Ястреб

Все умирают.  Он уяснил это еще до того, как кончил курсы политологии и фундаментальной теории магии - каждый член партии должен был быть подкован - еще до того, как партия выпустила его в большой мир.  Все умирают - он видел это собственными глазами, как партия избавлялась и браковала кадры, как расщедривалась и выбрасывала тех, кто когда-то умер бы за ее идеалы.  Еще до того, как для него стали рассекречивать первые уровни знаний партии - и рассекречивали их поэтапно, он уяснил, что неправильных вопросов лучше не задавать. Лучше вообще не задавать вопросы или задавать правильные - он больше молчал и слушал, чем говорил и предлагал.  Говорить он научился после, это пришло после первых курсов политологии. Как только он вник, что политология - очень простая наука, работающая по своим законам, ему, с грузом и багажом знаний от партии, вмиг перестало быть сложно.  Он значился на большой арене после выпуска и во время первых шагов как неоконсерватор - такой курс определила партия, она же создала расширенный филиал, что-то для народа, чтобы ему было от чего выступать, чтобы имелось что-то, привлекательное для масс.  Все подвластно, когда обнаруживаешь, что в этом нет ничего сложного.  Ораторское слово полилось из него, как если бы он всегда выступал на большой арене или поднаторел в дебатах, хотя он на самом деле поднаторел в дебатах, ведь партия обеспечила ему эту возможность.  Сколько он себя помнил, была партия. Вокруг была партия. Он вырос среди подземных лабораторий, моргающих, бьющих в глаза ламп, зловещих планов, уровней информации, к которой ему постепенно обеспечивался доступ, привык к людям в форме, ходящим, заложив за спину руку, к обсуждениям и холодным лицам.  Он слушал и запоминал - и учился задавать правильные вопросы. Он задал много правильных вопросов за эти годы - это помогло ему разобраться с тем, как дела обстояли в мире, что от него ждут, какие шаги ему следует предпринимать.  Но он всегда слишком много думал.  Возможно, это не всегда укладывалось в политику партии.  Именно поэтому он научился отличать правильные вопросы от неправильных - это несложно, когда наблюдаешь вокруг и запоминаешь. Немного позже он встретил точно такой же взгляд и похожее выражение на другом лице - ровно в тот момент, когда Джин Лайтмер впервые посмотрела ему глаза в глаза, очнувшись и найдя себя в новом мире.  Тогда он уже во всем поднаторел настолько, что со своими мог молчать и изъясняться только по существу дела. Похожее творение, она его поняла, и пусть Джин была первая, бракованная версия, все же он видел в ней сестру по несчастью, а не только биологическую сестру.  Но это после.  А еще в старом мире, когда за окнами служебных машин проносился старый, такой наполненный жизнью Магикс, он, слегка прислонившись к темному, холодному стеклу, размышлял, пока они неслись на очередное заседание, встречу, мчались по делам партии.  Настоящая политика творилась в коридорах ниже, а то, что на виду, лишь красивая, упорядоченная ширма.  Он думал и размышлял: что, если их планы обернутся не так, как они рисуют. Он размышлял: что повлекут радикальные изменения мира. Не все радужно и прекрасно - он хорошо это извлек, вопрос лишь в том, какие проблемы следует замалчивать, а какие - выводить на обозрение.  Еще помня старый Магикс, он хорошо видел разницу с тем, что притаилось в новом мире. Так, словно они убрали саму жизнь, погасив ее, заменив на нечто несуразно новое.  Иногда хорошо помнить, что было до, чтобы достаточно прогнозировать изменения.  Когда убрали Харриша, Аарон единственный прислушался к его словам. Он знал, что выступление Рейгана Харриша относилось к разряду неправильных вопросов - к тому, за что в партии убивали. Поэтому Аарон безлико молчал, но фиксировал в голове каждую интонацию и изменение. Рейган Харриш был слишком оживлен - это задело его полностью. Значит, проблема была веская и стоила значимого решения. Аарон запоминал, пока Рейгана вели на казнь, пока от него избавились, и медленно намечал в голове курс собственных действий. Но это после.  До этого Аарон не раз спрашивал себя, куда они придут, если у них все получится.  Тогда, несясь в темных служебных автомобилях, он смотрел на огни города, в котором вырос, в его подземных пластах и ярком свете бесконечных лабораторий, и думал о своей биологической матери, которой уже нет в живых.  Вторая бодро вышагивала по коридорам, и Аарон регулярно ее видел, быть произведенным от нее считалось честью. Ему достались хорошие гены.  Но еще до того, как все это случилось, Аарон помнил - и это воспоминание пронеслось с ним на всю жизнь - что когда-то у него были эмоции. В смысле, как у всех них. Даже у самых ледяных и закрытых, молчаливо неподвижных членов партии они были. Просто они хорошо себя контролировали.  Когда-то - лет примерно до двенадцати - и сам Аарон испытывал нечто подобное. Потом ему расширили предел.  Нельзя взять на себя то, что тебе просто не под силам, нельзя расширить одно, не потеряв при этом другое. Каждое из четырех начал занимает строго свое отведенное место. Пытаешься расширить одно - что ж, что-то другое съедается. Расширенный магический предел съел часть физического, духовного и разумного.  Как видимо, что-то коснулось тех областей, которые регулировали эмоции. Аарон сходил с ума - но больше он не сходил.  Он мало помнил, как должно ощущаться это на самом деле, просто помнил, что раньше смотрел на мир по-другому. Но теперь это виделось смазанно.  Эмоции и нормальное, человеческое восприятие запомнились ему чем-то тревожащим, мечущимся туда-сюда. Аарон видел, как люди повсюду вокруг него проявляли эмоции, видел, как ни намека на то, о чем они думают, не отражалось на лицах высокопоставленных членов партии, и все же разница между тем, чтобы хорошо контролировать, и не помнить, а что же это такое, была значительна.  Он знал. Просто не у кого было еще спросить, Харриет О’Гвен была мертва, а остальные агенты высочайшего назначения не очень-то делились на разговор.  Аарон много думал - и мысли стали чем-то привычным, скользившим по голове, как заторможенная, тусклая пленка. Когда-то - помнил он - было не так, но когда-то - это было слабже, рискованнее и сильнее могло привести его к краху.  Раньше им двигал глубоко потаенный страх, когда он слишком хорошо понял разницу между правильными и неправильными вопросами и уяснил, что неправильные задавать не стоит. Страх ушел, когда только расширенный предел встал на место. Страх ушел - как и любая яркость.  Аарон Уилсон видел теперь все тускло. Он плавно перемещался по собственному сознанию, смотрел на мир через пленку или закрытое стекло служебных автомобилей. Над его головой светило солнце, с ним говорили люди, Аарон видел огни Магикса - но это, может, единственное, что давало ему яркость.  Яркую мощь он действительно чувствовал. Чувствовал и даже приветствовал, как приветствуешь врага, раскланиваясь перед ним в приветственных реверансах. Хищники друг друга оценивают, и Аарон Уилсон оценивал Магикс. Город в долгу не остался.  Магия. Собственная сила шла теперь за ним по пятам, и она давила на людей, и они перед ней разбегались, и Уилсон это видел, и внутри него разбегалось равнодушное ничего - он не испытывал ни раздражения, ни торжества.  Он давил силой - и люди пятились перед ним, рычали, как загнанная добыча в клетку, гнули головы, выпускали когти в последней, смертельной агонии.  Его взгляд подмечал их, жавшихся и поджимающихся, готовых убегать от неведомой опасности. Их магия раньше них оценивала силу, до того как разум соображал, интуиция уже вопила: надо бежать.  Он утерял такое умение. Внутри него ничего не предупреждало, что это опасно, опасность следовало держать в уме. Он постоянно оценивал риски и спрашивал себя: правильно ли они поступили. Он больше молчал, чем говорил, потому что молчание может намного больше, чем самые яростные восклицания. От всего сердца.  Сердца у него не было. Но были знания и воспоминания о мальчике, которому еще не расширили предел, но который весь сжимался, зная, что от него требуется. Который рано понял, что не задавай неправильных вопросов.  Именно исходя из этого, Аарон и строил свою дальнейшую линию поведения. Он больше молчал и слушал, чем предлагал и говорил. Мысли стали его лучшим другом, и пусть значительно позже Аарон научился предлагать и говорить, блестяще освоил ораторское искусство, мысли - мысли стали его постоянным спутником.  Мысли постоянно бродили в его голове, и мысли не раз спасали ему жизнь - там, где другие так просто ее теряли.  Правильность и разумность.