холодным.       Потом он вновь сел рядом, разглядывая лицо этого человека.       Столько лет прошло… А Мо Жань до сих пор помнил тот его взгляд. Холодный. Разочарованный.       Именно тогда, кажется, между ним и Чу Ваньнином разверзлась эта пропасть.       Чу Ваньнин всегда присутствовал в жизни Мо Жаня, оставаясь верным обещанию, которое он дал. Каждое лето, когда были каникулы, он гостил в их доме и ночевал в комнате Мо Жаня, спал, конечно, в том самом спальном мешке на полу. Даже вне каникул учитель часто заходил в гости, к тому же они и так почти каждый день виделись в школе, но все равно… все равно в какой-то момент они отдалились друг от друга, а Мо Жань даже не понял, как это произошло.       Просто у него внезапно появилось слишком много друзей, а вокруг происходило слишком много различных интриг: то очередная девушка, краснея от чувств, протянет ему свое дурацкое любовное письмо, то мальчишки решат в очередной раз преподать ему урок, то вдруг начнется массовая травля вполне безобидного ботана, который не может сам за себя постоять, то про кого-то распустят грязные слухи, то весь класс помешается на теме половых отношений, и похабная записка с обсуждением чьей-либо задницы, которая гуляла по всем партам, непременно будет замечена — у кого бы вы думали? У Мо Жаня.       Он не раз был замечен и в драках, и в скандалах, и во всевозможных интригах. И далеко не всегда по собственной воле. Дядя Сюэ никак не ругал и не наказывал его, оправдываясь тем, что это типичные проблемы подростков — все через них проходили, и не нужно делать из этого трагедию.       Но одна проблема все же была. Из-за выходок Мо Жаня почему-то влетало Чу Ваньнину. Почему-то все, начиная от школьного психолога и заканчивая директором, считали, что учитель несет какую-то персональную ответственность за Мо Жаня и его поведение. Все чаще Мо Жань замечал разочарование в его глазах, все чаще Чу Ваньнин отчитывал его по любому поводу: из-за драк, прогулов, оценок, бесконечных скандалов, в которые Мо Жань умудрялся влезать, даже когда не хотел.       Причем хуже всего было то, что иногда Мо Жань действительно был ни при чем. Но доставалось ему всегда сильнее остальных, и тогда это казалось ужасно несправедливым. Сюэ Мэн ведь тоже дрался, и вообще, он был куда вспыльчивее, чем Мо Жань, а другие парни творили вещи и похуже. Но Чу Ваньнин словно видел только Мо Жаня. Только к нему цеплялся, только на него смотрел этим своим тяжелым, страшным взглядом. Кем он себя возомнил? Отцом его, что ли?       Мо Жань до сих пор вспоминал, как однажды Ши Мэй, его близкий школьный друг, сказал:       — Слушай, а ведь он и правда к тебе придирается. Что ты такого сделал, что так насолил ему?       Тогда Мо Жань всерьез задумался: а вдруг Чу Ваньнин и правда его… недолюбливает? Что, если обещание быть всегда рядом и заботиться о Мо Жане стало учителю в тягость? В конце концов, не может же он в самом деле до конца жизни возиться с этим глупым трудным учеником. Выходит… Мо Жань ему надоел?       От этой мысли стало очень больно. Какое-то время Мо Жань пытался показать Чу Ваньнину, что он уже взрослый и не нуждается в такой опеке, но на самом деле, конечно же, так не думал. Он все еще нуждался в заботе Чу Ваньнина, в его внимании, но стена непонимания росла между ними так быстро, что чем сильнее Мо Жань старался исправить ситуацию, тем более строгим к нему был Чу Ваньнин.       Как же из-за всего этого сдавали и без того натянутые до предела нервы Мо Жаня…       Однажды он был замечен Чу Ваньнином за курением на территории школы вместе с остальными ребятами. Те быстро разбежались, завидев приближающегося учителя, а Мо Жань из принципа остался стоять на месте, уверенный, что Чу Ваньнин ему ничего не сделает.       Вот только Чу Ваньнин разозлился по-настоящему. Он выхватил у Мо Жаня сигарету, растоптал ее, больно сжал его подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Черт, какое же страшное выражение лица у него было в тот момент. Мо Жань готов был поспорить, что будь у Чу Ваньнина возможность, он бы отвесил ученику пощечину, а то и вовсе отхлестал бы плетью.       — Я сделал все, что было в моих силах, чтобы у тебя была нормальная жизнь, и вот так ты мне отплатил?! Мо Жань! Какого черта ты меня позоришь?! — кажется, именно так сказал он тогда.       Словно Мо Жань был неблагодарным щенком, не способным понять, через что пришлось пройти Чу Ваньнину ради него. Справедливости ради, Мо Жань в самом деле тогда еще не понимал… эти слова разозлили его. Ведь он никогда и не просил Чу Ваньнина геройствовать! Тогда Мо Жаню и снесло крышу окончательно. Более обидных слов от Чу Ваньнина он в жизни еще не слышал.       — Ах, я вас позорю?! Какая жалость, учитель, что вы не оставили меня подыхать на улице, может, жили бы сейчас спокойно!       Днем позже Мо Жань понял… насколько он перегнул палку. Это были слишком жестокие слова в адрес Чу Ваньнина. Он хотел извиниться, но увы… у него больше не было такой возможности. До самого конца учебного года Чу Ваньнин избегал его, а потом начались летние каникулы. Учитель впервые не приехал к ним погостить, сославшись на неотложные дела, но Мо Жань знал, что это из-за него. Он обещал быть послушным и не доставлять неприятностей, но в итоге все испортил. Это была его вина, что их отношения были разрушены окончательно.       Наступил выпускной класс, а они так и не поговорили нормально. Общались только формально, никто из них не знал, как подступиться к другому. Они стали друг для друга… чужими.       Но что было самым ужасным: по своему предмету Чу Ваньнин продолжал его гонять! Мо Жаню уже очень хотелось расслабиться, он чертовски устал от всего этого, но начались гребаные интегралы, которые он ни в какую не мог понять, а все объяснения учителя были для него белым шумом.       Чу Ваньнин вызывал его к доске снова и снова почти каждый урок, чтобы он решал примеры перед всем классом. И каждый раз Мо Жань чувствовал себя вымотанным и опозоренным, а Ши Мэй сочувственно вздыхал:       — Да уж. Он и вправду тебя ненавидит.       Тогда Мо Жань еще не замечал, что его лучший друг по какой-то причине пытался сделать их с Чу Ваньнином отношения еще хуже. Он казался участливым и внимательным, казался тем единственным человеком, который был на стороне Мо Жаня и вслух замечал несправедливое к нему отношение со стороны учителя.       И Мо Жань верил Ши Мэю. Он в самом деле поверил, что Чу Ваньнин ненавидит его, мечтает унизить, избавиться от него.       Конечно, ведь Мо Жань только позорил учителя. Из-за Мо Жаня Чу Ваньнин тратил силы, деньги, здоровье, спал на полу. Столько проблем, столько боли из-за какого-то оборванца. Неужели… неужели Чу Ваньнин в самом деле возненавидел Мо Жаня за те слова, сказанные сгоряча?..       Вся эта ситуация получила самый закономерный исход. На очередном уроке математики, когда Чу Ваньнин снова вызвал Мо Жаня к доске, тот вдруг заупрямился и остался сидеть на месте.       — Не пойду я решать ваши ебаные интегралы, учитель, — Мо Жань говорил на повышенных тонах, — хоть четвертуйте меня, я уже сыт по горло! Вам больше не к кому придраться?! Если так сильно ненавидите меня, скажите отцу Сюэ Мэна, чтобы выселил меня, скоро мне исполнится восемнадцать и больше вы меня не увидите, уж как-нибудь справлюсь! Ебал я вашу математику и вас!       Выражение лица Чу Ваньнина надо было видеть… Другие ученики перестали коситься на Мо Жаня и шептаться, они уткнулись в свои тетради и затихли от греха подальше. Но Мо Жань был доведен до грани. Он был готов к тому, что это их окончательный разрыв. После такого нет и малейшего шанса на то, что они с Чу Ваньнином когда-нибудь поладят.       Но, может, это и к лучшему. С глаз долой, из сердца — вон. Если учитель ненавидит его, то и Мо Жань не собирался с ним любезничать.       — Очень хорошо, — процедил Чу Ваньнин, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя услышал, Мо Жань.       Когда урок закончился, учитель с ледяным лицом попросил его остаться. Ничто не пугало Мо Жаня так, как это выражение лица. А ведь раньше Чу Ваньнин смотрел на него с нежностью…       В классе остались только они вдвоем. Но неожиданно Мо Жань заметил, что вся холодность и строгость ушла с лица Чу Ваньнина, как только остальные ученики покинули класс. Теперь учитель выглядел немного потерянным и избегал смотреть Мо Жаню в глаза. С тяжелым вздохом он сел за свой учительский стол и обратился к Мо Жаню:       — Для начала… присядь, — прозвучало сухо и страшно.       Мо Жань напрягся.       — Я постою, — он мотнул головой, отказываясь. Не собирался он сидеть и слушать выговоры Чу Ваньнина. Он вообще не хотел сейчас здесь находиться.       Чу Ваньнин решил тоже не сидеть. Он встал из-за стола и… подошел к Мо Жаню, став прямо напротив него.       — Хорошо. Мо Жань…       Чу Ваньнину явно очень тяжело давался этот разговор. Он все так же избегал взгляда Мо Жаня и не знал, куда деть руки, выглядел взволнованным, да еще и сам Мо Жань прилично вытянулся за лето, и теперь они с Чу Ваньнином были почти одного роста, что дополнительно давило на учителя и смущало его. Парень усмехнулся, смотря на эти жалкие попытки. В тот момент взвинченный, злой, он был готов спорить, огрызаться и в самом деле, казалось, ненавидел Чу Ваньнина. Как вдруг…       — Прежде всего… я должен извиниться перед тобой.       И в тот же миг картина мира Мо Жаня рухнула. Чу Ваньнин… извинялся… перед ним?       Учитель, собравшись с духом, все-таки заглянул Мо Жаню в глаза.       — Мо Жань, я считаю, что у тебя большие способности. Я бы очень не хотел, чтобы ты свернул не туда. Ты так легко поддаешься влиянию окружающих и ввязываешься в конфликты…       Мо Жань снова почувствовал раздражение. Ну начал ведь извиняться, так где извинения? Или ему слушать эти лекции в очередной раз?       — Но это не оправдывает того, как я разговаривал с тобой, — сказал вдруг Чу Ваньнин. — Я много думал… мне не стоило говорить то, что я тогда тебе сказал. Я действительно перегнул палку. Я… был неправ, Мо Жань. Прости меня.       Мо Жань потрясенно замер, распахнув глаза. Его сердце почему-то затрепетало при виде такого Чу Ваньнина — учитель казался таким уязвимым, и в то же время таким искренним… он просил прощения у Мо Жаня. У Мо Жаня, который сам неоднократно говорил ему столько жестоких слов, столько раз подводил, позорил, в конце концов, обидел его…       Парень так и молчал, не в силах выдавить из себя и слова в ответ. А Чу Ваньнин тем временем продолжал:       — Иногда мне кажется, что если я не проконтролирую тебя, ты снова попадешь в беду. Что если я буду… строгим с тобой, то ты будешь осторожнее. Но, похоже, я давил на тебя слишком сильно. Сегодня я понял, что… обходился с тобой так, как когда-то обходились со мной. Но это не твоя вина, Мо Жань. Ты не обязан соответствовать моим ожиданиям… я лишь хотел, чтобы у тебя все было хорошо. Я желаю тебе счастливой жизни, чтобы ты жил в гармонии и не подводил Сюэ Чжэньюна. И… себя самого — в первую очередь…       — Учитель… — дрожащим голосом попытался сказать Мо Жань, воспользовавшись заминкой.       — Пожалуйста, дай мне договорить, — вздохнул Чу Ваньнин и прикрыл глаза. — Я пытаюсь сказать, что… понимаю, как непросто быть подростком. Мне жаль, что я был с тобой так резок. С этого момента я больше не буду пытаться по старой привычке опекать тебя. В конце концов, тебе уже семнадцать, ты уже почти взрослый человек. И ты прав — ты можешь справиться без… без меня.       Мо Жань сам не понимал, почему в тот момент в его горле был ком. Казалось, Чу Ваньнин наконец видел в Мо Жане не просто проблемного подростка, а взрослого человека, признавая его самостоятельность и… совершенно точно не ненавидел его! Конечно же нет, как Мо Жань вообще… как он мог… в это верить?       Однако все сказанное сейчас Чу Ваньнином звучало так, словно учитель больше Мо Жаню не нужен. Что он умывает руки, больше не будет возиться с ним. А это вовсе не то, чего хотел Мо Жань. Он все еще… все еще нуждался в нем! Чу Ваньнин все еще был нужен ему…       Вся злость на этого человека попросту растворилась, стоило им наконец поговорить нормально. Мо Жань подскочил к Чу Ваньнину и, глядя в глаза, взял его руки в свои:       — Учитель, нет… пожалуйста, не говорите так. Вы не виноваты ни в чем, слышите? Это все я, это я… делал вам все назло, ругал вас, не слушал… Я виноват. Мне очень жаль, что я обидел вас, я просто думал… что вы, должно быть, меня ненавидите…       — Ну что за чушь, Мо Жань, — нахмурился Чу Ваньнин. Сперва он попытался осторожно отнять руки от Мо Жаня, но, услышав такое заявление, замер от шока. — Кто сказал тебе такую глупость? С чего мне тебя ненавидеть? Не понимаю, как тебе вообще в голову пришло такое…       Мо Жань в самом деле почувствовал себя идиотом.       — Интегралы… — капризно, словно ребенок, пробурчал он. — Вы наверное думаете, что я совсем глупый, раз не понимаю их, и еще вы постоянно вызываете меня к доске, вот я и подумал, что совсем уже достал вас… А вы еще говорили, что я без вас справлюсь — как же я без вас пойму эти интегралы? Если вы мне не объясните — то никто не сможет. Не бросайте меня, учитель. Я еще не такой уж взрослый… позаботьтесь обо мне, ладно? Я совсем не хотел, чтобы вы перестали беспокоиться обо мне, я не буду против, правда…       Чу Ваньнин вздохнул.       — Ты не глупый, Мо Жань. Ты такой дурак иногда, но не тупой. Ты очень умный парень, — он все же высвободил свои ладони из рук ученика и отошел на шаг назад, чтобы осмотреть его сверху вниз. Спустя секунду макушки Мо Жаня ласково коснулась рука, которая потрепала его по волосам. — Я никуда и не ухожу. Просто я сделал выводы… Знаешь, тебе не обязательно понимать математику. Ты не обязан любить то, чего не понимаешь, и, честно, вряд ли эти интегралы пригодятся тебе в жизни. Главное — найди то, что тебе нравится, и то, что у тебя получается хорошо, тогда у тебя все будет прекрасно…       Мо Жань наивно, покорно заглянул в глаза Чу Ваньнину. Они, казалось, ловили отблеск теплого осеннего солнца и светились изнутри, когда он смотрел на Мо Жаня. Это была завораживающая картина.       В тот момент парень почувствовал странное головокружение. Чу Ваньнин смотрел на него до того любящим и нежным взглядом, что Мо Жань невольно ощутил, как дрожат его колени.       — Силен ты в математике или нет, — тихо произнес Чу Ваньнин, — я буду гордиться тобой в любом случае, Мо Жань. Я уже… горжусь тобой.       Вот так он сказал тогда.       Мо Жанем никто никогда не гордился, тем более — вслух. Он осознал это тогда, когда Чу Ваньнин стал первым человеком, который сказал ему такие слова.       Вот именно после этих самых слов Мо Жань и… пропал.       Они еще некоторое время поговорили и попрощались, а когда Мо Жань вышел из класса, то обнаружил, что все это время около двери его ждал Ши Мэй.       — Ты долго, А-Жань. Я уже начал волноваться. Опять устроил тебе нагоняй, да?..       Тогда Мо Жань посмотрел на своего друга и, кажется, впервые заметил в нем что-то неискреннее. Он не придал этому большого значения и сказал лишь:       — Учитель вовсе не ненавидит меня, Ши Мэй. Все совсем наоборот — он любит меня больше, чем кто бы то ни было.       Впервые за долгое время у Мо Жаня была бессонная ночь. Он ворочался и не мог сомкнуть глаз, раз за разом прокручивая в голове слова Чу Ваньнина.       Гордился… он гордился Мо Жанем. Это новое чувство в груди, такое нежное, томительное, пьянящее… было восхитительным.       Несколько следующих дней от собственной эйфории Мо Жань не чувствовал земли под ногами, словно за его спиной выросли крылья. Мир вокруг стал ярче, даже воздух стал ощущаться другим.       Потом Мо Жань заметил, что начал жить от встречи до встречи. Ему физически хотелось видеть Чу Ваньнина. Запоминать, как тот поправляет волосы, склонившись над книгой, морщит переносицу, когда на бледное лицо попадает игривый солнечный блик, как дует на слишком горячий кофе и сидит, положив ногу на ногу…       Сознание Мо Жаня начинало с жадностью цепляться за все эти мелочи. Сам Мо Жань становился зависим от Чу Ваньнина.       Все чаще он искал поводы остаться рядом подольше: провожал домой после школы, помогал донести пакеты до квартиры, просто так напрашивался в гости, а сам себе объяснял это тем, что просто помогает. Ничего особенного ведь… ничего.       Вот только видеть, как Чу Ваньнин улыбался и любезничал с другими учителями и учениками, было невыносимо. Особенно когда какая-нибудь молоденькая учительница задерживалась возле его стола, или когда учитель литературы просто так приносил для Чу Ваньнина кофе с двойной порцией взбитых сливок, а тот выглядел абсолютно счастливым.       Мо Жаня это бесило. Абсолютно иррационально, прямо до дурноты. Он и сам не понимал, почему так. Ему хотелось бесцеремонно влезать в разговоры, специально устраивать шум — он был готов на что угодно, лишь бы перетянуть на себя внимание Чу Ваньнина. А когда он ловил на себе недовольный и холодный взгляд, то чувствовал одновременно и обиду, и стыд, и какой-то пьянящий восторг… и хотелось заполучить все его внимание снова.       Снова и снова. И снова…       «Хочу, чтобы учитель смотрел только на меня».       Когда эта мысль впервые пришла в голову Мо Жаня, его прошило ледяным страхом. То, что он чувствовал, то, как смотрел и как думал… все это уже не было похоже на ученическую привязанность. Ему было мало просто находиться рядом, мало быть любимым учеником. Хотелось большего — настолько большего, что это пугало.       А потом… потом он начал замечать тело Чу Ваньнина. Его тонкие запястья, белую шею с плавным изгибом, ключицы, едва выглядывающие из-за рубашки, когда было жарко, оголившиеся щиколотки, когда учитель сидел за столом в своей излюбленной позе. Узкую талию и сильные плечи, стройные ноги и до боли красивые бедра. И… эту чертову родинку… за правым ухом.       Тело Мо Жаня начало реагировать быстрее его мозга. В любой момент, когда он видел Чу Ваньнина, в груди расплывался томительный жар, а внизу живота — скручивался узел похоти. Он мог проснуться среди ночи после совершенно невинного сна, в котором Чу Ваньнин гладил его по голове, улыбаясь своими тонкими, но мягкими губами, наклонялся ближе и тихо говорил:       — Я горжусь тобой…       …И с бешено колотящимся сердцем обнаружить, блять, что кончил во сне!       И так он пришел от мыслей:       «Хочу быть рядом».       «Хочу держать его в своих руках».       «Хочу каждый день смотреть в его глаза и видеть его улыбку».       «Хочу пропускать его волосы сквозь пальцы».       К мысли, которая поразила его словно гром среди ясного неба:       «Хочу, чтобы Чу Ваньнин был моим».       Мо Жань хотел обладать Чу Ваньнином. Это было неправильно, нездорово и абсолютно недопустимо, но разве мог он остановиться? Ему хотелось навсегда остаться рядом, заботиться, беречь. Хотелось, чтобы Чу Ваньнин был здоров и счастлив. Чтобы он больше не жертвовал собой, чтобы никто не обижал его и не смел делать ему больно.       Чтобы он всем телом и душой принадлежал Мо Жаню, а Мо Жань взамен будет принадлежать только ему одному…       Вот так ученик и обнаружил, что безнадежно, одержимо… влюбился в своего учителя. Так Чу Ваньнин стал первой любовью Мо Жаня.       Самое трепетное, самое важное чувство в жизни любого человека с громким треском разбилось о суровую реальность, в которой жил Мо Жань. Он хотел Чу Ваньнина больше всего на свете, но… не мог его заполучить, потому что не имел права рушить его жизнь.       Мо Жаню было семнадцать. Для окружающих он все еще был ребенком, а Чу Ваньнин — его двадцатипятилетним учителем. Любой слух о них… мог его уничтожить. Если кто-то узнает, Мо Жаня никто не станет слушать — все посчитают, что взрослый мужчина совратил ребенка.       И без того на Чу Ваньнина порой косо смотрели из-за всей этой историей с Мо Жанем. Он был слишком уязвим, а сплетни распространялись по школе быстрее пожара, Мо Жаню было тошно от одной только мысли о том, что Чу Ваньнина будут обсуждать за спиной. Учителю и так слишком часто влетало из-за непутевого ученика…       Мо Жань не хотел неприятностей для любимого учителя. Так его искренняя, горячая любовь превратилась в защиту.       Чувства пришлось скрывать глубоко внутри. Он не смел рассказывать о них даже самым близким своим друзьям. Как бы сильно ни хотелось Мо Жаню быть рядом, касаться Чу Ваньнина хотя бы случайно, признаваться ему в своей любви, приходилось стискивать зубы и прятать долгие взгляды, держать дистанцию, ночами сходить с ума, а днем — делать вид, что все нормально.       Чувства можно спрятать, но разве можно просто взять и перестать любить?       Чем глубже Мо Жань запирал внутри свою любовь к Чу Ваньнину, тем больше она разрасталась внутри, пронизывала собой каждый день, каждый миг. Эта любовь искала выход хотя бы в чем-нибудь, казалось, если ее не выплеснуть, то однажды парень просто сойдет с ума.       Мо Жань начал заботиться о Чу Ваньнине издалека, осторожно и даже трусливо.       Иногда ранним утром на учительском столе мистическим образом оказывался еще горячий стаканчик кофе с сиропом и сливками. Иногда — пакет с любимыми пирожными Чу Ваньнина и открыткой, желающей хорошего дня. А потом, немного осмелев, пару раз Мо Жань подсунул ему контейнеры с едой, потому что слишком часто замечал, как учитель целыми днями жил практически на одном кофе и не носил с собой никакие обеды.       Конечно, Чу Ваньнин быстро понял, чьих рук было это дело.       — Мо Жань, — устало вздохнул он, держа в руках контейнер и явно не зная, что с ним делать, — прекрати таскать мне еду, лучше сам поешь.       На что Мо Жань лишь улыбнулся и парировал:       — Учитель, недостаточно грызть только гранит науки, нужно хоть чем-то закусывать. Я сам готовил… хотя бы попробуйте. Ну пожалуйста.       После этого Чу Ваньнин перестал спорить, и Мо Жань потом полночи лежал без сна, вспоминая, как уголки губ учителя едва заметно дрогнули, будто он пытался скрыть улыбку.       Когда Мо Жань перепробовал все способы любить Чу Ваньнина молча, от безысходности он начал писать. Бессонными ночами, сидя за столом под ярким светом лампы, он писал любовные записки, адресованные Чу Ваньнину, втайне мечтая, что однажды учитель каким-то образом их прочитает. Некоторые листы он прятал глубоко в ящик стола, некоторые рвал, комкал, переписывал заново. Ему отчаянно не нравились собственные слова — они казались слишком глупыми, грубыми, кривыми… недостаточно красивыми. Чу Ваньнин заслуживал большего.       Иногда Мо Жань мог часами сидеть над одной-единственной строчкой.       «Учитель, когда вы улыбаетесь…»       Нет, не то.       «Мне бы хотелось всю жизнь смотреть на вас…»       Крипово! Кому такое понравится?       «…Я люблю вас».       После этих слов сердце начинало колотиться так сильно, будто он и правда сказал это вслух. В такие моменты Мо Жань резко сминал записку, отбрасывал ручку и закрывал руками лицо, ощущая, как горят щеки и уши. Пока нельзя. Еще рано…       Пока что он не мог открыть свои чувства любимому человеку, однако школа не вечна. Когда-нибудь он станет достаточно взрослым, чтобы встать рядом с Чу Ваньнином не как ребенок, которого учитель когда-то спас, не как его ученик, а как мужчина. Как человек, который тоже может любить, заботиться, отдавать. Наверное, если он найдет что-то, что у него хорошо получается, и что ему нравится, то сможет многое дать Чу Ваньнину. Возможно, он станет выше учителя и даже будет казаться старше. Вот тогда точно никто не посмеет осудить Чу Ваньнина!       Если… если, конечно, учитель тоже полюбит его и ответит на эти чувства. Если Мо Жань решится когда-нибудь сказать о них. А пока еще есть время, он будет искать самые правильные слова.       Записок становилось все больше. Мо Жань написал их точно больше сотни. Он прятал их повсюду — в книги, тетради, ящики стола, некоторые даже под подушку, чтобы перечитывать среди ночи, умирать от смущения, но не иметь смелости выбросить.       Он никогда не собирался показывать их Чу Ваньнину. Никогда.       Где-то после Нового года одна из записок исчезла, и Мо Жань обнаружил это далеко не сразу. В панике он перевернул вверх дном всю комнату, перерыл стол, несколько раз проверил рюкзак, все учебники и тетради. Она как сквозь землю провалилась. Было очень обидно. Мо Жань писал ее много дней, каждый раз добавляя все новые и новые строки о своей горячей, безнадежной любви к Чу Ваньнину, и эта записка была одной из немногих, которая действительно ему нравилась. Хотя ее содержание и было несколько… неловким и местами даже непристойным, за что ему было очень стыдно, но каждое слово в ней шло из самых глубин его сердца.       И теперь ее нигде не было. Мо Жань боялся, что потерял ее где-то на видном месте, что он даже мог случайно пронести ее в школу, и если бы она попала не в те руки… особенно его пугала мысль о том, что ее увидит Чу Ваньнин. Что он прочитает эти строчки и увидит все его неправильные, грязные, невозможные чувства насквозь, и тогда кто знает, что бы случилось. Но прошли дни, недели, даже больше месяца с тех пор, как он обнаружил пропажу, а никакой катастрофы не произошло. Постепенно Мо Жань выдохнул и перестал скорбеть по той записке, будучи уверенным, что она потерялась где-то в самых потаенных уголках его комнаты.       Постепенно жизнь потекла дальше, наступила весна, время стремительно неслось к окончанию школы. Это были последние месяцы рядом с Чу Ваньнином в качестве его учителя…       Мо Жань продолжал любить его молча и издалека, продолжал писать нелепые записки, прятать взгляды, заботливо приносить кофе и делать вид, что сердце не билось чаще каждый раз, когда учитель тихо произносил его имя.       Он терпеливо ждал. Ждал того самого дня, когда школа закончится, а вместе с ней придет конец их отношениям учителя и ученика, когда сможет наконец любить его открыто.       Мо Жань правда верил, что дождется этого дня, и что сердце Чу Ваньнина непременно будет его…       …Двадцатитрехлетний Мо Жань приоткрыл глаза, возвращаясь мыслями в настоящее. От усталости он практически задремал, сидя на кровати, и казалось, школьные воспоминания были еще свежи в его памяти. Он все еще любил Чу Ваньнина, любил как в первый раз.       Дыхание учителя стало спокойнее, болезненный румянец, кажется, немного сошел с его скул. Мо Жань убрал компресс со лба, а после не удержался и легко провел кончиками пальцев по его щеке…       Он ведь и правда собирался признаться Чу Ваньнину в любви после выпуска. Ждал, держал себя в руках, не позволял себе перейти черту, потому что не хотел подставлять его под удар. Учителя нужно было любить, уважать, беречь…       Мо Жань думал, что у них еще будет время.       Но незадолго до его дня рождения Чу Ваньнин одним днем уволился из школы и просто исчез, даже не попрощавшись. Мо Жань так и не понял, почему это случилось. А ведь он уже был почти совершеннолетним.       Пять лет пустоты, обиды, непонимания. Отрицание, гнев, торг, депрессия, год за годом угасающая надежда…       Наверное, еще совсем немного, и Мо Жань смог бы смириться и отпустить. Принять, что Чу Ваньнина больше нет, признать, что первая любовь — это больно, и она почти никогда не бывает счастливой, а заканчивается зачастую странно, нелепо и внезапно.       Но… Чу Ваньнин вдруг вернулся в его жизнь. Он снова был здесь и даже позволял Мо Жаню быть рядом. Пусть сейчас между ними, кажется, не все гладко, и они определенно уже не так близки, как раньше, пусть Мо Жань не успел признаться в прошлом, пусть столько времени упущено… еще не поздно. Как только Чу Ваньнин поправится, Мо Жань обязательно…       Парень склонился над Чу Ваньнином и легко, заботливо коснулся губами его лба.       Нужно было заканчивать с уборкой. Оставалось лишь как следует убрать самую важную комнату — спальню Чу Ваньнина. Стараясь быть потише, чтобы не тревожить его, парень аккуратно сложил всю одежду, вытер пыль с полок, подмел и вымыл пол, еще немного отдохнул, а потом с замиранием сердца принялся разбирать стол, уборку которого откладывал до последнего.       Мо Жаню не хотелось бы вторгаться в личное пространство Чу Ваньнина. Здесь повсюду были его личные вещи и наверняка важные документы, методички, учебники… учитель никогда не позволял трогать их, когда они жили вместе. Но для того, чтобы расхламить рабочее пространство, нужно было хотя бы убрать все важное по ящикам и поставить книги на полки.       Так он и решил сделать. Постепенно стол становился все более чистым, и Мо Жань уже предвкушал: еще немного, и он наконец сможет лечь вздремнуть…       Однако вскоре в его руках оказался увесистый, потрепанный блокнот, и его вид заставил Мо Жаня с отчаянно бьющимся сердцем замереть посреди комнаты. Темно-синяя обложка была затерта по краям, этим блокнотом явно пользовались очень часто. Между страницами торчали цветные стикеры, какие-то старые чеки, засушенный цветок хайтана…       Мо Жань нахмурился.       Не похоже ни на рабочие записи, ни на методичку. Чу Ваньнин вообще не любил хранить учебные материалы в таком виде — все его конспекты всегда были аккуратными, разложенными по папкам, подписанными ровным почерком. Кажется, это был…       …личный дневник Чу Ваньнина. Блять…       Лишь небеса знают, каких усилий стоило Мо Жаню сдержать себя и не открыть его. Вот бы хотя бы краем глаза заглянуть в мысли учителя! Может… там есть что-нибудь и про Мо Жаня?..       Парень одернул себя, резко замотал головой. Он не может так поступить. Личные мысли Чу Ваньнина должны принадлежать только Чу Ваньнину. Мо Жань выдохнул и потянулся, чтобы положить дневник на полку, и в самый последний момент блокнот внезапно немного раскрылся. Что-то выпало из него прямо на стол. Кажется, это была какая-то записка.       Мо Жань не собирался читать, но она упала лицевой стороной вверх, так, что можно было рассмотреть иероглифы. И почерк оказался таким знакомым… как завороженный, парень поднял ее и как следует рассмотрел. И внезапно его сердце пропустило удар.       Этого… просто не может быть. Нет…       Он знал этот почерк. Каждую неровность, каждый росчерк черной ручки, ведь это он выводил эти строки глубокой ночью, сгорая от стыда. Это была его записка, та самая, пропавшая после Нового года! Это Мо Жань ее написал!       Все самое сокровенное, самое постыдное, самое нежное и одновременно греховное, что прятал в своем сердце семнадцатилетний ученик, влюбленный в своего учителя, было здесь.       «Если бы ты только знал, как сильно я люблю тебя».       «Но вместе с тем я думаю о тебе совершенно ужасные вещи».       «Я испорчен до самых костей»…       «…умру, если ты не станешь моим…»       На несколько секунд в комнате стало оглушительно тихо. Мо Жань перестал слышать вообще все — шум машин за окном, шелест занавесок, даже собственное дыхание.       Остались только эти строки. Его собственные слова, от которых сейчас было так стыдно, что Мо Жань даже не осмелился перечитать записку полностью — слишком хорошо знал ее содержание.       Как… как она вообще… попала к Чу Ваньнину? И главное — почему он хранил ее столько лет?..       Трясущимися руками Мо Жань сложил записку и аккуратно спрятал ее обратно в дневник, после чего поставил блокнот на полку. Его ноги дрожали, сердце колотилось так сильно, что в висках пульсировало, а в голове зашумело.       Он перевел растерянный взгляд на Чу Ваньнина. Тот по-прежнему лежал без сознания, прерывисто дыша в полутьме комнаты. Совсем не подозревал о том, что только что произошло…       Еще совсем недавно, когда они гуляли по набережной Вайтань и смотрели на закатное солнце, отражающееся в зеркальной поверхности воды, Мо Жань хотел признаться ему, что все эти годы ждал его. Что правда пытался жить дальше, знакомился с другими людьми, работал и обманывал себя, будто давно отпустил прошлое, но стоило Чу Ваньнину вернуться, как Мо Жань сразу же потерял голову от чувств.       Он-то думал, что Чу Ваньнин не знает. А оказалось…       Оказалось, что учитель уже больше пяти лет хранил у себя его признание.       Он всегда знал, что Мо Жань влюблен в него.       Знал, и… все равно ушел, бросил его. Почему?..       В груди стало так больно, что Мо Жань невольно согнулся, опираясь ладонью о край кровати. В его голове роились тысячи мыслей, одна страшнее другой. Может, Чу Ваньнин ушел, потому что испугался его чувств? Может, ему было противно? Может, все эти годы он хранил эту проклятую бесстыдную записку вовсе не потому, что дорожил ею, а потому что не мог забыть унижение, которое испытал в тот момент, когда прочитал ее?       Что же… теперь делать? Как понять?..       Мо Жань закрыл глаза и тихо, судорожно выдохнул. Он не должен подавать виду о том, что узнал сегодня. Так будет лучше. Он не знал, как вообще умудрился не отвратить от себя Чу Ваньнина окончательно, ведь он уже столько раз попадал в неловкие и двусмысленные ситуации, а тут еще и записка…       Парень осторожно сел рядом с Чу Ваньнином и долго смотрел на его лицо. Все-таки даже сейчас, измученный болезнью, с влажными от жара ресницами и спутанными волосами, учитель казался ему самым красивым человеком на свете. Мо Жань медленно поднял руку и снова бережно убрал непослушную прядь волос с его лба.       — Учитель… — тихо позвал он. Голос почему-то дрожал. — Ваньнин…       Ответа не было. Мо Жань невесело улыбнулся, наклонился чуть ближе и почти шепотом произнес:       — Золотце.       Помолчал мгновение.       — Прости меня. Ты не должен был этого видеть… я не хотел, чтобы ты узнал об этом вот так. Знаю, я испорченный, недостойный. Но я… правда так сильно люблю тебя. С тех пор, как снова увидел тебя, больше ни на кого не смотрел. Я буду послушным, учитель. Если не хочешь, я больше не стану пытаться. Если не любишь меня… я постараюсь принять и это. Только, пожалуйста…       В горле встал ком.       — Пожалуйста, не бросай меня больше. Ты ведь останешься, правда?..       Именно в этот момент ресницы Чу Ваньнина вдруг дрогнули.       — Учитель?..       Чу Ваньнин медленно открыл влажные глаза. Взгляд у него был мутный, расфокусированный, словно он до сих пор находился где-то между сном и горячечным бредом. Он смотрел прямо на Мо Жаня, но как будто все равно не до конца понимал, кто сейчас перед ним.       Мо Жань даже перестал дышать. В глазах внезапно защипало.       Чу Ваньнин медленно поднял руку. Это движение вышло слабым, обессиленным. Его пальцы очень мягко коснулись волос Мо Жаня. Он долго смотрел на них, будто пытался что-то вспомнить.       — Волосы… — хрипло прошептал Чу Ваньнин.       — А? — растерянно моргнул Мо Жань.       Пальцы Чу Ваньнина едва заметно дрогнули, он нежно зарылся ими в челку парня.       — …Отросли.       Сердце Мо Жаня остановилось на мгновение, а потом пустилось вскачь. Он грустно улыбнулся и, приподняв голову, прижался щекой к горячей ладони учителя, приластился к ней.       — Прошло пять лет, Ваньнин, — тихо ответил он. — Конечно, они отросли. Я и сам уже давно вырос.       — …Пять лет?.. — очень тихо переспросил Чу Ваньнин.       В его голосе было столько растерянности. Мо Жань чуть склонил голову, пытаясь поймать взгляд учителя. Между их лицами оставалось не больше нескольких сантиметров.       Чу Ваньнин смотрел на него так странно и неверяще, будто и впрямь никак не мог совместить в своей голове сразу двух Мо Жаней — семнадцатилетнего мальчишку и взрослого мужчину перед собой. Его ресницы задрожали, дыхание стало чуть глубже и тише. В какой-то момент Чу Ваньнину, кажется, удалось сосредоточиться и заглянуть прямо в глаза Мо Жаня.       А потом…       Учитель внезапно подался чуть вперед…       Чтобы… коснуться… своими губами губ Мо Жаня.       Коснуться губами.       Мо Жань распахнул глаза. Все его тело прошил трепет, пальцы непроизвольно сжали край одеяла.       Что… что только что?..       В ушах зашумела кровь, сердце заколотилось уже где-то у самого горла, тело задрожало от напряжения. Мо Жань даже не мог вдохнуть.       Все пять лет ожидания, тоски, бессонных ночей, все мысли и невозможные желания, которые он столько времени давил в себе, обрушились на него в эту секунду.       Чу Ваньнин только что… поцеловал его.       Невозможно…       Мо Жань столько раз представлял этот момент в своих самых бесстыдных, самых нежных и отчаянных фантазиях, но реальность оказалась прекраснее всего, что он мог вообразить. Губы Чу Ваньнина были именно такими, как в мечтах Мо Жаня: мягкими, чуть влажными. И этот слабый запах лекарств, жар дыхания…       Все было реальным.       Чу Ваньнин всего лишь коснулся уголка его рта, не размыкая губ, это касание вышло невинным и мимолетным, длилось всего секунду, но даже так у Мо Жаня все потемнело перед глазами от ощущения абсолютного, безграничного счастья.       А в следующее мгновение Чу Ваньнин упал обратно на подушку, словно этот поцелуй… нет, это прикосновение… лишило его последних сил.       Несколько секунд Мо Жань сидел неподвижно. Потом его пальцы сами собой коснулись уголка губ, где только что были губы его учителя.       — Чу… Ваньнин… — ошеломленно произнес он. Прозвучало так жалко, что Мо Жань даже не узнал собственный голос. — Чу Ваньнин! — уже громче позвал парень, склоняясь к учителю. — Пожалуйста… открой глаза, посмотри на меня! Ты можешь… можешь сделать это снова?..       Но Чу Ваньнин не реагировал. Его дыхание стало тяжелее, на лбу снова выступила испарина, а тело начало слегка дрожать.       — Блять…       Мо Жань прикрыл глаза и резко выдохнул через нос, пытаясь хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце.       Что это только что было? Чу Ваньнин действительно поцеловал его?.. Осознанно? Случайно? Может, Мо Жаню просто померещилось из-за усталости и бессонной ночи?       Чу Ваньнин ведь не мог… правда?       Не мог же он…       Но тогда почему хранил ту записку? Почему сейчас потянулся к нему?       Означало ли это, что Чу Ваньнин тоже… тоже любит его?       Несколько минут спустя насильно взяв себя в руки, Мо Жань осторожно поправил одеяло, выключил свет и лег позади Чу Ваньнина. Он придвинулся ближе и очень бережно обнял его со спины, прижимая к себе так, словно пытался защитить от всего мира, согревая его своим телом. Тело Чу Ваньнина дрожало от температуры, он был таким непривычно хрупким и слабым в его руках.       Мо Жань зарылся носом в его волосы и тихо прошептал:       — Чу Ваньнин… я позабочусь о тебе.       Всю оставшуюся ночь он так и не сомкнул глаз, внимательно наблюдая за состоянием учителя, периодически давая ему лекарства и сбивая температуру.