Когда рушатся стены

Гомофобия. Отношение к «инакости» на борту было разным. Кто-то смотрел спокойно. Кто-то — с равнодушием. А кто-то — с неприязнью, глухой и укоренившейся. Он относился к последним. Он ненавидел. Не открыто — но последовательно, сдержанно, хищно. В его взгляде таилась та самая тяжёлая тень, которую невозможно объяснить логикой — только воспитанием. Для него любовь вне «нормы» была грязью, отклонением, и он никогда этого не скрывал. Он почти всегда держался рядом со своей свитой. Олег — тактичный, сдержанный, всегда молча рядом. Умел не видеть того, чего не хотел замечать. Галя — безнадёжно влюблённая в Него, цеплявшаяся за каждый жест, каждый взгляд. Спедак — игнорировал почти всех, кроме своей команды. Он как будто жил в отдельном слое реальности. Остальные члены экипажа не разделяли Его взглядов. Многие относились к ориентации как к делу сугубо личному. Как однажды сказала Флора, философствуя после пары рюмок:  «Если человек любит — какая к чёрту разница, какого он пола? Главное — кто он по сути». Она тогда говорила долго и с чувством, и почти все слушали с уважением… Почти.   И всё же именно из-за этого спокойного отношения Чюпеп однажды оказался в неудобном положении. 

***

Это случилось вечером, когда команда собралась в столовой отметить день рождения Человека. Атмосфера была тёплой, почти домашней — музыка фоном, кто-то принёс торт, кто-то — дешёвый спирт из корабельных запасов. Разговоры, смех, шутки… Всё шло легко, пока кто-то не предложил сыграть в «правду или действие». Чюпеп немного перебрал. Он смеялся слишком громко, улыбался слишком широко. А когда до него дошёл круг, и голос задал вопрос — «С кем у тебя был первый поцелуй?» — он не задумался. Он был пьян, искренен, и не считал нужным врать.   — С парнем, — ответил он, глядя прямо перед собой. Тишина. Словно кто-то резко убавил громкость в помещении. Только звуки вентиляции и лёгкий звон стаканов. Особенно ощутимой была реакция свиты — лицами перекосило, будто кто-то им плеснул в лицо кипятком. Он смотрел на Чюпепа с отвращением, не скрывая эмоций. В его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия — только холодная резкая граница: «свой» и «не свой». Чюпеп сглотнул, прокашлялся, сделал вид, будто ничего не произошло. Щёки горели, но голос был спокоен: — Ладно. Вопрос дальше. Человек, правда или действие? И жизнь пошла дальше. Но с тех пор взгляды изменились. Не все — но нужные. И Чюпеп это чувствовал. С тех пор он будто получил молчаливое разрешение — не нападать открыто, но проверять границы. Подкалывать, язвить, бросать фразы так, чтобы можно было прикинуться, будто это всего лишь шутка. Чюпеп молчал. Как всегда. Он молчал хорошо. Однажды, когда Чупа подошёл к Флоре, прося помочь с проводами, та улыбнулась и уже было собралась в техотсек, как раздался его голос — ленивый, громкий: — А что ты её просишь? Пусть Чюпеп сделает. Он же у нас по радужной части, как раз с проводами совпадает. Смех от Гали и Олега прозвучал мгновенно. Спедак отвёл глаза. Флора нахмурилась, но ничего не сказала. А Чюпеп просто развернулся и ушёл, не произнеся ни слова. Только сжал пальцы до боли. В третий раз за день. Позже, когда Чюпеп случайно задел плечом его в коридоре, тот будто ждал этого повода: — Осторожнее, Бабочка. Я понимаю, ты к теплу тянешься, но я не твой тип. Увы, — усмехнулся он с видом победителя. Чюпеп не ответил. Он даже не остановился. И ещё — в столовой, когда Флора в шутку сказала, что корабль — это одна большая семья, он хмыкнул и бросил: — Если и семья, то с такими, как Чюпеп, она, боюсь, давно бы распалась. Или сгорела от внутреннего стыда. На этот раз Человек резко поставил чашку на стол. Флора посмотрела на него уже не просто недовольно, а с отвращением. Но он только пожал плечами, как будто сказал что-то вполне нормальное. И всё это капало. Медленно, капля за каплей. И Чюпеп знал: либо однажды он сорвётся, либо кто-то сорвётся за него. На этот раз всё случилось в складе. Команда занималась разгрузкой контейнеров с новой партией запчастей, прибывшей с орбитальной станции. Пыль, шум, натужные переговоры через гарнитуру — все работали молча, без лишних слов. Чюпеп сгибался над ящиками, крепил разгрузочные тросы, когда рядом проскользнул Он. — Осторожнее, Чюпеп. С такими тонкими пальцами, может, тебе не работать, а кружево вышивать? Или, хотя бы, в артисты — туда, где чувствуют, страдают и носят рубашки на выпуск, — произнёс он без улыбки, но с тем самым тоном: насмешливым и точным. Смех снова — Галя даже захлопала себя по коленям, Олег что-то шепнул Спедаку, тот сделал вид, что не слышит. Флора сжала челюсти, но промолчала. Чюпеп поднял голову. Не сразу. Медленно. Глаза его были тёмные, спокойные — но спокойствие это было не прощением, а пределом. Он шагнул ближе, глядя прямо на него, и голос прозвучал хрипловато, но твёрдо: — А меня, между прочим, хотя бы любили. По-настоящему. Не из жалости. Не за маску. Не втихаря. Он выпрямился, бросил взгляд на тех, кто ещё смеялся, — и пошёл прочь, не оборачиваясь. Плечи напряжены, шаг ровный. Он не хлопал дверью. Но хлопала тишина за ним. А он — остался стоять на месте. Молчал. Команда снова глянула в его сторону, и никто не улыбался. Даже Галя. Только Олег посмотрел ему в глаза чуть дольше обычного. А потом отвернулся.

***

— Сегодня ты не в духе, милый. Он сидел один — на борту было тихо, даже вентиляция казалась глуше обычного. Он смотрел в стену, в самую середину металлической панели, и размышлял. Он ведь поступал правильно. Конечно правильно. Чюпеп — из «этих». Из тех, кого нельзя принимать. Против природы. Против этики. Против… Он сам не знал уже чего, но знал — «против». Таких не любят. Таких надо изолировать. А лучше — за борт. Жёстко, но честно. Из раздумий его вывел голос. Он поднял глаза. Перед ним стояла Галя. Она села рядом, не спеша, легко обняла его одной рукой за плечо. — Обычный — ответил он без эмоций. Галя хмыкнула, уселась к нему на колени и потянулась к губам. Он позволил. Поцелуй был — как ритуал, не больше. Он отвечал, но вяло. Не так, как раньше. Где же та страсть? Та безудержная жадность, с которой он целовал её в первое время? Что изменилось? Он чувствовал губы, тепло, мягкость — и пустоту. Он не знал, из-за чего это, а может и знал.